Текст книги "Дом возле больницы"

Автор книги: Валя Стиблова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

– Ты еще не одета? – сердится Ирена. – Опоздаем ведь!

Павла опускается на Витину постель и вполголоса спрашивает:

– Ирена, ты с Витей занималась?

– Время мне некуда девать, да? Пусть скажет, что непонятно, завтра я ей все объясню, – отвечает Ирена и нетерпеливо добавляет: – Давай же скорей, к началу не успеем!

Павла сжимает Витину руку и тихо говорит:

– Не пойду я. Мы с Витей физику будем учить.

Ирена сначала удивленно поворачивается, а потом взрывается:

– Это ты мне назло все хочешь испортить! Как будто не знаешь, как мне в театр хотелось! Ишь благодетельницу из себя строит.

Тут робко вступает Витя:

– Иди, Павла, а то билет пропадет.

Павла закидывает ногу на ногу и терпеливо объясняет:

– Нет, девчонки! Я сама по физике ни бум-бум! А в театр никакой охоты нет идти. Одеваться лень, и все тебе тут. Вите читать запретили, вот мы и будем вместе повторять. Ты, Ирена, и одна прекрасно время проведешь, я не сомневаюсь.

– Да уж как-нибудь… – Ирена сердито нахлобучивает на голову меховую шапку, кидает в сумочку все необходимое и, схватив перчатки, вылетает из комнаты.

Витя облегченно вздыхает.

– Ну, где твоя физика? – говорит Павла нарочито громко, пытаясь скрыть, что немножко гордится собой.

Она открывает шкаф, чтобы взять учебник. Верхние полки беспорядочно набиты бельем, самая нижняя – полупустая, порядок здесь идеальный. Сердце у Павлы сжимается, она закрывает шкаф и некоторое время не говорит ни слова, потому что многое для нее сейчас прояснилось.

Так они начали заниматься вместе. Павла все так же дружна с Иреной, но стоило Ирене как-то бросить, что «толку из этой Витьки все равно не будет», как Павла резко оборвала ее: «Помалкивай лучше! Тебя просили шефствовать, значит, я за тебя работаю».

Когда Ирена уходит, Витя откладывает в сторону учебник, чтобы поболтать со своей второй соседкой, Верой. В последнее время Вите здорово от нее достается:

– Свихнешься ты скоро со своей зубрежкой!

Вера ругает Витю, но на лице с чуть раскосыми глазами написана материнская забота. Застав недавно Витю за ночным чтением с фонариком, Вера теперь каждый день распекает ее:

– Нет, скажи, чего ради ты портишь глаза? Ради фифы этой, которая из себя медсестру строит? Ну, взяла бы у меня лампу, раз уж тебе приспичило по ночам зубрить! Посмотри на себя! Совсем скелет! А ведь опять похудела! Надеешься своими ночными бдениями в гении пробиться?

Лежа в постели, Витя виновато молчит и только косится на подругу. Ей приятна Верина опека, и поток упреков она выслушивает не без удовольствия.

– Подожди, дай только отметки исправить, тогда все будет по-другому!

К концу первого полугодия Витя подтянулась почти по всем предметам. Правда, по физике все-таки двойка, но до лета еще есть время. По анатомии пан Рыба вывел ей тройку. Он прямо-таки кипел на педсовете:

– Анатомию она знает лучше всех в классе! Просто несправедливо выводить за полугодие среднюю оценку. И по чешскому у нее тройка, и по математике, и по химии, и по физиологии. Но каким трудом они заработаны!

Кому, как не классному руководителю, знать, сколько положено сил на эти тройки. Пани Чапова гладит Витю по голове и при всех говорит:

– У тебя сильная воля, девочка, если захочешь – добьешься!

Витя сияет. Павла хлопает ее по плечу и одобрительно улыбается, а Ирена с завистью поворачивается к Ярмиле Сватковой: и чего они с ней носятся, с Витькой этой…

Витя чувствует усталость, как после трудного поединка. Вернувшись в комнату, она складывает все необходимое в сумку, взятую у Лиды: на зимние каникулы решено поехать домой.

– Может, лучше остаться в Праге? – пытается отговорить ее Лида. – В театр бы сходили, отдохнули бы немножко.

– Нет-нет, – не поддается Витя на уговоры. – Вместо театра лучше Властику машинку купить. На скором дорого, поеду обычным поездом. Должна же я папе отметки показать!

Знала бы Витя!

Дома никаких восторгов не высказали. Перед ужином отец раскрывает на столе табель:

– Даже двойка? – скребет он в затылке. – А троек-то сколько!.. Ты думаешь, стоит дальше учиться?

Мачеха вообще не говорит ни слова. Витя опускает глаза, радостный свет в них гаснет. За ужином она рассказывает о Праге, боясь, что кто-нибудь произнесет решительное слово, и чувствует себя здесь совершенно чужой. Когда мачеха уходит укладывать малыша, отец опускает на стол большие кулаки вытянутых рук:

– Ты должна учиться как следует, – говорит он непривычно мягко, – это нам дорого обходится.

У Вити к горлу подкатывается комок. Где уж тут рассказывать, как сидела она над учебниками до поздней ночи, чего стоили ей эти тройки! Вдруг отец расценит это как упрек – мол, не давали ей дома учиться. В душе Витя убеждена: он еще увидит, на что дочь способна, пусть полгодика потерпит. Взять бы да высказать ему все это, но не хватает духу. Витя гладит отца по руке, и они улыбаются друг другу.

Сегодня Витя ночует на кухне, на тюфяке. В комнате ее кровати больше нет – видно, не слишком-то ее ждали. Ей никак не спится. Из-под прикрытых век Витя следит, как прыгает на стене тень мачехи, замачивающей белье. Лампу с одной стороны завесили, чтобы свет не мешал Вите спать. Приходит отец, садится на лавку у печи и говорит что-то, заглушаемое плеском воды. Оба думают, что Витя уже уснула.

– Дурацкая идея это медучилище, – гнет свое мачеха. – Не тянет она, ясное дело. А ведь все еще впереди.

Хрустнув по старой привычке пальцами, отец задумчиво отвечает:

– Посмотрим. Может, обвыкнет. Трудно ей…

Мачеха зло швырнула мокрое белье.

– А денег-то сколько уходит каждый месяц! Я думала накопить немного. Весной строиться хотели. На Властике все горит… Нет, не верю я, что она подтянется. Куда там, только денежки тю-тю!

В баке на плите кипит вода. Витя, засыпая, не разберет, то ли громкое бульканье кипятка, то ли непреклонный голос мачехи заглушает голос отца. Натянув одеяло по самые уши, она шумно поворачивается на бок. Все затихает.

Утром отец уходит на работу. В Прагу только завтра, а как хорошо было бы прямо сейчас собрать вещи, махнуть в общежитие, засесть за книжки. Властик то и дело дергает Витю за волосы и без конца хвастается машинкой, привезенной ему из Праги. Окна разукрашены инеем. На полях лежит голубоватая снежная перина, прихваченная сверху морозом.

Мачеха трет белье о стиральную доску и рассказывает Вите о последних деревенских событиях. Время от времени она останавливается, чтобы утереть со лба пот. Витя скоренько закатывает рукава и берется отжимать белье. Воздух в кухне пропитывается едким мыльным паром.

– Слушай, Витя, – вдруг начинает мачеха, намыливая воротник рубашки, – не нравится папе учеба-то твоя…

– Почему? – В глазах Вити вопрос, но не тревога.

– Почему? – Мачеха полощет рубашку и снова трет ее куском мыла. – Наверное, хочет, чтоб ты дома жила. Скучает, я по нему вижу.

Какую-то долю секунды Витя не верит ни единому ее слову, потом отводит в сторону глаза, полные теперь беспокойства и страха. Руки, недоделав работы, замирают. Мачеха понимает, что начала не с того.

– Понимаешь, – доверительно шепчет она, – папа в последнее время совсем извелся. Расходов было много. Ты же знаешь, мы на пристройку копим. На тебя вон сколько денег уходит, а на льготы ты права не имеешь.

Опомнившись, Витя выкручивает рубашку, тонкий голосок чуть дрожит:

– Он мне ничего не говорил…

Мачеха с грохотом трет белье о доску, мыльные пузыри так и летят во все стороны. Увидев, что ее слова произвели впечатление на Витю, она выдерживает паузу, а потом начинает более решительно:

– Пойми, девочка, нам сейчас туго приходится. Раньше я больше шить успевала, а теперь Властик разве даст! Мы ведь и ванну хотели оборудовать, и стиральную машину купить, у меня бы тогда время выкроилось. Трудно нам, Витенька, каждый месяц за тебя такие деньги платить.

– Да я вам потом за все отплачу, мама, – с надеждой говорит Витя еле слышно, но мачеха только смеется в ответ:

– Отплатишь! О господи, да у тебя еще целых три года учебы впереди! А потом получишь свои гроши и хорошо, если сама себя прокормить сможешь.

– Я понимаю, но все-таки… – Витя никак не сообразит, к чему клонит мачеха.

– Я Лиде прямо говорила, что тебе сейчас не до училища, – откровенничает мачеха. – И папа так считает. Жила бы ты дома, и расходов было бы меньше.

– Почему вы мне раньше об этом не говорили? – упрекает ее вконец убитая Витя. – И папа… даже ни слова…

– Не будь дурочкой, – шипит мачеха и ожесточенно трет белье о доску. – Никогда он тебе не скажет, и ты ему не рассказывай, о чем мы тут с тобой толковали. Он ведь если и жалуется, то только мне. Боится, что будут говорить: это все мачеха виновата! Так вот, чтобы ты знала, – она разгибает затекшую спину, – он первый был против училища!

– Правда? – глотает слезы Витя.

– Что ж я, врать тебе буду? – победно гремит доска. – Ничего-то ты, милая моя, не видишь, не знаешь. В общем, мы оба молчали, старались помочь, как могли. Ты же знаешь, я тебя как родную люблю…

– Как же мне теперь быть? – жалобно спрашивает Витя и, тихо отложив в сторону белье, присаживается на краешке стула.

– А вот как… – принимается наставлять мачеха. – Скажешь отцу, что учиться больше не хочешь. Табель у тебя неважнецкий, его это не удивит. Вот увидишь, Витечка, как он обрадуется. Да у него сразу гора с плеч! – Она старается улыбаться как можно приветливее, потому что знает: ради отца Витя готова на все.

Наконец-то мачеха подобрала нужный ключик. Но Витя больше не в состоянии ничего слушать. Бросить училище, уехать из Праги, вернуться сюда? Она чувствует, как слезы жгут глаза и весь мир рушится.

– Бибика, бибика! – кричит Властик и машинкой стучит по Витиным коленям.

Она прижимает к себе светлую головку малыша и глядит в окно. Пар в комнате и туман слез превращают его в размытый квадрат.

– Ты девочка умелая, шить сможешь, – продолжает мачеха, пользуясь Витиным молчанием. Вдруг, бросив стирку, она подходит к ней и смотрит прямо в глаза: – Не вздумай только папе рассказать о нашем разговоре. Он на меня рассердится. Тебя ведь жалел, поэтому о деньгах ничего не говорил. Скажи, так-то и так, сама, мол, решила.

Витя встает, поднимает на мачеху отрешенные глаза. Внезапно всхлипнув, выбегает за дверь. В маленькой комнате, где раньше стояла ее кровать, она утыкается лбом в стену. Так вот, оказывается, в чем все дело! Денег не хватает! Папа измучился, а ничего ей не сказал. Придется, видно, бросать училище. Плечи сотрясаются от беззвучных рыданий, но никакого облегчения слезы не приносят.

Вечером Витя как ни в чем не бывало сидит в кухне. Властик не дает ей покоя, но она отвечает ему грустной улыбкой. Мачеха ходит на цыпочках, крышкой боится стукнуть, слово сказать. Чувствуется, что она вся в напряжении.

Отец приходит раньше обычного, снимает шапку, бросает ее на лавку и трет закоченевшие руки.

– Ну что, Витя, – поворачивается он к дочери. – Небось хочется в Прагу-то? Бр-р! – протягивает он руки над печкой. – Ну и холодина же сегодня!

Решившись, Витя распрямляется. «Чего тянуть, – говорит она себе, – чем скорее, тем лучше».

– Я, папа… я, пожалуй, не поеду…

От ее тихих слов отец столбенеет:

– Да что ты, доченька! – Он подозрительно смотрит на Витю, потом украдкой косится на жену.

Мачеха стоит лицом к плите, плечи застыли в ожидании.

«Решено так решено, – думает Витя. – Отступать поздно».

– Не идет у меня учеба, папа. Чего зря мучиться?

– И когда же это ты решила? – недоверчиво вглядывается отец в ее застывшее лицо.

– Еще в Праге, – врет Витя, зато движения мачехи сразу приобретают уверенность. – Лучше сразу бросить, и так уж сколько сил угробила.

Отец в волнении расхаживает по кухне.

– Но ведь это же глупо! – сердится он. – Раз начала, не бросай это дело. А мы уж тут как-нибудь… – говорит он, поворачиваясь к мачехе. Последние слова звучат менее уверенно, выдавая готовность подчиниться хозяйке дома.

Мачеха стучит мешалкой о край кастрюли.

– Девочка уже взрослая, пусть сама решает.

Витя растерянно моргает, но тут же берет себя в руки. «Если бы папа говорил откровенно, – мелькает у нее в голове, – он был бы рад, что я остаюсь».

– Завтра только за вещами съезжу. Так для всех будет лучше. И у вас забот поуменыпится… – Голос Вити звучит совсем взросло, только мачеха почему-то недовольно поводит плечами.

Весь вечер Витя выслушивает уговоры не бросать училище, мачеха и та старается. Но Витя твердо стоит на своем и молча возится с Властиком.

* * *

Вечером следующего дня в дверь уютной Лидиной квартирки раздается звонок. На пороге – маленькое, сжавшееся в комочек существо.

– Витя? Что-нибудь случилось? – Лида тащит сестренку в комнату. Дома она одна, муж приходит с работы поздно. – Иди сюда, поближе к теплу. Сейчас чай поставлю, а то ты совсем закоченела, – говорит она, а сама с нетерпением ждет, что скажет Витя.

Маленькие, припухшие с мороза руки постепенно наливаются теплом. Витя все никак не может начать, и Лида беспокойно суетится вокруг.

– Рассказывай! Вот пирожок возьми! Малыш, может, ты простыла?

Витя медленно качает головой, неподвижно уставившись в одну точку.

– Может быть, ты все-таки скажешь мне, что произошло?

Вскинув на Лиду глаза, Витя не выдерживает:

– Я пообещала нашим, что не вернусь в училище, дома буду жить. – Глаза у Вити сразу тускнеют.

– Да ты что, чокнулась? – приходит в ужас Лида. – И как тебе только в голову пришло такое наобещать!

Слезы у Вити капают прямо на колени.

– У них денег нет, – всхлипывает она горестно и, уронив в ладони взлохмаченную голову, сотрясается от рыданий.

– Витенька, глупышок ты мой маленький! – нежно гладит сестренку Лида, а сама чуть не плачет. – Зачем же было такое обещать? Ты знаешь, сколько я сил потратила, пока их уговорила? Да эта жадюга только и ждала, когда ты на ее крючок попадешься. Расскажи, как все было, может, уладим.

Но Витя снова качает головой: нет, теперь все кончено навсегда.

– Скажи, тебя папа отговорил? – допытывается Лида.

– Что ты! – подвывает Витя в мокрый рукав.

Лиде не терпится добраться до сути. Она решительно поднимает заплаканное лицо сестры:

– Прекрати реветь. Сейчас Иржи придет, не хватало еще перед ним нюни распускать. – Ласково вытирая слезы с Витиных щек, Лида приказывает сестренке: – А ну, выкладывай все по порядку!

И Витя, всхлипывая, рассказывает, как мачеха говорила ей по секрету, что отец против училища, как жаловалась, что денег не хватает, а из-за Властика она не может подрабатывать шитьем, как убеждала, что они бы много сэкономили, если бы Витя жила дома и училась шить, как предупреждала, чтоб Витя отцу не проговорилась. По Лидиному лицу видно, что она кипит.

– Значит, шить учиться? И не у кого-нибудь, а у нее? – Лида ходит по комнате, в голосе звучат гневные нотки – Значит, папа даже не знает, почему ты так решила?

– Теперь уже поздно. Я, Лида, должна сдержать свое слово. – Витя говорит не очень уверенно: ее вдруг начинают одолевать сомнения: а стоит ли?

– Вот что! – Сестра притягивает Витю к себе и глядит ей прямо в глаза. – Раз ты такая глупышка, я тебе всю объясню.

Витя больше не плачет и, громко высморкавшись, слушает.

– Так вот, малыш-глупыш… – Лида снова ходит по комнате, но уже спокойнее. – Нельзя так без оглядки верить людям. Знаешь, ради чего ты жертвуешь училищем? Чтобы мачехе спокойней жилось. Денег ей надо побольше скопить, вот в чем дело! Ты думаешь, папе от твоего решения легче? Ты ведь ему родная дочь. Да он еще больше изведется, если тебе плохо будет. А ты героя из себя строишь! Думаешь, поступила благородно, обманув отца? А она небось радуется: всех вокруг пальца обвела! – Лида останавливается перед сестрой. – Не волнуйся, денег у них хватает. Только папа наш, Витенька, у нее под каблуком. Нет чтоб самому командовать, во всем на поводу у жены идет. Да ты еще его расстраиваешь!

Витя шмыгает носом:

– Вообще-то мне тоже так показалось. А она заладила одно: «Папа против, папа против». Я и решила, что он мне правду сказать не хочет.

– Вот видишь! А ты его совсем доконала! Да он будет просто счастлив, если ты училище закончишь. А насчет денег будь покойна, не разорятся! Я давно сама себе на хлеб зарабатываю, а папа на фабрике прилично получает.

– Кажется, я маху дала, – доходит наконец до Вити. – Что же теперь делать?

Возвращается с работы Иржи. Лида еще в прихожей делится с ним Витиными бедами. Он тут же принимает решение: Витя пока останется у них. Витя сияющими глазами следит, как Иржи вышагивает по комнате, откидывая со лба светлые волосы. Лида с мужем не согласна:

– Нет, Иржик. – Она ловко нарезает на кусочки мясо и, бросив их на сковородку, ставит на огонь. – Этим горю не поможешь. В общежитии Вите лучше, чем у нас в тесноте. Съезжу-ка я домой, поговорю с ними. Пусть отец правду узнает, хуже не будет.

– Но я же обещала отцу ни слова не говорить, – хнычет Витя при одной мысли о мачехе.

– А я никому ничего не обещала! Папка наш совсем скис, мачеха вертит им, как хочет. Ладно, что-нибудь придумаем!

– И зачем только меня туда понесло! – корит себя Витя, мелко нарезая луковицу. – Совсем все запутала.

– Надо бы завтра поехать, – прикидывает Лида, – в понедельник уже занятия начинаются. А у меня завтра ночное дежурство, – вспоминает она.

– Невезучая я! – сокрушается Витя.

– И главное, поменяться не с кем! Так скоро, да еще суббота! – Тут Лиде приходит спасительная идея: – А если Элишку попросить? Она когда-то обещала свою помощь. Ей вполне можно доверить, через полгода у Элишки диплом в кармане. Будем надеяться, ничего экстренного не произойдет. Прием больных во второй терапии, врач там будет сидеть. Рискнем?

– Все-таки лучше поменяться с кем-нибудь, – волнуется Иржи, – а то неприятность себе наживешь. Может, уговоришь кого?

– Вряд ли. – Лида переворачивает мясо, оно вкусно шипит и издает аппетитный аромат. – Конечно, я рискую, но только ради вот этого чижика, – нежно обнимает она младшую сестренку.

– А я с Элишкой в отделении побуду, – говорит тающая от счастья Витя. – В случае чего договорись с сестрой из второй терапии, пусть нам поможет. Если ты ночным поедешь, то вернешься к половине одиннадцатого.

– Я там долго задерживаться не собираюсь, – решает Лида. – Поговорю – и тут же обратно! В воскресенье вечером буду в Праге.

– Может, лучше мне поехать? – предлагает Иржи, но Лида качает головой:

– Ты уж больно обходительный. А я ей покажу, где раки зимуют, она меня надолго запомнит.

Витя окончательно успокаивается и режет хлеб к ужину.

* * *

Наступает субботний вечер. Лида так и не нашла себе подмену. Пришлось Элишку просить. Элишка обрадовалась, что ей доверили отделение, начистилась, нагладилась. А Витя предупредила в общежитии, что сегодня ночует у сестры. Возлагая на Лиду последнюю надежду, она молит ее на прощание:

– Уж ты попробуй уладить, а? Папе передай, я ему на фабрику напишу, пусть не сердится на меня. А еще скажи, постараюсь побольше заниматься…

– Да не волнуйся ты, все передам, – успокаивает ее сестра и дает Вите с Элишкой последние наставления: —Девочки, на каждый сигнал чтоб пулей в палату! Только бы врач не нагрянул, сегодня доктор Фландерка дежурит, ужас какой придира. В крайнем случае зовите Ольгу из второй терапии. Я ее предупредила, что уезжаю. Да, чуть не забыла… – Лида натягивает перчатки. – В пятьдесят первой лежит очень вредная больная. Балкова ее фамилия. Она меня терпеть не может. Я ее все с постели пытаюсь поднять, а она «не могу» да «не могу». Врач как-то сказал, что Балкова может ходить, не такая уж и тяжелая. Вы постарайтесь ничем не раздражать ее, а то еще подложит она мне свинью.

Именно в эту минуту Верочка, самая молодая обитательница пятьдесят первой палаты, обняв колени, от нечего делать сообщает Балковой:

– Медсестра наша одевается, спешит на поезд. Студентку вместо себя оставляет.

В углу у окна лежит пани Влахова с бледным, осунувшимся лицом. (Всякий раз, идя по коридору, пани Влахова держится за бок и постанывает от боли.) Повернувшись к молоденькой соседке, она бросает на нее выразительный взгляд – молчи, мол! – и громко произносит:

– Толком не знаете, Верушка, а говорите. Может, ей на минутку куда-нибудь выскочить, а вы уж сразу – на поезд!

Поздно! Пани Балкова, оживившись, приподнимается на кровати:

– Ах, она уезжает! Нет, вы только посмотрите! Распустили их здесь. Постойте-ка, сейчас выясним! – С довольной улыбкой она оглядывает соседок по палате и нажимает на кнопку.

Только Лида взялась за ручку двери, собравшись уйти, как раздается сигнал. Именно из той самой, пятьдесят первой, чтоб ей неладно было.

– Ой, а я уже в пальто!

– Беги, на поезд опоздаешь. – Витя выталкивает Лиду за дверь. – И без тебя как-нибудь справимся.

– Девочки, вы не знаете, какая она вреднющая! Ладно, успею. По крайней мере, оставит вас в покое.

Лида на ходу сбрасывает пальто и прямо на платье надевает форменный фартук. Элишка едва успевает закрепить ей на голове чепчик, и Лида несется по коридору, потому что нетерпеливый сигнал повторяется.

Пани Балкова от самой двери мерит медсестру подозрительным взглядом: она сразу заметила Лидины зимние сапожки и темное платье, виднеющееся из-под голубого фартука.

– Сестричка, прошу вас, – ноет она страдальчески, – протрите мне спину камфарой. Во всем теле ломота, ноги просто онемели от лежания. А ночью какие боли! Иной раз и часу не посплю, кто бы знал…

Пани Влахова презрительно отворачивается к стене. Верочка с виноватым видом предлагает Лиде:

– Дайте мазь, я ей натру, не задерживайтесь…

– Как будто сама сестричка не может это сделать, – тянет пани Балкова. – Я вовсе не намерена перетруждать сестру, знаю, работа у нее и так нелегкая, но ведь это ее прямая обязанность, так что нечего тут самовольничать. Я правильно говорю, сестра? – приторно улыбается она и, крякнув, переваливается на бок.

Лида в ужасе влетает в сестринскую.

– Девчонки, ей что-то известно! Иначе она не осмелилась бы просить натереть ей спину, врач-то не назначал. Как быть, а? Сказать, не положено?

– Не надо! – пугается Элишка. – Сделай, как просит. Может, оставит нас в покое. А мы попробуем такси вызвать по телефону.

«Такси? Да это же пятнадцать крон на ветер!» – думает Витя и растерянно хлопает глазами.

– Прямо хоть не езди никуда, – огорчается Лида, выискивая в шкафу баночку с камфарной мазью. Но, увидев застывшую от напряжения Витю, решает: – Не нужно никакого такси, будем надеяться, и так успею.

Прибежав в палату, она молча растирает Балковой спину.

– Хорошо-то как, сразу полегчало! – благодарит ее больная. – Еще между лопатками немного, – просит она, и Лида, стиснув зубы, массирует жирную спину.

– Да-a, морозец сегодня знатный, – ехидно косится пани Балкова на Лидины ноги. – Вы не нальете мне стаканчик воды?

Лида, подскочив к умывальнику, покорно наполняет стакан водой. Пани Балкова кокетливо клонит голову на плечо:

– Это много. Отлейте примерно треть, мне для зубов.

Вырвавшись наконец из палаты, Лида во весь дух бежит в сестринскую, на ходу расстегивая фартук.

– Девочки, уберите в шкаф, – спешно снимает она форму.

Витя с Элишкой наперебой подают ей пальто, шляпу, сумку.

– Останется минутка, звякну с вокзала.

– Беги, опоздаешь! – Витя в отчаянии прижимает к груди руки.

– Умру, а успею! Не паникуй раньше времени. А хоть бы и опоздала, через час обратно вернусь.

– Тогда все пропало… – Витины нервы не выдерживают.

– Подумаешь, утром поедет, ничего страшного, – хочет успокоить ее Элишка, но Витя чуть не плачет:

– Утром поезда подходящего нет. Лиде завтра там надо быть! А в понедельник с утра ей опять на дежурство, да еще главврач обход будет делать.

Минут через пятнадцать после Лидиного ухода звонит телефон. Лида весело кричит в трубку:

– Ну как, молодец я? Попутку поймала, «скорую помощь». Я уже и в вагон успела юркнуть, заняла место в уголке, так что еще и высплюсь.

Витя кружится по комнате, распевая:

– У-у-ехала, у-у-ехала!

Некоторое время в отделении все спокойно. Около одиннадцати раздаются три сигнала с мужской половины. Элишка испуганно бежит в палаты. К счастью, ничего серьезного: одному больному постель сменила, другому воды подала напиться да старенькому дедушке дышалось трудно – подушку выше положила.

Девушки сидят рядом, Витя нарезает салфетки, Элишка вышивает на своем фартуке инициалы. Горит только настольная лампа. Витя сегодня разговорчива как никогда.

– Знаешь, как у Лиды дома хорошо! Иржик прелесть, приглашал меня пожить у них. – Витя сидит на краю кушетки, оперевшись о стену, на детском лице серьезное, сосредоточенное выражение. – А твой как? Он добрый, Элишка?

Элишка неподвижно смотрит перед собой. Вите виден ее улыбчивый профиль с изящным узлом собранных кверху светлых волос.

– Значит, добрый, – не отстает Витя.

– Да, – опускает глаза Элишка и задумчиво добавляет: – Только он не один, понимаешь? Сын у него маленький…

Витя настораживается.

– Тогда брось, брось его, Элишка, – горячо убеждает она Лидину подругу и, помолчав немного, добавляет: – Вдруг ты его не полюбишь, сыночка-то?

Элишка натянуто улыбается:

– А я замуж не собираюсь… – И быстро встает, чтобы выключить стерилизатор со шприцами.

Вот и одиннадцать. Стрелка электрических часов перескакивает, начиная новый круг. «Только бы ничего не случилось до утра!» – мечтают девушки. Витя прислоняет голову к стене, чуть прикрывает веки, и стеклянный шкафчик с медикаментами расплывается перед глазами…

Сигнал! Обе выскакивают в коридор, чтобы посмотреть, какая палата вызывает. Пятьдесят первая! Жалобно переглянувшись с Витей, Элишка надевает фартук:

– Ну, я пошла!

В палате горит свет. Пани Балкова не может скрыть своего злорадства. Ее соседки сочувственно взирают на Элишку: совсем подросток!

– Хм, новая сестра… – не в силах удержаться пани Балкова. – Не могу уснуть, сестричка, – вкрадчиво жалуется она. – Мне прописали какое-то снотворное, но вы-то не знаете, какое именно. – И пани Балкова делает вид, что страшно огорчена.

Элишка улыбается как можно любезнее.

– Сейчас я загляну в историю болезни, пани Балкова, – невзначай называет она ее по фамилии.

Больная, многозначительно хмыкнув в сторону соседок, громко удивляется:

– Вы знаете меня? Чем обязана?

Ничего не ответив, Элишка поворачивается и быстрее ветра летит за лекарством. Вернувшись, протягивает пани Балковой таблетку и стакан воды.

– А где наша сестра? – допытывается та. – Мне бы постель поправить, совсем сбилась!

Элишка приподнимает грузную больную – у той и в мыслях нет приподняться, помочь сестре, – и расправляет простыню:

– Пожалуйста!

Когда Элишка, выключив за собой свет, выходит из палаты, пани Балкова язвительно шипит:

– Видали?! Вертихвостки! Вот будет обход, уж я главного обрадую… – И, не слыша в ответ ни слова поддержки, добавляет многозначительно: – Считаю своим долгом…

Тут пани Влахова не выдерживает:

– Скажите, а что, собственно, произошло? Вам не уделили достаточно внимания? Или, может, вам известна какая-то страшная тайна о наших медсестрах?

– Пока не известна, но я до них доберусь! – угрожающе бросает в темноту пани Балкова. – Как за парнями бегать да на танцульки – это они горазды…

Выслушав Элишку, Витя совсем отчаялась. Она понуро бродит по сестринской и каждые пять минут смотрит на часы:

– Вот увидишь, сейчас опять просигналит…

– Ух и злюка эта Балкова! – жалуется Элишка. – Видела бы ты, как она меня… с головы до ног… Я ей таблетку снотворного дала, может, уснет.

Ночь. Вите совсем не до сна. Она представляет себе самое страшное: главврач обходит ночные посты и вдруг видит ее. «Всех троих чтоб ноги больше не было в больнице!» – сердится он. Внутри у Вити как будто что-то шевелится от страха. Или начинается приступ у больного. Прибегает врач: «Где дежурная сестра?» Или звонит старшая медсестра и требует к телефону Лиду. Ладони у Вити становятся влажными, уши от волнения краснеют.

– Элишка, я до утра, наверное, не выдержу, – хнычет она.

– Помалкивай лучше, пуговица, – храбрится Элишка. – А ну, садись-ка вот сюда и вздремни немножко.

Элишка раскрывает книгу, но Витя не успокаивается:

– И зачем я только Лиду заставила ехать? Вдруг теперь ее с работы выгонят, а заодно и нас с тобой из училища? Что нам тогда делать?

Раздается сигнал. В ночной тиши он гудит как пароходная сирена. У Вити уже сил нет подняться и посмотреть, кто вызывает.

– Опять эта Балка-палка! – негодует Элишка и плетется в пятьдесят первую, как на казнь.

Скорчившись на постели, пани Балкова громко причитает:

– Господи, боль-то какая! Мочи нет терпеть! Врача позовите!

Элишка старается ее успокоить:

– Потерпите, пани Балкова, сейчас я вам болеутоляющее принесу – и все пройдет.

– У вас я ничего не возьму. Неизвестно еще, что вы мне от бессонницы подсунули, совершенно не подействовало, – расходится больная, не желая ничего слушать.

Пани Влахова укоряет ее:

– Вы же все время спали. Знали бы вы, как храпите…

– Это я-то? – У пани Балковой даже дыхание перехватило. – Да как вы смеете! Я от боли шевельнуться не могу! – Она вдруг перестает стонать и говорит сухим, ненавидящим голосом: – Прошу вызвать врача. Имею на это право! Придет врач, тогда и посмотрим.

Элишка бредет по коридору, еле переставляя ноги. Войдя в сестринскую, она садится, беспомощно обхватив голову руками.

– Ну? – с замиранием сердца спрашивает Витя.

Элишка снимает телефонную трубку.

– Доктора ей надо. Куда теперь денешься! Придется звать. Попробуй не позови, тогда уж точно пожалуется.

Вите нечего сказать. Она делает судорожный глоток, в горле совсем пересохло.

– A-а, будь что будет, правда, Витя? – смиряется Элишка и набирает номер.

Трубку сразу снимает Ольга:

– Вторая терапия. Врача? – Голос Ольги слышен даже стоящей рядом с Элишкой Вите. – Он занят с больным. Прийти к вам вместе с ним? Я ему только что помогала, он и так знает, что я не из вашего отделения. Не бойся, Фландерка ничего не заметит, не может же он помнить всех сестер в лицо. Погоди, не вешай трубку! – кричит Ольга. – У вас что-нибудь серьезное? А то ведь доктор устал, не присел еще сегодня…

– Мамочки мои родные! – Элишка продолжает стоять с трубкой в руке, хотя в ней уже давно раздаются гудки. – Сейчас он нам даст жару. Давай-ка, Витя, прячься и носу не кажи: ты вообще не имеешь права здесь находиться. Не бойся, обойдется как-нибудь, – подбадривает она подружку, а заодно и саму себя.

– Да я со страху помру раньше, чем он уйдет отсюда, – хнычет Витя. – Вот, съездила домой на каникулы!

Через некоторое время в отделение приходит доктор Фландерка. Он долго вытирает ноги, отряхивает с воротника снежинки. Веки у него припухли от усталости. Кивком ответив на приветствие, врач тяжело поднимается по лестнице. Элишка плетется за ним, на лбу у нее от волнения выступает испарина.