Текст книги "Темное солнце"

Автор книги: Валерия Вербинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава двадцатая,
в которой хитрость одерживает верх над силой

Главного стража подземелья Диковских звали Адамом. Это был невысокий, спокойный, медлительный и чрезвычайно опасный человек с пытливым взглядом холодных серых глаз и ухом без мочки. Подобно Петру из Познани, он не любил тратить слов попусту и ненавидел, когда его прерывали, особенно во время партии в кости с ксендзом Домбровским, и поэтому, когда их потревожил младший тюремщик, Адам уставился на него с плохо скрываемым раздражением.

– Убийца княгини буянит, – сообщил младший тюремщик. – Никак не можем с ним сладить.

– Иду, – проворчал Адам. – Не мухлюй без меня, отче! – И, опоясавшись на всякий случай мечом, пошел вслед за младшим тюремщиком и стражником, несущим дышащий жаром факел.

Они спустились по ступеням в подземелье, и, еще не войдя в него, Адам своим изощренным слухом уловил удары кулака по двери и брань, которой осыпал их узник.

– Эй, ты! – заорал Адам. – Чего тебе? Удары тотчас прекратились.

– Он мертвый! – взвизгнул мальчишка по другую сторону двери. Адам хорошо помнил его: щуплый юркий звереныш со сломанным носом и рыжими патлами, которому он собственно… ножно (так, кажется?) отвесил несколько хороших пинков, пока нового пленника волокли вниз.

– Кто мертвый? – крикнул Адам, досадливо морщась.

– Рыцарь! – завопил мальчишка. – Он воняет, он совсем протух! Уберите его отсюда!

– Это крестоносец? – в недоумении спросил Адам у своего подручного. – Ты его видел сегодня?

Младший тюремщик наморщил лоб, вспоминая..

– Я отнес ему суп из капусты утром. Кажется, он и впрямь не шевелился.

– Возись теперь с этой падалью, – буркнул Адам и злобно плюнул себе под ноги. – Ладно, ксендз как раз у меня. Чем скорее уберем мертвеца отсюда, тем лучше… Отпирай дверь.

Загремели засовы, дверь сладко зевнула и подалась. Мерцание факела осветило неприглядную внутренность подземелья, стены, покрытые плесенью, и бледное лицо мальчишки. Он молча отступил перед входящими.

– Господи, ну и вонища! – прошипел Адам.

Он, младший тюремщик и стражник с факелом подошли к неподвижной груде, лежавшей в углу, и тут Мадленка впервые разглядела Филибера. Здоровенный малый, заросший до середины щек жидкой курчавой бородой, в плечах – косая сажень, молчал и не подавал признаков жизни.

Адам брезгливо пнул его ногой и зажал нос.

– Протух, а? – радостно загоготал стражник.

– Однажды мы все протухнем, – одернул его Адам. Как и персонаж некоего французского фильма, он тоже считал, что юмор должен идти сверху вниз, а не наоборот. – Ладно. Забираем его.

Мадленка присела на корточки и зачерпнула с пола гореть вонючей жижи. Младший тюремщик возился с цепями. Вот левая рука Филибера де Ланже освободилась, вот спали цепи с правой. Теперь или никогда.

– А-а-а! – заорала Мадленка и метнула горсть дерьма в лицо Адаму.

Видавший виды страж не был готов к такому нападению. Он вскрикнул и попятился, и в это мгновение чудесным образом оживший рыцарь что было силы хватил кулаком в висок младшего тюремщика, и тот свалился замертво. Мадленка бросилась на стражника, выхватила у него факел и ткнула огнем в волосы врага. Стражник загорелся и с дикими криками заметался по подземелью. Адам, протерев глаза, выхватил меч и бросился на Мадленку, но железные пальцы крестоносца стиснули его запястье. Обернувшись на противный хруст, Мадленка впервые в жизни увидела, как один человек только с помощью собственной силы ломает другому кости. Мучения Адама длились недолго: Филибер де Ланже отобрал у него меч.

Воя от боли, Адам упал на колени, и Филибер ударил его мечом по голове с такой силой, что до половины рассек череп. Похоже, гнилая капуста только пошла богатырю-крестоносцу на пользу. Меч застрял в черепе Адама и не желал выниматься, тогда крестоносец поставил одну ногу на плечо тюремщику и с силой оттолкнул его, высвободив лезвие.

– Скорее, Филибер, бежим! – крикнула Мадленка.

Она несла факел, отбрасывавший на ступени причудливые тени, Филибер шел следом. Перед уходом он все-таки не удержался и проткнул насквозь горевшего стражника. – Сюда!

Навстречу им бежало трое или четверо вооруженных людей. Мадленка метнулась к стене. Пот тек ей в глаза и щипал их, но она видела, как Филибер положил двоих противников с первого удара. Последний резво отскочил назад и, сорвав с пояса кошкодер – страшное оружие: шар на палке, весь утыканный острыми шипами, – молодецки взмахнул им. В следующее мгновение он, получив удар мечом в живот, рухнул наземь, а Филибер, выхватив у него кошкодер, раздробил им врагу череп.

– Скорее, Филибер!

Они преодолели еще несколько ступеней, распахнули дверь и оказались во дворе, где слуги, заметив их, подняли крик. Филибер бросился обратно, заложил дверь засовами, и они побежали снова. Два или три раза им по пути попадались люди, и тогда Мадленка предоставляла действовать своему спутнику. Он убивал, как бык, полагаясь только на силу; то бил кошкодером, то разил мечом, и все это с каким-то недюжинным хладнокровием, за которое Мадленка невольно его зауважала. Бросившись к очередному выходу, они оказались на стене замковых укреплений. Внизу, во дворе, бегали и суетились люди князя, иные показывали пальцем на две маленькие фигурки, стоявшие высоко на замковой стене.

– Делать нечего, – сказал Филибер, – придется прыгать в ров. – Он обернулся к Мадленке и без предисловий прижал ее к груди с такой силой, что у нее затрещали кости и она охнула. – Что бы ни случилось, Мишель, я тебе вечно буду благодарен за то, что ты вытащил меня из этого каменного мешка. С богом!

Он швырнул вниз меч, метнул кошкодер и с места прыгнул в ров. Мадленка разбежалась и, отбросив в сторону факел, кинулась за ним, когда дверь уже подавалась под ударами.

Вода во рву была холодная и отдавала нечистотами. Мадленка кое-как выбралась на берег, отряхнулась по-собачьи и огляделась в поисках своего спутника. Мимо ее лица пролетела стрела. Лапища Филибера рванула ее в сторону: еще две стрелы легли в землю.

– Рано останавливаться! – простонал Филибер, подхватывая с земли кошкодер. Меч утонул во рву. – Если мы доберемся до леса раньше их и если они не догадаются взять собак, мы спасены.

– Но куда же мы пойдем? – прокричала Мадленка, бросаясь за ним.

– Как куда? – удивился рыцарь. – В Мальборк! Шевелись, Мишель, еще рано заказывать по нам поминки!

Мадленка обернулась и увидела всадника, мчащегося на них во весь опор.

– Берегись! – закричала она.

Филибер откатился в сторону, едва не угодив под копыта лошади, взмахнул кошкодером и метнул его во всадника, как ядро. Шар, усеянный шипами, угодил человеку прямо в грудь, он покачнулся и стал сползать с седла. Лошадь взвилась на дыбы и стала танцевать на месте. Филибер бросился к ней, вытащил тело противника из стремян, легко вскочил в седло и подал руку Мадленке, помогая ей запрыгнуть.

– Сегодня наш день, Мишель!

И лошадь, понукаемая двумя всадниками, галопом поскакала по направлению к лесу и свободе.

Леса они достигли благополучно, но до свободы было далеко и через четыре дня после описываемых событий. Дело в том, что, свернув с дороги из боязни быть узнанными, Филибер и «Мишель» попросту заблудились.

На третий день лошадь стала хромать, и они убили ее, зажарили мясо и поели. Дальше приходилось идти пешком. Они взяли с собой сколько могли унести конины и отправились в путь, рассчитывая каким-то образом добраться до замка Торн, первой пограничной крепости крестоносцев. Впрочем, Мадленка не оставляла надежды вернуться в Каменки – единственное место на целом свете, где она бы чувствовала себя в безопасности.

Мадленке было не привыкать ходить на своих двоих, но вот анжуйский рыцарь ходоком оказался не таким хорошим, как бойцом. И то сказать: на ногах у него после темницы были сплошные волдыри, и спутникам то и дело приходилось останавливаться, чтобы дать Филиберу отдохнуть. Вдобавок характер у рыцаря оказался вздорный, заносчивый и гордый, и Мадленке с ее строптивым нравом было нелегко с ним ужиться. По словам рыцаря, лучшие люди на свете живут в Анжу и ничто под луной не сравнится с тамошним вином.

Когда Мадленка вполне резонно спрашивала его, какого черта тогда он оставил край лучших людей и приволокся в земли, где даже не растет виноград, Филибер искренне обижался. Он имел привычку в пути распевать во все горло песни своей родины – похвальное свидетельство патриотизма, но совсем неуместное тогда, когда тебя повсюду ищут, чтобы убить.

Про себя Мадленка прозвала своего спутника Вонючкой, ибо даже купание во рву не пошло ему на пользу, и Лягушонком – за прозрачные глаза навыкате, до странности напоминавшие лягушачьи. Все в Филибере было подогнано по размеру его роста: длинные руки, длинные ноги, резкие черты лица, огромный орлиный нос и большой ярко-алый рот, растягивающийся до ушей.

Острый подбородок то и дело выпячивался вперед, светлые глаза надменно глядели из-под выпуклых век, а каштановые волосы и борода сами собой вились мелким бесом, наполняя Мадленку с ее прямыми обвисшими прядями тихой завистью. Анжуец был громадный, как скала, могучий и в доспехах, должно быть, смотрелся совершенно устрашающе, но вот разумом он явно не вышел.

Когда Мадленка замечала, что они, судя по всему, идут не туда, он безропотно соглашался поменять направление, в результате чего они на следующее утро оказывались там же, откуда пришли. При этом анжуец считал себя несравненным поводырем, и дошло до того, что Мадленку начало тошнить от его бахвальства.

Он был по-детски беспечен и, если бы ей пришло в голову одолжить у него кошкодер, чтобы врезать ему между глаз, он дал бы ей его не задумываясь; но с другой стороны, Мадленка и мысли не допускала о том, чтобы бросить его одного и искать дорогу самой, хотя порой он бывал просто невыносим. Утром пятого дня они сидели под большим дубом, обсуждая дальнейшие действия.

– Ты же говорил, что знаешь эти места, – отчаявшись, сказала Мадленка.

– Да? – Анжуец задумался, затем высморкался, зажав одну ноздрю, да так, что чуть не зашиб ее содержимым бедную Мадленку насмерть. – Я три года здесь не был. Говорю же тебе, я возвращался…

– Слышал уже, – прошипел «Мишель», не менее сорока раз вынужденный ранее прослушать историю странствий Филибера де Ланже в различных вариациях. Филибер получил наследство после того, как четверо его старших братьев умерли, не оставив после себя потомства, и совершенно не знал, что делать с этим внезапно свалившимся на него богатством.

– Я еще не рассказывал тебе о корабле, – радостно встрепенулся Филибер. – Я говорил тебе, что у меня морская болезнь?

Мадленка, обхватив руками голову, злобно взглянула на него исподлобья.

– Так ты не знаешь, как нам добраться до Торна? – спросила она напрямик.

– Ну, я этого не говорил, – важно промолвил Лягушонок, глянул на ладонь и приготовился что-то добавить, но неожиданно умолк. На запястье виднелась кровоточащая царапина, и Мадленка сначала даже не поняла, отчего ее спутник вдруг запнулся и побледнел.

– Что такое? – спросила Мадленка.

– Кровь, – слабым голосом промолвил рыцарь. – Я ранен!

– Ты? – удивилась Мадленка. – Да ведь это царапина. Наверное, порезался, когда веток набирал для костра… Эй, Филибер!

– Что-то мне нехорошо, – пролепетал рыцарь.

– Да что с тобой? – вскричала Мадленка. – Это же всего лишь царапина!

– Надо мной всегда смеялись, – стонал рыцарь, чье лицо на глазах становилось пепельным, – все братья, потому что я… я… не выношу вида своей крови… Ох, как мне дурно.

Мадленка заметалась.

– Филибер! – сказала она. – Да ведь ты самый храбрый, самый сильный человек из всех, кого я знаю! – Она говорила совершенно искренне. – Вспомни, как ты изрубил этих мерзавцев! А тут какая-то царапина, подумаешь, ну, немножко крови вытекло, ну и что?

– Так ведь это моя кровь, – простонал бедный анжуец. – Моя!

Мадленка замерла на месте. Она отказывалась верить своим глазам, отказывалась верить своим ушам, но не признать очевидное было невозможно. Ее спутник, такой большой, такой сильный, – такой мужественный, на поверку оказался обыкновенным трусом. Ум Мадленки не мог примириться с этим, но, что бы она ни сделала, факт оставался фактом. Рыцарь лежал на траве с несчастным видом, слабо моргая глазами. Он походил на поверженного Самсона, правда, еще волосатого, и Мадленке неожиданно стало его жаль. – Ладно, – сказала она. – Я иду за водой.

Она взяла флягу, оставшуюся от убитого кошкодером всадника, и через кусты двинулась к ручью, журчавшему в нескольких десятках шагов от их поляны.

Мадленка не дошла до ручья. Сначала она обнаружила, что лежит, зачем-то уткнувшись лицом в землю, потом чьи-то грубые руки схватили ее за шиворот и поволокли. Она сопротивлялась, царапалась, но все было бесполезно. Наконец ее отпустили, и Мадленка кубарем покатилась по траве. Краем глаза она увидела лошадиные копыта, множество копыт, и сообразила, что, пока они с Филибером прохлаждались под дубом, забыв об осторожности, их окружили. Медленно, очень медленно Мадленка подняла голову – и увидела на светлой в яблоках лошади, впереди всех, синеглазого Боэмунда фон Мейссена в белом плаще с черным крестом.

Глава двадцать первая,
содержащая весьма занимательное рассуждение о веревках

Вид крестоносца не предвещал ничего хорошего, и Мадленка сразу же это поняла. Глаза Боэмунда потемнели: он явно узнал ее – вернее, его, ибо Мадленка до сих пор была в мужском платье. Оставалось уповать только на то, что славный рыцарь не будет в обиде на человека, как-никак спасшего ему жизнь.

– А, – только и сказал крестоносец. – Рыжий мальчик!

– Это я его нашел, – бодро отрапортовал круглолицый упитанный оруженосец, тот самый, что приволок Мадленку за шиворот, как собачонку.

– Очень хорошо, Рупрехт, – одобрил Боэмунд фон Мейссен. – Помнишь меня? – обратился он к Мадленке.

Она хотела ответить: «Вашу милость забыть невозможно», и это, разумеется, было чистейшей правдой, но на Мадленку, бог весть отчего, напала ужасная икота. Под беспощадным взглядом этих глаз, сделавшихся почти изумрудными, Мадленка чувствовала себя невыносимо беззащитной. Разом вспомнились ей и ее неуместно запанибратское, в общем-то, обращение с раненым, и обещание Боэмунда, который никогда не бросал слов на ветер, что она еще раскается в помощи ему. Мадленка убеждала себя в том, что она не сделала крестоносцу ничего плохого, но он, похоже, так не думал. Надо было во что бы то ни стало оправдаться, сказать что-то в свою защиту, причем немедленно.

– Ик, – выдавила из себя Мадленка. – Ик, ик, ик!

– Что с ним делать, ваша милость? – осведомился кнехт Рупрехт.

– Повесить, – коротко сказал Боэмунд. Нет слов, синеглазый оказался закоренелым негодяем, то есть именно тем, кем он, судя по рассказам, и должен был быть. Мадленка в ужасе затрясла головой, желая доказать, что ее нельзя вешать, потому что она, во-первых, все-таки помогла крестоносцу, а во-вторых, без нее бы его друг и товарищ по оружию наверняка сидел бы в темнице до второго пришествия; но Боэмунд не обратил на ее отчаянные жесты никакого внимания.

– А может, просто перерезать ему горло? – предложил Рупрехт, видимо, отличавшийся от природы особой сердобольностью.

– Нет уж, – глумливо сказал Боэмунд, – я дал этому юноше рыцарское слово повесить его, если он мне попадется, и от клятвы своей отступать не намерен… Веревку сюда.

Мадленка только икнула и в страхе вытаращила глаза. Второй оруженосец, повинуясь приказу господина, уже доставал веревку. Она была белая и длиннющая, и при желании – так показалось Мадленке – на ней можно было перевешать весь Краков. Мадленка представила себе, как на конце этой веревки она прямиком отправится в рай, не отомстив за Михала, и закоченела. Она умоляюще скосила глаза на рыцаря (Рупрехт крепко держал ее за волосы, не давая пошевелиться), однако Боэмунд и ухом не вел. Прочие крестоносцы спокойно наблюдали за происходящим. И подумать только, что на расстоянии полета стрелы от нее сидит Вонючка, он же Лягушонок, со своей дурацкой царапиной, и… Второй оруженосец подобрал щепотку земли и сунул ее Мадленке.

– Это для защиты от ада, – объявил он; ведь ее вешали, не позвав к ней священника.

Мадленке сделалось совсем нехорошо от такой заботы. Рупрехт поднял ее и потащил к веревке, болтающейся на суку дерева. И в этот момент у бедной Мадленки наконец прорезался голос.

– Анжу, ко мне! – заверещала она, вырываясь из рук цепкого Рупрехта. – Спаси меня скорее, меня убивают! На помощь, друг, на помощь!

– Убивают! – пискнула она еще раз после того, как Рупрехт огрел ее по шее и у нее аж потемнело в глазах.

– Вот проклятое отродье, – проворчал кнехт, затягивая петлю на ее шее. Другой конец веревки был перекинут через сук и приторочен к седлу лошади, на которую сел второй оруженосец; и, едва он дал бы шпоры благородному животному, бренной жизни Мадленки пришел бы конец. Рупрехт взглянул на своего подручного и хотел уже поднять руку, приказывая ему сняться с места, но не успел сделать этого. В кустах послышался такой треск, словно сквозь них ломилось стадо диких быков, и весь исцарапанный, с налитыми кровью глазами, Филибер де Данже выскочил на поляну, держа в руке кошкодер. Первым ударом он отправил к праотцам подлизу Рупрехта, вторым уложил лошадь, тащившую веревку, так что всадник, охнув, вылетел из седла и в беспамятстве сполз на землю. Сук с треском сломался, и Мадленка рухнула к подножию дерева, синея, хрипя и тщетно силясь снять с шеи почти затянувшуюся петлю.

– Убью! – зарычал Филибер и бросился на Боэмунда, который уже выхватил меч, но внезапно Лягушонок остановился и, увлекаемый кошкодером, сделал пол-оборота вокруг себя.

– Это же брат Филибер! – крикнул кто-то из крестоносцев. – Анжу, ей-богу! Это он!

– Черт возьми! – проревел Филибер, опуская кошкодер. – Что здесь происходит? Я думал, моего друга убивают!

Боэмунд перевел взор на Мадленку, которая никак не могла ослабить петлю.

– Это твой друг? – спросил он с расстановкой и голосом, не сулившим добра решительно всем друзьям Филибера.

– Ну да! – подтвердил счастливый Лягушонок. – Мишель помог мне бежать из этого чертова подземелья. Если бы не он, я бы пропал, ей-богу! Постой, да ты что, хотел его повесить? За что?

Мадленка наконец стащила с шеи поганую веревку и с клекотом втягивала в себя воздух, не в силах вымолвить ни слова.

– Ни за что! – прохрипела она, так как Боэмунд не торопился с ответом. – В него бесы вселились! – тыча пальцем в крестоносца, добавила она, что на современном языке означает: «У него крыша поехала».

– Ну-ну, – примирительно сказал Филибер, потрепав ее по плечу. – Бывает. Брат Боэмунд погорячился.

– Я ему ничего плохого не сделал! – огрызнулась Мадленка. Если бы взгляды обладали способностью убивать, храбрый рыцарь Боэмунд фон Мейссен давно бы уже лежал мертвым; но на него, похоже, такие вещи не действовали.

– Я рад, что ты вырвался оттуда, – спокойно сказал он, обращаясь к Филиберу, – но какого дьявола ты уложил моего оруженосца?

– А это был твой оруженосец? – искренне удивился Филибер. – Прости, брат, я не знал. Я решил, что Мишеля нашли люди князя, ну, и поспешил сюда.

Крестоносцы окружили Филибера; некоторые спешивались, чтобы обнять его и выразить ему свою радость по поводу того, что он снова с ними. Оказалось, они направлялись в резиденцию князя Диковского, чтобы силой или иным способом отбить своего товарища.

– А я думал, ты мертв! – сказал Филибер Боэмунду. – Мальчишка мне рассказал, как он встретил тебя на дороге.

– Я и сам не чаял увидеть тебя живым, – коротко отвечал Боэмунд, но при этом метнул на Мадленку такой взгляд, что она от греха подальше поспешила укрыться за широкой спиной Филибера. – Однако, раз уж мы нашли тебя, можно ехать обратно в Мариенбург. Аренвальд, коня брату Филиберу!

– И коня моему другу Мишелю! – рявкнул Филибер.

На лице Боэмунда отразилось удивление, смешанное с замешательством.

Ты собираешься взять этого юношу с собой? – вежливо поинтересовался он. – Скажи,

для чего?

– Потом объясню, – отмахнулся Филибер. – Скажи, это ведь нас обвиняют в том, что мы убили мать Евлалию?

– Да, это так, – помолчав подтвердил Боэмунд.

– А мальчишка видел, что это были другие.

– Кто? – быстро спросил крестоносец.

– Он почти нашел их, да с ним приключилась неприятность. Это долгая история, и, я думаю, магистр и комтуры должны выслушать его. Кстати, его зовут Мишель Соболевский.

– Хорошо, – после недолгого молчания сказал Боэмунд и, подъехав к Мадленке, вгляделся в нее своими загадочными лазоревыми глазами. – Можешь взять лошадь оруженосца Рупрехта, она ему больше не понадобится. Адальберт, ты погрузишь бренные останки кнехта Рупрехта на своего коня… Вальтер может держаться в седле? – Вальтер был второй оруженосец, только пришедший в себя от удара.

– Может, да вот лошади у него больше нет, – бойко отозвался кто-то. – Что за удар, бог мой! Брат Филибер, как всегда, показал себя.

– Ладно, – сказал синеглазый, – ничего не поделаешь, пусть Вальтер едет на лошади с Иоганном. В путь, братья.

– В путь! – заорал Филибер и, засвистев по-разбойничьи, поскакал вслед за свои другом. Мадленка, надувшись, ехала в хвосте отряда крестоносцев, с тоской понимая, что деться ей некуда.

К вечерне они уже расположились на ночлег в Торне, где их поджидал фон Ансбах. Узнав, что анжуец вернулся целым и невредимым, он на радостях выкатил из подвалов бочку вина.

Едва Мадленка подкрепилась, ее вызвал к себе Филибер де Ланже и учинил ей допрос с пристрастием, допытываясь, что такого она сделала фон Мейссену, за что он ее так ненавидит. Мадленка честно рассказала, как она позаимствовала у раненого мизерикордию и какими словами они обменялись в сердцах, – мелочи, которые она за ненадобностью опустила, повествуя в подземелье о своих приключениях.

– Почему он так. взъелся на меня? – закончив свой рассказ, спросила она.

Филибер де Ланже рассеянно барабанил пальцами по столу.

– Потому что ты видел его слабым, и он не скоро это забудет. – Он положил руку на плечо «Михалу», смотревшему на него жалобными круглыми глазами. – Послушай моего совета, Мишель: держись от брата Мейссена подальше. Если Боэмунд кого невзлюбит, этому человеку не жить.

У Мадленки душа ушла в пятки – так серьезно и торжественно ее новый друг произнес эти слова; да и, по правде говоря, сам Боэмунд отнюдь не производил впечатления человека, с которым можно шутить.

– Я еще не поблагодарил тебя за то, что ты спас меня, – неловко сказала Мадленка.

Лягушачьи глаза засветились радостью.

– Это пустое. Я ничего особенного не сделал, Мишель. Жаль, конечно, кнехта Рупрехта, – «И вовсе не жаль: поделом ему», подумалось Мадленке, – но он сам виноват. Упокой, господи, его душу, – Филибер перекрестился и нечаянно рыгнул, отчего Мадленка подскочила на месте. – И никого здесь не бойся. Помни: ты мой друг, и я тебя в обиду не дам. – Он смущенно улыбнулся. – И никому не рассказывай, ну, про царапину, хорошо? Я и сам понимаю, что это глупо, но поделать ничего не могу.

Мадленка поклялась Лягушонку, что ничего никому не скажет, и с легкой душой отправилась спать.