355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валерия Вербинина » Темное солнце » Текст книги (страница 1)
Темное солнце
  • Текст добавлен: 13 сентября 2016, 18:01

Текст книги "Темное солнце"


Автор книги: Валерия Вербинина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Валерия Вербинина
Темное солнце

Часть первая

Глава первая,
в которой рассказывается о некоем необыкновенном дрозде с желтым клювом

Мая десятого дня 1421 года младшая дочь благородного шляхтича Соболевского, нареченная при крещении Магдаленой Марией, а для близких и друзей – просто Мадленка, навсегда покинула отчий дом.

Путь ее лежал в далекий монастырь святой Клары, где должна она была принять постриг согласно воле своей матери.

Несколько месяцев назад на госпожу Анну напал тяжелый недуг и мучил ее все дни напролет, не отпуская; тогда дала она в костеле торжественный обет: если бог сжалится над ней и пошлет ей исцеление, она в смирении своем пожертвует ему нечто цены не имеющее, чего никто другой ему точно дать не сможет -да вот хотя бы дочь Мадленку рыжую.

Через некоторое время – то ли потому, что дар и впрямь показался столь заманчивым, а может, оттого, что последний лекарь оказался удачливее двух предыдущих, – необъяснимую хворь госпожи Анны как рукою сняло, и пришлось тогда вспомнить об исполнении данного слова.

Мадленке шел как раз шестнадцатый год; и когда начали подыскивать для нее обитель, очень скоро выяснилось, что лучше места, чем монастырь святой Клары, во всем Польском королевстве не сыскать. Настоятельницей монастыря была мать Евлалия, особа весьма примечательная, из очень хорошей семьи и притом родственница самой покойной королевы Ядвиги; мало того, оказалось, что она сама частенько гостит в этих местах и в настоящее время остановилась как раз у соседей Соболевских, собираясь вскоре вернуться в монастырь.

Госпожа Анна припала к стопам святейшей особы и поведала ей о причине, побудившей к ней обратиться; вначале настоятельница держалась до вольно сдержанно, как и подобает ее сану, но, узнав, что Мадленка не замешана ни в каком неприличном деле, требующем ее удаления от мира, – проще говоря, не родила ребенка до брака, не беременна и не имеет скандальной репутации, а также, что она лишена явных физических недостатков и не придет к ним бедной сиротой и обузой для обители, – немного оттаяла и сообщила, что должна увидеться с будущей послушницей, дабы принять окончательное решение.

На следующий же день Мадленку представили матери Евлалии, которую приятно удивили располагающие к себе манеры и обширные знания ее новой подопечной. Мадленка говорила по-польски, по-латыни, по-немецки и даже по-флорентийски – так именовался в те времена наиболее популярный диалект сладкозвучного итальянского языка; она отличалась набожностью, хотя ее знание Священного Писания оставляло желать лучшего, была прилежна и любознательна – однако, несмотря на это, мать Евлалию мучили сомнения.

Очень уж далека казалась ей смешная девчонка с оттопыренными ушками от образа благочинной послушницы, слишком была восторженна и наивна, а непоседливостью и вовсе напоминала настоятельнице умильную обезьянку. С другой стороны, сердце у Мадленки было доброе, и проницательная мать Евлалия не сомневалась, что при надлежащем подходе из нее многое может получиться. Чем неподатливее материал, тем благороднее выходит творение, и поэтому настоятельница не стала долго медлить с согласием.

Госпожа Анна ликовала; благородный шляхтич Соболевский радовался, ибо ему приятно было в кои-то веки видеть свою жену довольной, о мнении же Мадленки касательно того, как родители распорядились ее судьбой, мы не имеем решительно никаких достоверных сведений, ибо подобные мелочи в те времена никого не интересовали.

Как только стало известно, что Мадленка едет в монастырь, служанки стали укладывать ее вещи; тогда было принято отрекаться от мира, не забывая, однако же, о том, что платья и драгоценности, облекающие тело, нисколько не вредят душе и что презренный металл – деньги – уходит на поддержание того же тела в приличном состоянии, от чего душа опять-таки только выигрывает.

Мадленка, однако, мало участвовала в этих сборах; она сидела нахохлившись и думала, что если был бы жив старый дед (он умер прошлой весной в возрасте восьмидесяти четырех лет), он бы не позволил, чтобы его драгоценную внучку, в которой он души не чаял, вверили какой-то благообразной выдре с холодными руками, будь она хоть сама королева и жена короля.

Надо сказать, что Мадленка почти боготворила деда; она была самой верной слушательницей его бесконечных историй и самой рьяной почитательницей его многообразных ратных талантов. Дед много путешествовал по всему свету и бывал в таких местах, о которых другие отродясь не слыхали; один раз его занесло даже в Париж, во владения короля французского, до которых в то время было отнюдь не рукой подать. Дед был для Мадленки образцом всех мыслимых и немыслимых добродетелей: умный, честный, гордый, независимый и храбрый.

Об отваге его и вовсе ходили легенды; всю свою долгую жизнь он воевал – с крестоносцами, с татарами, с литовцами, со своими же поляками и опять с крестоносцами – и не сложил оружия даже тогда, когда иные, более слабые духом, помышляют о покое. И то сказать, уже в преклонном возрасте, за семьдесят, дед участвовал в знаменитой Грюнвальдской битве, где было наголову разбито войско немецких рыцарей, и хвастался, что в тот день собственноручно уложил четверых крестоносцев, не меньше.

Он умер, поперхнувшись молоком, которое его заставили пить – его, всю жизнь не признававшего ничего, кроме крепкого меда, и Мадленка искренне тосковала по нему и никогда не забывала помянуть его в своих молитвах.

Утром десятого числа она простилась с родителями; отец благословил ее, мать дала последние наставления; потом настал черед слуг. Некоторые девушки плакали в голос, так что пану Соболевскому пришлось призвать их к порядку; но даже госпожа Анна расчувствовалась при расставании с дочерью, которую едва замечала прежде.

Так получилось, что рождение Мадленки едва не стоило ее матери жизни, и, быть может, поэтому, госпожа Анна жаловала рыжую егозу куда меньше остальных детей. Больше всего она гордилась Михалом, бывшим старше Мадленки на один год. Он, единственный из сыновей, дожил до отроческого возраста и со временем должен быть унаследовать отеческую вотчину, имение Каменки, и прилегающие к нему земли.

Это был длинноногий, как журавль, темнокудрый юноша с ломающимся голосом и намечающимися над верхней губой усиками, которыми он гордился чрезвычайно. В детстве он и Мадленка были не разлей вода, и поэтому он предложил проводить ее до развилки.

Только не задерживайся! – наказала ему мать. – Проводишь сестру и сразу же возвращайся.

Мадленка села в возок с матерью-настоятельницей и молодой застенчивой монашкой, невнятно представившейся как сестра Урсула. Вещи будущей послушницы заняли еще две повозки, и Михал, увидев это, протяжно присвистнул.

Так как земли ненавистных крестоносцев находились совсем близко, караван на всякий случай сопровождало около десятка вооруженных слуг настоятельницы, да пан Соболевский выделил еще четверых человек для охраны. Мадленка вертела головой, ей все казалось непривычно и любопытно, и она даже толком не заметила, как тронулись с места.

От скрипучих колес вздымалась пыль, возницы понукали волов, лошади верховых фыркали. Собаки в усадьбе, встревоженные непонятной суматохой, подняли лай, а одна, которую Мадленка особенно любила, бежала за возком, пока они не выехали на дорогу, но потом отстала и понуро побрела обратно. Михал на своем чалом коньке ехал со стороны Мадленки, развлекая ее разговором о всяких пустяках.

Они миновали первую развилку, затем вторую, а Михал и не думал возвращаться. Мадленка была в глубине души рада этому; больше всего она боялась того момента, когда брат поймет, что ему пора возвращаться, и она останется одна, совсем одна среди чужих и чуждых людей. Она уже заметила, что мать-настоятельница и монахиня пристально изучают ее, так сказать, приглядываются к ней; и Мадленка не сумела бы объяснить почему, но в их. присутствии ей становилось почти что не по себе.

Сестра Урсула, совсем молодая – не старше двадцати, – безотчетно не нравилась ей; «подлиза», как ее определила про себя Мадленка, хоть и очень робкая и незаметная – или, может быть, она просто была запугана. Каждое ее слово было проникнуто стремлением угодить собеседнику, ну, а когда ей приходилось отвечать настоятельнице, в лице и манерах этой ничем не примечательной девушки появлялась такая подобострастность, что вольнолюбивая Мадленка даже немного ежилась от неловкости.

Сама мать-настоятельница с виду казалась доброй и кроткой женщиной, сущим ангелом милосердия, но чуткая Мадленка подозревала, что внутри у нее стальной стержень, – слишком уж много почтительности окружало эту немногословную пани, всегда говорившую негромко, уверенно и спокойно, слишком уж были вышколены ее слуги и слишком безупречно держалась она сама.

Ее распоряжения выполнялись быстрее, чем были высказаны, ее приказы не подлежали обсуждению. Очевидно, она никогда не заблуждалась и вообще выглядела так, словно никогда не сомневалась в своей правоте, – а для Мадленки, постоянно метавшейся из крайности в крайность, это было хуже всего.

Вместе с тем она не могла не признать, что настоятельница довольно симпатична и явно настроена заботиться о ней; но чего-то ей все же не хватало, скорее всего – обыкновенной человеческой теплоты. «Интересно, – подумала Мадленка, – чем целыми днями занимаются монашки в монастыре? Наверное, только и делают что молятся и поют, поют и молятся, а у меня, как назло, совершенно нет голоса».

Дед уверял, что она только может скулить не хуже их собаки Белоножки. Мадленка поймала себя на том, что не слушает брата, и сердито потерла кончик носа.

– Да ты не горюй, – говорил меж тем Михал. – Монахиней быть очень даже хорошо, это все равно, что быть ближе к богу. И потом, я буду тебя навещать, когда смогу.

– Правда? – обрадовалась Мадленка.

– Вот те крест, буду.

– Посещения мужчин у нас не поощряются, – вмешалась мать Евлалия, и по ее тону Мадленка поняла, что Михалу, который таскал ее на спине, изображая коня, когда она была совсем маленькая, после чего они радостно валились на землю и устраивали возню, уж точно не дадут ее видеть.

– Но ведь Михал мой брат! – возмутилась она. Мать Евлалия поглядела на нее ласковыми бархатными глазами. Этого взгляда оказалось достаточно, чтобы Мадленка присмирела – хотя она и сама не понимала, почему.

– Тем более, – загадочно молвила настоятельница в ответ на ее замечание.

Мадленка насупилась. Она не любила, когда ей перечили, особенно если отказ был таким бессмысленным и жестоким, как этот.

Ты у нас теперь послушница, – продолжала мать Евлалия. – Тебе придется отрешиться от всего мирского, дитя мое. От всего, – подчеркнула она бесстрастно. Михал сочувственно ухмыльнулся сестре и подкрутил намечающийся, но покамест более воображаемый, чем реальный, ус.

– Сестра Урсула тебе поможет, – ровным тоном добавила настоятельница. – Она одна из самых примерных монахинь.

Молодая монашка при этих словах потупилась и покраснела пятнами. Она явно не привыкла, чтобы о ней так отзывались. Будущая послушница смотрела на нее с отвращением. Неужели и она, Мадленка Соболевская, станет такой же, как эта подлиза? Дух противоречия взыграл в Мадленке.

– Сестра Урсула, – вкрадчиво шепнула она. – А?

– У вас платье задралось, – и Мадленка ущипнула ее за ногу, чтобы не задавалась. Сестра Урсула возмущенно выпучила глаза от такой неслыханной выходки, но Мадленка уже забыла о ее присутствии. Она отвернулась и вдыхала полной грудью весенний воздух.

– Господи, как хорошо! – вырвалось у нее. Небо было так изумительно сине, как может быть только небо в мае. Солнышко светило вовсю, и Мадленка блаженствовала в его золотых лучах. Дождь, ветер, хмурые сивобрюхие тучи, толпящиеся до самого горизонта, – все это было не для нее, она обожала тепло, обожала видеть, как расцветает обновленная природа.

Путешествовать тоже было чудесно, – так восхитительно это постоянное перемещение под надежной охраной, когда знаешь, что с тобой не может случиться ничего неприятного и, даже если соскочит ось, ее мигом починят. Мадленка не замечала ни ухабов, ни рытвин; когда возок подскочил на каком-то повороте и Мадленку бросило на двух женщин, она лишь засмеялась. За всю свою жизнь она только два раза покидала пределы родных Каменок, и сегодня как раз был тот самый второй раз.

Давным-давно, когда ей было лет десять, дед свозил ее в Краков, столицу Польского королевства. Ах, Краков! Столько домов, и всюду, куда ни кинь взор, красные черепичные крыши, крыши, крыши, – а людей там еще больше, чем домов, и даже есть самая настоящая мостовая. Увидит ли она Краков когда-нибудь еще? При одной мысли о прекрасном городе у Мадленки начинало щемить в сердце, словно он был принцем ее мечты, и она шумно вздохнула.

– Что вздыхаешь, как больная корова? – спросил ее брат.

Мадленка хотела было ответить ему подобающим образом, но тут ее внимание в который раз отвлеклось.

– Смотрите, дрозд! – взвизгнула она.

И впрямь, на придорожном дереве сидел черный дрозд с желтым клювом, выглядевший сущим щеголем. Мадленка радостно засмеялась и захлопала в ладоши. Настоятельница посмотрела на птицу, слегка приподняв левый угол рта и вскинув одну бровь, сестра Урсула озадаченно озиралась, не понимая, что тут такого особенного. Дрозд неодобрительно покосился на Мадленку глазом-бусинкой, фыркнул на своем дроздином языке: «Дурочка де-вочка!» – и, вспорхнув, растворился в солнечном свете.

– Улетел, – объявила Мадленка. – Как жаль!

– Значит, ты любишь птиц? – спросила мать Евлалия.

Мадленка застенчиво потупилась: в словах настоятельницы не было ничего особенного, но снисходительный тон вопроса неприятно задел девочку.

– Да, – выдавила она из себя, неожиданно утратив интерес к окружающему.

– Вот и прекрасно, – одобрила ее настоятельница. – Определим тебя на птичник, – и подобие улыбки тронуло ее узкие бледные губы.

Мадленка позеленела. Ее, дочь шляхтича – на птичник! Она кинула быстрый взгляд на Урсулу, и ей почудилось, что ненавистная монашка ухмыляется. Вот мерзкая проныра! И Мадленка, воспользовавшись очередным ухабом, изловчилась пнуть ее носком туфли по щиколотке. Так ей и надо, нечего радоваться, когда другим плохо.

– Из дроздов Марыся такие пироги готовит – пальчики оближешь, – прогудел Михал мечтательно, и Мадленка сердито засопела.

Настоятельница, сложив на коленях руки и полуприкрыв глаза (мешал бивший в них солнечный свет), внимательно наблюдала за своей новой подопечной. «Слишком живая девочка, но со временем это пройдет. Трудно с ней будет справиться, конечно, зато с такими одно хорошо: разок приструнишь их, и дальше все идет как по маслу».

Настоятельница про себя улыбнулась своим мыслям. Ей было пятьдесят три года, и у нее имелся обширный опыт укрощения человеческих душ. Она всегда знала, когда следует действовать таской, а когда – лаской, и умела безошибочно применять оба метода. Мадленка забавляла ее, и она позволяла покамест этой глупышке резвиться, отлично зная, что вскоре от этой бездумной веселости не останется и следа, – по крайней мере она, мать Евлалия, об этом позаботится.

Впрочем, ей было даже немного жаль девочку – ведь совсем не красавица, попросту дурнушка, хотя определенно не сознает этого; и понятно, почему родители захотели от нее избавиться. Волосы у Мадлен-ки были рыжие и жидкие; курносый нос задорно торчал кверху, в золотистых глазах, обрамленных светлыми ресницами, прыгали чертики, а зубы росли куда им вздумается.

Непонятно почему, но Урсула тоже улыбалась, прикрыв рот рукой (ей удалось вернуть Мадленке ее пинок на предыдущем буераке, что привело последнюю в совершенный восторг); и мать-настоятельница послала монашке строгий взгляд. Еще не хватало, чтобы эта неотесанная девчонка перепортила ее вышколенных послушниц.

– Ты сегодня читала библию? – осведомилась мать Евлалия у егозы.

Мадленка недовольно наморщила нос. Она как раз обсуждала с Михалом животрепещущий вопрос, на которой из их знакомых он женится, когда придет срок.

– Нет.

Тогда читай, – приказала мать-настоятельница, подавая ей свой собственный томик.

Мадленка с отчаянием покосилась на брата. Повозки медленно двигались по лесу, огибая бесконечный овраг, владения Соболевских остались позади. Михал приосанился и оглянулся, и Мадленка прекрасно поняла, что это значит. Господи, ведь она никогда его больше не увидит. За что, за что такое наказание?

– Наверное, мне пора, – неловко сказал Михал. Мадленка умоляюще посмотрела на мать Евлалию, и столько было в этом взгляде тоски, что сердце суровой настоятельницы смягчилось. Она сделала знак остановиться.

– Можете проститься, – сказала она. – А потом твой брат должен возвращаться.

Путаясь ногами в подоле, Мадленка кое-как выбралась из возка. Михал смотрел на нее с высоты своего чалого и молчал. Мадленка прошла несколько шагов, по-прежнему сжимая в руках библию. В горле у нее стоял ком, она не знала, что сказать и с чего вообще начать.

– Ну, вот… – начала она.

– Да, – обрадованно подхватил брат.

– Да. – Надо было решиться. – Ну, прощай, Михал, братец. Господь с тобой, береги себя.

– Пусть он тебя тоже хранит, сестрица.

Она хотела его обнять на прощание, и он даже наклонился к ней с седла, и в этот-то момент все и произошло. Крики людей смешались с конским ржанием, лес ожил и наполнился незнакомыми всадниками, и они неслись на караван с непостижимой быстротой, потрясая обнаженными клинками. Мадленка видела, как настоятельница привстала на месте с перекошенным не то от гнева, не то от изумления лицом, но тут плохо объезженный конь Михала, испугавшись, взметнулся на дыбы и заслонил возок. Мадленка проворно отскочила в сторону, но конь все же задел ее грудью; она замерла на краю оврага, неловко взмахнула руками, однако не удержала равновесия и кубарем покатилась вниз по откосу, выронив книгу.

Все быстрее и быстрее, все ниже и ниже – огромное поваленное дерево на дне оврага неслось на нее, и когда она наконец достигла его, с размаху ударившись о ствол, прекратилось это нелепое кувыркание и вокруг Мадленки, лежащей навзничь с раскинутыми руками, воцарилась гулкая, ничем не потревоженная тишина.

Глава вторая,
в которой Мадленка остается совсем одна

День прошел, и в лесу сгустились сумерки, а Мадленка все лежала на том же месте, не подавая признаков жизни.

Большая красивая коричневая бабочка села на неподвижную руку, зябко затрепетала крылышками с голубыми глазками, взмыла в воздух, покружила и вновь опустилась, на этот раз на щеку Мадленки. Тогда девушка впервые пошевелилась, издав невнятный стон.

Бабочка бесшумно вспорхнула и улетела прочь. Мадленка открыла глаза и почувствовала, что ей неудобно лежать, что ей холодно, она озябла, устала, совершенно разбита и… и… и, кстати говоря, что вообще она тут делает?

Глаза Мадленки ощупывали ветви дерева, нависшего над оврагом. Почему-то она сразу же сообразила, что это клен, и, по правде говоря, это ее успокоило. Мадленка любила клены, их звездчатые листья и зеленоватые цветы, не похожие ни на какие другие.

Повернув голову, Мадленка увидела рядом с собой ствол упавшего дерева. По коре его весело бежали черные муравьи.

Мадленка охнула и приподнялась. В ушах зазвенело, но она пересилила себя и кое-как села на землю. Лицо было мокрое, Мадленка поднесла пальцы ко лбу и, отдернув руку, обнаружила на ладони кровь.

Тут ее зашатало так сильно, что она едва не рухнула. Сидя, она попыталась опереться левой ладонью о землю, но от этого простого движения Мадленку пронзила такая боль, что она закричала. Разодрав рукав зубами и ногтями, девушка осмотрела руку и пришла к выводу, что та либо сломана, либо вывихнута. Рыжеватые пряди волос в беспорядке свешивались Мадленке на лицо, и она не успевала отводить их назад.

– Боже… Боже… – простонала она несколько раз. Клен зашумел листвой. Муравьи все так же деловито сновали по старому стволу.

Мадленка рывком вскочила на ноги и, шатаясь, простояла так несколько мгновений. В шее, когда она резко дернула головой, что-то хрустнуло, но в целом девушка чувствовала себя не худшим образом. Ноги, похоже, были целы, позвоночник – тоже, но ребра с правой стороны сильно ныли, и каждый вдох давался Мадленке с болью. Вдобавок ее мутило, и перед глазами то и дело повисала траурная пелена.

– Михал! – слабо крикнула Мадленка. – Кто-нибудь!

В десятке шагов от нее показался здоровенный – с пол-локтя величиной – серый еж. Сопя, он полз на Мадленку, тыкаясь носом в землю.

– Христиане! – крикнула Мадленка, на этот раз громче и увереннее. – Мать Евлалия! Эй!

Еж фыркнул, с опаской поглядел на огромную растрепанную фигуру и пустился наутек – только шуршали под лапками прошлогодние палые листья.

– Ежик, милый, – простонала Мадленка. Но он уже скрылся, и леденящее душу одиночество со всех сторон обступило ее.

Мадленке хотелось плакать, но она стиснула зубы, тыльной стороной руки стерла кровь с лица и на неверных ногах, зигзагами пошла вперед. В глазах порой становилось совсем темно, хотя ночь еще не наступила. Высоко в кронах деревьев переговаривались птицы.

Мадленка наконец сообразила, что движется не туда, куда надо. Следовало прежде всего выбраться на дорогу, и она, высмотрев местечко поудобнее, стала карабкаться по откосу вверх. Ноги разъезжались, раз или два она чуть не упала, но все же усердие ее было вознаграждено – она выбралась-таки наверх и смогла наконец перевести дух.

Оставались сущие пустяки. Мадленка отыскала глазами тот самый клен, решительно двинулась к нему и, как учил дедушка, со всего маху врезалась в дерево вывихнутым плечом.

Мадленка истошно взвыла и, обессилев, сползла по стволу на землю. Пот обильно оросил виски, но своей цели она все же достигла: рука встала на место – в этом она убедилась, подвигав ею туда и сюда. Однако сердце колотилось так ожесточенно, так яростно, что на мгновение Мадленка даже испугалась, закрыла глаза и некоторое время дышала, прислушиваясь к глухому стуку в своей груди. Ветерок овевал ее лицо, и ей стало немного легче. Она разлепила веки и с усилием поднялась на ноги.

На дороге никого не было. Ни матери-настоятельницы, ни слуг, ни возниц, ни Михала. Никого. Никого.

Ей пришло в голову, что они забыли ее здесь, и тогда ей стало страшно, так страшно, как, наверное, не было еще никогда в жизни, даже когда она в возрасте четырех лет упала в колодец. Но страх скоро прошел; ведь Мадленка знала, что она – хорошая, что Богу это отлично известно и что именно по-этому он не допустит, чтобы с нею обошлись несправедливо. Значит…

Мадленка не успела ни до чего додуматься. Она увидела в траве что-то знакомое – коричневый переплет небольшой книжки – и узнала библию матери-настоятельницы. Это немного подбодрило Мадленку. Она подняла книжку, бережно отряхнула ее и, прижав к груди, шагнула на дорогу.

Как и все дороги того времени, это была простая утоптанная колея, и Мадленка, хоть и мало была искушена в подобных делах, без труда узнала следы повозок, груженных ее вещами – обод колеса глубже вдавливался в почву – и следы возка, более узкого в оси. Земля вокруг была изрыта копытами коней, и неожиданно перед глазами Мадленки предстало видение – клинки, на лезвиях которых играло солнце, и рвущиеся отовсюду всадники.

Она совсем забыла, что на ее спутников напали, а раз так… Возможно, что их люди сумели постоять за себя, но в пылу схватки забыли о ней. Это ничего; они вернутся, обязательно вернутся, ведь она, Магдалена Мария Соболевская – не какая-нибудь там простая барышня, нет, ее отец – шляхтич, и принадлежит она к благородному и всеми уважаемому роду. Мадленка надменно вскинула голову, так, что даже шея вновь напомнила о себе болью, и, охнув, схватилась за затылок. Ничего, главное – не терять достоинства, что бы ни произошло.

Главное – сохранять присутствие духа, даже если увидишь такое пятно – красное? рыжее? бурое? – на траве по ту сторону дороги. И в самом деле, пятно, не игра теней в летних сумерках; более того, оно влажное и даже немного поблескивает. Мадленка поколебалась, потом пересекла колею и присела на корточки перед пятном.

Нет, она не обманывалась по поводу того, что бы это могло быть; но хорошо бы только знать наверняка, чья это кровь, врага или, может быть, кого-то из своих. Выяснить это можно было только одним способом. Мадленка закусила губу, вскочила и, вернувшись на колею, зашагала по следам, оставленным их караваном.

Шагов через шестьдесят повозки съехали с дороги и углубились в лес. Мадленка озабоченно нахмурила лоб, но подобрала юбку и пошла по примятой граве. Конечно же, они хотели скрыться от погони, а как же иначе? Правда, дедушка всегда учил, что, когда враг дышит в затылок, первое правило – повозки бросить и пересесть на коней, ибо тут уж надо выбирать – либо добро, либо жизнь, ничего не попишешь. Дед Мадленки был самым мудрым человеком, которого она знала, и вряд ли он стал бы говорить зря.

Ветки рябины свешивались почти до самой земли; Мадленка отодвинула их и вышла на небольшую поляну. Заходящее солнце светило сквозь листву, а Мадленка смотрела, смотрела и боялась вдохнуть. Дятел сухо и звонко затрещал клювом по дереву – она не слышала его. Впрочем, если бы даже над ухом у Мадленки выстрелили из пушки, она бы и тогда, быть может, ничего не услышала.

Небольшая поляна была полна людей, но на ней никого не было. Не было, потому что все эти люди были мертвы, и солнечный свет не слепил их раскрытые остекленевшие глаза.

Мадленка хотела что-то сказать, но обнаружила, что бесцельно двигает губами. Голос покинул ее, горло выдавало только какие-то сдавленные невнятные звуки. Она подошла ближе, хотела удостовериться, что это – не сон, не бред; но они были там по-прежнему, и по-прежнему, неестественно изогнувшись всем телом, лежал ближе всех к ней возница Тадеуш с раскроенным надвое черепом, таращась на Мадленку своим единственным уцелевшим глазом.

А другие? Боже, неужели эта растрепанная старуха, которой перерезали горло – мать Евлалия; и волосы у нее, оказывается, были совсем седые… а вот и Урсула, и ни к чему теперь ее ужимки, вечно опушенные глаза, показное смирение – три раза проткнули Урсулу мечами, и на лице ее застыло выражение детского удивления. Мадленка судорожно всхлипнула, поднесла ладонь ко рту, удерживая готовый вырваться наружу стон. Урсула, Урсула – а ведь я так обидела ее тогда, ущипнула, посмеялась над ней… Ничего теперь не надо сестре Урсуле.

Ни повозок, ни лошадей, ни волов на поляне не оказалось. Следы указывали, что нападавшие, свершив свое черное дело, разъехались в разные стороны, прихватив добычу. Рыдания душили Мад-ленку. Из-за трех сундуков с платьями, да одного, с деньгами, посудой и безделушками… и еще одного, где были вещи матери-настоятельницы… да каких-то коней…

– Господи! Господи, за что же?

Она и не заметила, как вновь обрела голос. Ее трясло. Ей подумалось, что надо позвать кого-нибудь на помощь, сказать, что здесь произошло, и, не помня себя, она бросилась через кусты обратно на дорогу, золотившуюся в лучах заходящего солнца. По ней удалялись какие-то всадники, и хотя они уже отошли на приличное расстояние, Мад-ленка бросилась за ними, крича, но споткнулась и упала. Когда она поднялась, всадники уже скрылись из виду.

Мадленка постояла на дороге с выражением крайнего отчаяния на лице, запыленная, окровавленная, грязная. Она ждала, что проедет еще кто-нибудь, всматривалась в оба конца, тянула шею, но никого не видела. Багровое, как в крови, солнце садилось за окоем, и Мадленка, сухо всхлипнув, побрела обратно, к тем, кто оставался на поляне, под сенью вязов и рябин.

Мадленка перешагивала через тела, всматривалась в лица, закрывала глаза покойникам и складывала им руки на груди, как велит христианский обычай; некоторых приходилось переворачивать, и поначалу было боязно, а потом – уже не очень. Все те, с кем поутру она отправилась в путь, лежали здесь; и Збышек, слуга Соболевских, таскавший ей когда-то птенцов из гнезд, сам веселый и задорный, как воробышек; плечо разрублено, рука почти отсечена от тела. Немногословный Болеслав из второй повозки; силен, был, как бык, но смерть оказалась сильнее. Шестеро детей остались у Болеслава, страшно подумать, что с ними будет теперь; ну да пан Соболевский – человек добрый, не оставит он сирот своей заботой. Слеза скатилась по щеке Мадленки, и жестом, ставшим привычным, она закрыла преданному Болеславу глаза, уже не видевшие ее.

Перед последним телом Мадленка задержалась; но одежде она уже сообразила, что это не Михал, и все же боялась сглазить. Однако это оказался Янек – так, кажется, его звали, слуга настоятельницы; изо рта у него стекали две ровные струйки кро-ви. Его, как и прочих, изрубили мечами, но Мадленка закрыла ему глаза с чувством, похожим на облегчение; теперь она точно знала, что Михала не убили, раз его не было среди погибших. Наверное, его увели, чтобы потребовать за него выкуп, и мысленно Мадленка воздала хвалу богу за то, что он пощадил хотя бы ее брата.

Всего было семнадцать убитых: настоятельница – мать Евлалия, сестра Урсула, четверо слуг Соболевских, трое возничих и восемь людей настоятельницы, не сумевших ее уберечь; большинство даже не успело обнажить свои мечи. Ноги не держали Мадленку, и она опустилась на траву; злодеяние, свидетелем которого ей довелось стать, оказалось выше ее сил. – Езус, Мария, – прошептала она.

Мысли ее скакали и путались; то она вспоминала отцовское благословение, то – почему-то – беззаботную фразу Михала о пирогах с дроздами и то, как смешно он пощипывал свой редкие усики. Мысль о брате придала ей мужества. «Михал. Я должна найти его».

Она подняла голову и увидела на другом конце поляны огромный дуб, на который раньше не обратила внимания. В этом угрюмом и величавом дереве было что-то странное, но Мадленка, у которой до сих пор все плыло перед глазами, никак не могла сообразить, что же именно. Когда пелена, застилавшая взор, на мгновение спала, Мадленка в каком-то озарении сообразила, что к дубу привязан человек.

Сделав над собой огромное усилие, она поднялась и побрела к нему. Ее заносило из стороны в сторону, но она упорно двигалась вперед, и с каждым шагом ей становилось все яснее и яснее, что это не человек, а всего лишь тело, бессильно обвисшее на держащих его веревках. Она твердила себе: «Этого не может быть», но она должна была убедиться, даже если бы это стоило ей вечного блаженства. Мадленка добралась до привязанного и, как подкошенная, рухнула у его ног.

Михал, – прошептала она. – Михал…

И слезы полились рекой. Она трогала его лицо, уже похолодевшее, гладила его руки, звала по имени, зная, что он уже не услышит ее. Его привязали к дереву и использовали, как живую мишень; в его теле застряло не меньше дюжины стрел, и еще две или три, пущенные мимо цели, остались торчать в стволе.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю