Текст книги "Письма императора"

Автор книги: Валерия Вербинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 2

– Рад вас видеть, Амалия Константиновна, – сказал Шереметев, целуя баронессе руку. Он обернулся и посмотрел на принца де Ларжильера. – Это ведь принц Луи, не так ли?

– Ваше сиятельство не ошибается, – отвечала Амалия. – Вы выяснили у префекта то, о чем я вас просила?

Шереметев сел в кресло. Амалия последовала его примеру, устроившись рядом.

– Сначала то, что касается инспектора Готье, – заговорил Шереметев, краем глаза наблюдая за принцем, который кусал губы и проявлял все признаки нетерпения. – Скажите, баронесса: вы и в самом деле что-то подозревали или же просто так решили навести справки об этом господине?

– Подозревала? – озадаченно переспросила Амалия.

Граф Шереметев вздохнул.

– Возможно, я и впрямь чересчур мнителен, – заметил он. – Так вот, Амалия Константиновна, Анри Готье ведет дело о краже у герцогини де Лотреамон, но расследование убийства графа де Монталамбера находится не в его компетенции. Вот так.

– Очень любопытно… – задумчиво протянула Амалия. – А префект уверен, что инспектор не имеет к расследованию убийства никакого отношения?

– Абсолютно уверен, – твердо ответил граф. – Вторым делом занимается совершенно другой человек.

– Ну что ж, – Амалия глубоко вздохнула, – по крайней мере, теперь ясно, почему Анри Готье подошел ко мне в саду Тюильри, вместо того чтобы вызвать меня в префектуру для официального допроса. У него просто не было таких полномочий.

– Что, с одной стороны, упрощает дело, – заметил граф Шереметев, – поскольку, если его поиски зайдут слишком далеко, мы всегда сможем указать ему на его место. С другой стороны, все усложняется, ибо, признаюсь вам, причины рвения молодого инспектора для меня непонятны.

– Префект что-нибудь знает о Готье? – вместо ответа спросила Амалия.

– Кое-что, – отозвался Шереметев. – Анри Готье, двадцать четыре года, переведен в Париж из Сомюра, где хорошо себя зарекомендовал. Начальство характеризует его как внимательного, добросовестного, исполнительного полицейского. Не женат, вредных привычек не имеет. В префектуре им весьма довольны.

Амалия поморщилась. Она прекрасно знала, как бывают порой опасны внимательные, добросовестные люди, особенно если они полицейские, лишенные вредных привычек.

– Вот вы сами и назвали причину его рвения, – сказала она. – Из Сомюра, стало быть, провинциал, мечтающий отличиться. Вряд ли расследование какой-то кражи, пусть даже у герцогини, поможет ему стать комиссаром полиции, а если инспектору удастся раскрыть нашумевшее убийство – совсем другое дело.

– Так или иначе, мы не можем позволить, чтобы он вертелся возле вас и выпытывал, каким образом вы были связаны с убитым, – промолвил граф Шереметев, снисходительно кивая на приветствие какого-то журналиста. – Поэтому я решил воспользоваться вашим же методом.

– Каким еще методом? – Амалия похолодела.

– Тем, который вы использовали, чтобы избавиться от кучера, – пояснил граф. – Сегодня в каком-нибудь темном переулке господину Готье слегка намнут бока, после чего он неделю, если не больше, не сумеет подняться с постели. – Граф улыбнулся. – Работа полицейского довольно опасна, знаете ли.

– Вы шутите, ваше сиятельство! – воскликнула Амалия. – Уверяю вас, это не тот человек, от которого можно избавиться подобным способом! Он сразу же догадается, кто стоит за нападением, и тогда…

– Что тогда? – пожал плечами Шереметев. – Дорогая баронесса, догадки – одно, а доказательства – совершенно другое. Однако доказательств у него не будет, я уж позабочусь.

– Но нападение на инспектора полиции привлечет к нам внимание!

– Не к нам, не к нам, – со скучающей гримасой поправил ее Шереметев, нежно улыбаясь актрисе Лафрессанж, которая, в свою очередь, вовсю строила глазки красивому принцу, – а к инспектору. Какой-нибудь приятель Марсильяка тиснет в своей газетенке сочувствующую или, наоборот, ехидную заметку, на том все и закончится. В конце концов, мало ли врагов может быть у инспектора полиции, да еще такого, который хорошо знает свое дело!

Амалия сдалась. Она была недовольна, но понимала, что упорствовать дальше бесполезно – все равно Шереметев поступит по-своему.

– А люди графа де Монталамбера – лакей, кучер, садовник и повар? – спросила она. – Префект смог вам что-нибудь сказать о них? Ведь если кто-то из воров сумел послать письмо от моего имени и оно не вызвало у графа подозрений, значит, у этих людей наверняка был сообщник в доме, который дал им ознакомиться с моим настоящим письмом.

– Да, вы, несомненно, правы, – согласился Шереметев. – Префект сообщил мне, что после убийства прислугу допрашивали в первую очередь. Больше всего подозрений вызывал лакей Шевалье – из-за телеграммы, которую вы ему послали и которая оказалась ложной. Однако он служит у графа больше двадцати лет и никогда не был замечен ни в чем предосудительном. Остальные слуги тоже никогда не сталкивались с представителями закона.

– А сколько каждый из них проработал у графа? – спросила Амалия.

Шереметев наморщил лоб, вспоминая.

– Сейчас… Садовник – больше десяти лет, повар – лет пять, а кучер – около месяца.

– А что стало с прежним кучером? – быстро спросила Амалия.

– Он получил очень выгодное предложение и перешел на службу к герцогу Жуанвильскому. Так что Монталамберу пришлось нанять нового кучера. – Амалия молчала, и граф пристальнее вгляделся в ее лицо. – Вы полагаете, сообщником был кучер? Но ведь его место на конюшне. Я думаю, он вряд ли часто бывал в доме.

– О, – отмахнулась Амалия, – если он сдружился с лакеем, к примеру, за бутылкой вина, тот наверняка мог выболтать кучеру много интересного, даже и не подозревая об этом. Во всяком случае, пока я подозреваю кучера больше остальных.

Растворились двери, и лакей объявил, что кушать подано. Граф Шереметев поднялся с места, подав Амалии руку.

– Похоже, вы произвели на принца Ларжильера впечатление, – заметил он вполголоса. – Его высочество глаз с вас не сводит! Берегитесь, баронесса: принц – известный волокита, bourreau des coeurs [11]11
  Сердцеед ( франц.).


[Закрыть]. Уже лет пять все ожидают, что он женится и наконец остепенится, но он с завидным постоянством отвергает самые выгодные партии. Перед его обаянием редко кто может устоять, так что умоляю вас, баронесса: будьте осторожны. Вам вовсе ни к чему осложнения, если вы хотите, чтобы ваш развод прошел гладко.

Напоминание о разводе неприятно подействовало Амалию, однако она тотчас овладела собой и заставила себя улыбнуться.

– Можете не беспокоиться, Николай Григорьевич, – сказала она. – Принц Луи интересует меня не больше, чем ваше сиятельство.

И хотя последняя фраза была произнесена самым что ни на есть учтивейшим тоном, отчего-то у графа Шереметева мгновенно пропал аппетит.

* * *

За столом Амалия оказалась между послом и Люсьеном де Марсильяком, а напротив нее устроился академик Шанталь. Шереметев, которого слова Амалии задели за живое, вовсю расточал любезности другой своей соседке, актрисе Лафрессанж. Люсьен то и дело пытался заговорить с Амалией, но его все время отвлекала кузина, сидевшая по другую руку от него. Зато академик, которого никто не стеснял, решил показать себя во всем блеске. За четверть часа он упомянул Веспасиана, египетские папирусы, Шамполиона, мадам де Сталь, неизвестные публике фрагменты Горация, Аристофана и Плиния Старшего, автора «Естественной истории в 37 книгах», которого Шанталь, как выяснилось, ставил весьма высоко.

На другом конце стола принц Луи, которого посадили на почетное место слева от хозяина, хмурился и невпопад отвечал на вопросы, которые ему адресовал Жером де Сен-Мартен. Принц никогда не думал, что ему придется завидовать сморщенному плешивому старику, однако факт был налицо: он завидовал, и завидовал жестоко. Будь на то его воля, он бы давно пересел к Амалии, но приличия не допускали, чтобы он покинул свое место до окончания трапезы, так что принцу оставалось только томиться, вздыхать и пожирать недоступную чаровницу глазами. Жером, видя его терзания, наклонился к нему:

– Полно тебе, Луи! Посмотри лучше на мадемуазель Лафрессанж: она уже в третий раз громогласно объявляет, что она завзятая роялистка и что удел Франции – быть монархией, а не республикой. По-моему, все это неспроста.

Принц поморщился.

– Честно говоря, Жером, я устал от актрис, – признался он. – Все одно и то же: сплошная игра, ни единого искреннего слова. Лучше расскажи мне, что тебе известно об этой баронессе с золотистыми глазами. Она любовница Шереметева?

– Насколько мне известно, нет, – дипломатично ответил Жером.

– А где ты с ней познакомился?

– На балу у герцогини де Лотреамон. Если бы ты пришел туда пораньше…

Принц передернул плечами:

– Меня задержали дела.

– Опять кредиторы? – осведомился Жером, проницательно глядя на него.

– Увы, – со вздохом признался Луи.

– Если твой дядя Жильбер в ближайшее время не умрет, тебе все-таки придется жениться, – заметил Жером. – Иначе ты кончишь свои дни в долговой яме.

– Оставь, Жером! – отмахнулся принц с гримасой досады. – Женитьба ради денег еще хуже, чем брак по любви: деньги всегда кончаются быстрее, чем любовь, а жена остается. Давай лучше поговорим о баронессе. Что за человек ее муж, барон Корф? Ты все про всех знаешь, может, слышал и про него?

Жером иронически покосился на принца.

– Узнаю тебя, Луи! Как говорил наш учитель Дебоше, «прежде чем взять крепость в осаду, следует разузнать о ней все, что только можно». Полно тебе, Луи. У тебя все равно ничего не выйдет. Эта женщина не по твоей части. – И Жером Сен-Мартен положил в рот кусочек нежной крольчатины.

– Представьте себе мое удивление, – говорил тем временем Амалии академик Шанталь, возбужденно сверкая глазами, – когда в библиотеке Цистерцианского аббатства я совершенно случайно наткнулся на фрагменты, по стилю и языку несомненно принадлежащие Плинию Старшему! Сначала я решил, что передо мною материалы к 38-й книге, ведь свою «Естественную историю» Плиний завершил в 77-м году, но умер он только два года спустя, и то – не просто умер, а погиб, наблюдая извержение Везувия, то самое, которое похоронило Геркуланум и Помпеи. Разве могло быть так, что целых два года этот неутомимый любознательный человек ничего не писал? Однако, изучив фрагменты, найденные в аббатстве, я понял, что это, должно быть, совершенно самостоятельная книга. – Шанталь хихикнул и энергично потер свои маленькие старческие ручки. – И вы знаете, госпожа баронесса, о чем там говорилось?

– Нет, – равнодушно отозвалась Амалия.

– О магических камнях. Тех, знаете ли, что приносят славу, почет и тому подобные блага. Просто потрясающе!

Но Амалия вовсе не находила открытие академика таким уж потрясающим.

– О магических камнях я ничего не знаю, – промолвила она, – но помню, что даже там, где Плиний рассуждает об обычных драгоценных камнях, он то и дело допускает ошибки. Так, он всерьез считал, что алмаз не расколется, если его поместить на наковальню и ударить по нему тяжелым молотом, а меж тем именно это заблуждение погубило множество прекрасных камней. Кроме того, он помещал в число драгоценных камней и жемчуг, хотя это вовсе не камень, а совершенно особое образование.

– Я вижу, вы разбираетесь в этом вопросе, – заметил Люсьен де Марсильяк, но тут его отвлекла герцогиня, спросившая, верно ли, что назревает дуэль между одним из депутатов-бонапартистов и сторонником Орлеанов. Люсьен ответил ей, что ничего об этом не слышал, а старый академик, воспользовавшись тем, что его соперник был временно устранен, поторопился вновь оседлать своего любимого конька:

– Разумеется, мы не можем требовать, чтобы в древности наука стояла на том же уровне развития, что и сейчас. В те времена были широко распространены различные заблуждения, вроде того, о котором вы только что сказали. И, конечно, люди были склонны верить, что существуют камни, приносящие счастье и несчастье, камни, дарующие их обладателю власть и богатство, камни, делающие своего владельца неуязвимым, и так далее. Взять хотя бы прекрасный фиолетовый аметист – считалось, что носящий его всегда останется трезвым, отсюда и его название. Очевидно, Плиний собирался написать об особых свойствах камней целую книгу, но, возможно, не успел ее закончить, или она погибла при извержении Везувия. Во всяком случае, даже сохранившиеся ее фрагменты чрезвычайно интересны. Например, Плиний рассказывает об алом камне, который становился все ярче по мере того, как его заболевший хозяин слабел и терял силы. Наконец тот догадался, что все дело в камне-вампире, и поторопился бросить его в море, после чего чудесным образом выздоровел. Или взять хотя бы талисман, который, по преданию, когда-то приобрел Александр Македонский и который помог ему завоевать полмира. Одни говорят, что камень был черный, как смоль, другие, наоборот, утверждают, что внутри его словно затаилась радуга. После смерти Александра камень исчез и вновь объявился у…

– Мне кажется, я знаю, у кого он мог объявиться, – перебила почтенного академика Амалия. – Конечно же, он оказался у Цезаря, который только благодаря ему смог покорить всю Европу. А то, что для этого у Цезаря были ум, талант полководца и прочие необходимые данные, конечно же, не в счет.

– Действительно, Плиний говорит, что камнем завладел Юлий Цезарь, – согласился несколько раздосадованный академик. – После смерти Цезаря правил, как вы знаете, триумвират, самым блестящим членом которого был Марк Антоний, возлюбленный царицы Клеопатры. Но благодаря тому, что его соперник Август сумел хитростью завладеть великим талисманом, Антоний и Клеопатра были разбиты, после чего оба были вынуждены покончить жизнь самоубийством. Заметьте, что Антоний как полководец был куда искуснее Августа и вдобавок имел под своим началом больше войска, а Клеопатра как правительница Египта имела к тому же в своем распоряжении неограниченные богатства, и тем не менее они были обречены, потому что у них не оказалось талисмана. Так, по крайней мере, считает Плиний.

– Все это очень интересно, – довольно прохладно заметила Амалия, – однако все же не объясняет тех фактов, что обладатели могущественного талисмана закончили свою жизнь отнюдь не в мирной старости. Александр Македонский умер, когда ему было всего тридцать три года – то ли от лихорадки, то ли от яда; Цезарь был убит в сенате, причем, по легенде, среди заговорщиков оказался даже его собственный сын.

– О, у Плиния была целая теория на этот счет, – оживился Шанталь. – Он считал, что талисман дает великую власть, но с течением времени его сила может ослабеть или даже обратиться против владельца камня. Верно, что он многое дает, но он также многое и отнимает.

– Ну надо же, совсем как наш редактор, – пробормотал Люсьен де Марсильяк. – Дает деньги, но отнимает свободу.

Амалия ответила ему очаровательной улыбкой, но герцогиня де Лотреамон держалась начеку.

– Дорогой! – промурлыкала она. – Ты не подзовешь лакея? Мне хочется еще вина!

– Стало быть, баронесса, – спросил Шереметев у Амалии, – вы не верите в талисманы?

Амалия покачала головой:

– Видите ли, ваше сиятельство, человеку до сих пор свойственно думать, что он может приручить удачу, постоянно нося при себе какой-нибудь магический предмет. В сущности, то же самое делали и наши далекие предки, только они называли талисман амулетом. А что касается нас самих… Безусловно, драгоценный камень, особенно редкий, лучше всего подходит на роль талисмана. Странно было бы думать, что удача покоряется какому-нибудь куску стекла, к примеру. Нет, талисман обязательно должен быть дорогим, большим и труднодоступным, ведь удача не может быть подвластна всем без разбору. Полагаю, тот странный камень, который упоминается Плинием, был самым обыкновенным александритом. Он единственный из драгоценных камней меняет свою окраску в зависимости от освещения. Его открыли совсем недавно, в древности он не был известен, и, вероятно, если бы единичный экземпляр такого камня вдруг появился, он бы вызвал самые различные толки.

Герцогиня де Лотреамон недовольно поморщилась.

– Мне кажется, госпожа баронесса, – сладким голосом промолвила она, – вы забываете, что александрит вовсе не черный, а синий, а вечером он кажется красным. Между тем месье Шанталь говорил, что талисман Цезаря был то ли черный, то ли с радугой внутри. – Она с торжеством покосилась на Амалию. – Думаю, это был черный алмаз.

И завязался оживленный разговор, какие из драгоценных камней лучше, после чего Плиний был окончательно предан забвению. Герцогиня де Лотреамон, как оказалось, мечтала о большом бриллианте весом карат в двадцать. Амалию бриллианты особо не привлекали, тем более что дома у себя она держала необработанный алмаз размером с кулак, который остался ей на память об одном из ее приключений. Куда больше ей нравились прозрачные зеленые изумруды. Услышав это, Шанталь оживился и сделал попытку рассказать о том, как император Нерон наблюдал за гладиаторскими играми сквозь большой изумруд, но тут Люсьен де Марсильяк весьма кстати вспомнил историю об одной даме, жене небогатого чиновника, которая всю жизнь говорила, что носит поддельные украшения, а когда она умерла, выяснилось, что они настоящие. Ей дарили их многочисленные любовники, а она сообщала мужу, что они ничего не стоят, и пользовалась репутацией безупречной жены. Дамы смеялись от души, а герцогиня даже заявила, что она не может осуждать ту женщину. Ведь настоящая женщина не может прожить без украшений, а настоящие украшения всегда так дороги!

Одним словом, вечер у Жерома де Сен-Мартена прошел весьма удачно, и Амалия тепло попрощалась с хозяином. Принц Луи де Ларжильер вызвался проводить ее, но тут вмешался граф Шереметев и тоном, не допускающим возражений, заявил, что в любезности принца нет никакой необходимости – он сам, лично, отвезет баронессу домой.

Если бы граф Шереметев был штатским лицом, а не послом великой державы, то темпераментный принц, несомненно, уже вызвал бы его на дуэль, которая имела все шансы закончиться для графа наихудшим образом. Но так как Шереметев представлял чужую страну и находился под защитой закона, то принцу пришлось смириться. Впрочем, он дал себе слово, что еще возьмет реванш, и решил запастись терпением.

* * *

В то время как Амалия в экипаже графа Шереметева направлялась домой, одинокий молодой человек, в свою очередь, возвращался к себе после насыщенного событиями дня. На перекрестке он свернул направо и углубился в узкую, совершенно темную в этот вечерний час улочку, посередине которой стоял один-единственный, к тому же не работающий фонарь.

Стоило молодому человеку пройти по подозрительной улочке всего полтора десятка шагов, как позади него раздался тихий свист, и из-за ближайшего угла дома вышла коренастая фигура. Молодой человек быстро сделал шаг назад, но и там его уже ждали.

Луна выглянула из-за облака, бросила хмурый взгляд на землю и, почуяв, что внизу как раз в это мгновение затевается нечто скверное, спряталась. В улочке стало совершенно темно, и только хрип, сопение и сосредоточенная возня показывали, что там кто-то есть.

Минуты через три луне наскучило прятаться, и она выплыла на небо поглядеть, чем же все закончилось. То, что луна увидела внизу, поразило ее настолько, что она даже засияла ярче, чтобы убедиться, что ей не померещилось. Возле старого заржавленного фонаря субтильный молодой человек спокойно отряхивал свою шляпу, а двое здоровяков корчились на земле, бормоча невнятные иностранные ругательства.

– Ай-ай-ай, – укоризненно промолвил инспектор Готье, надевая шляпу. – Однако это нехорошо – нападать вдвоем на одного!

Он извлек из кармана наручники, защелкнул одно кольцо на руке лежащего и, подтащив беднягу поближе к фонарному столбу, перекрутил вокруг последнего цепь от наручников. Второе кольцо инспектор замкнул на руке другого своего противника, а когда тот попробовал сопротивляться, угостил его таким ударом, что тот обмяк и тихо застонал, свесив голову. Теперь двое нападавших были фактически прикованы к фонарю и не могли даже сдвинуться с места.

– Всего хорошего, господа, – учтиво промолвил инспектор, приподнимая на прощание шляпу. – Спокойной ночи.

После чего, засунув руки в карманы, спокойно двинулся прочь под восхищенным взглядом молодой луны.

Глава 3

Над Парижем плыла ночь, и город покачивался на волнах тьмы, как большой корабль.

Качает его, но он не тонет [12]12
  Слова, начертанные на гербе города Парижа.


[Закрыть]…

Ален нахмурился, вглядываясь во мрак. На далекой церкви ожил колокол. Он мягко прогудел двенадцать раз и стих.

– Полночь, – сказал Ален.

Летний ночной ветер шевелил пряди волос на его лбу. Время шло. Колокол пробил половину первого и умолк. Возле Алена завозилась Изабель.

– Принц… Кажется, едут, – нерешительно промолвила она.

Ален обернулся. Его чуткий слух тоже уловил приближающийся цокот копыт.

– Приготовьтесь, – негромко велел он.

Селезень пошевелил рукоятку револьвера за пазухой. Тростинка нервно облизнул губы. Рыжий Колен, чтобы скрыть волнение, далеко плюнул перед собой.

Карета подъехала ближе и остановилась. Кучер натянул вожжи. Лошади недовольно зафыркали, мотая головами.

Из кареты показался человек. Это был высокий мужчина, одетый во все черное. Лицо его закрывала маска тоже же цвета, так что было только видно, как в прорезях блестят его глаза. Россиньоль не считал себя суеверным, но все же он поежился.

– Вылитый булочник [13]13
  Boulanger – булочник; на французском арго – дьявол.


[Закрыть], – буркнул он.

– Молчи, не то накличешь, – сурово велела Изабель.

Человек в маске недоуменно обвел взглядом притихших воров, сбившихся в кучу, одинокое дерево возле перекрестка, стоящую возле него вторую карету и метрах в пятидесяти от людей – развалины дома с провалившейся крышей, оплетенные диким вьюнком.

– Вы опоздали, – сухо заметил Ален.

– Простите, – смиренно сказал незнакомец. Голос его глухо доносился из-под маски. – Просто раньше я никогда не бывал в этих местах.

Если прежде Ален колебался, каким образом ему держать себя и как вести переговоры, то теперь, услышав виноватый тон, он окончательно решился. Тип в маске, кто бы он ни был, – слабак. И он заплатит им столько, сколько Ален ему скажет.

– Деньги принесли? – спросил принц воров.

Его собеседник кивнул.

– Десять тысяч золотом. Все, как мы и договаривались. – Он подался вперед. – Она у вас? Шкатулка у вас?

– Да не беспокойтесь вы, – отмахнулся Ален, – все здесь. – Он вытащил из-под куртки сверток с письмами и помахал им в воздухе. – Только вот цена изменилась.

Хотя Ален и не видел лица незнакомца, но был готов поспорить на что угодно – при этих словах тот помрачнел.

– Я обещал вам десять тысяч, – резко проговорил незнакомец, – и слово свое сдержал. Мне казалось, мы договорились.

– Но письма стоят намного больше, сударь, – вмешался щербатый бандит. – И вы прекрасно знаете.

Незнакомец озадаченно нахмурился, но тут взяла слово черноволосая Изабель.

– И вообще, нам пришлось туго, – с вызовом отчеканила она. – Хозяин вернулся не вовремя, пришлось с ним разделаться.

– Я вовсе не просил вас об этом, – сердито напомнил незнакомец.

– Однако нам пришлось на это пойти, – упорствовала Изабель. – Так что ставки возросли.

– Теперь мы хотим пятьдесят тысяч, – добавил Ален.

Незнакомец, казалось, пребывал в затруднении.

– Пятьдесят тысяч? Да вы что, с ума сошли?

– С точностью до наоборот, – вклинился Россиньоль. – Мы теперь очень даже умные. Есть ведь и другие покупатели, в конце концов.

Незнакомец устало вздохнул и свесил голову.

– Хорошо, – наконец сказал он, – вы меня уговорили. Шкатулка у вас?

– Разумеется, – ответила Изабель.

– Вот и прекрасно, – будничным тоном промолвил незнакомец. – Очень хорошо.

Ален с облегчением улыбнулся, но, как оказалось, радоваться было рано. Потому что незнакомец достал из-под черного плаща револьвер и, ни мгновения не колеблясь, выстрелил в него.

Принц воров вскрикнул и упал, выронив связку писем. И тут же развалины неожиданно ожили криками и вспышками выстрелов. Селезень завертелся волчком на месте и рухнул с пулей в голове. Три пули достались рыжему Колену, с пулей в сердце упал Россиньоль. Ален скорчился на земле.

– А-а-а! – закричал щербатый бандит, с ножом кидаясь на вероломного незнакомца в маске.

В ответ незнакомец выхватил шпагу и стал в позицию. Щербатый скользнул в сторону, уклоняясь от смертоносного лезвия, половчее перехватил рукоять ножа, но воспользоваться им не успел. Незнакомец провел обманный прием и проткнул бандита насквозь.

Умнее всех в этой непростой ситуации поступил Тростинка. Поняв, что в развалинах их ждала засада и что сопротивление бесполезно, он кинулся к раненому вожаку и стал поднимать его с земли.

– Ален, идем, скорей! Если мы доберемся до лошадей, они нас не догонят!

Принц воров, пошатываясь, сделал несколько шагов. Он едва не упал, но Тростинка удержал его.

– Изабель! – заорал он. – Изабель! Уходим!

Глаза молодой женщины горели, ноздри раздувались. Она была прекрасна, как молния, как пожар, как оживший вулкан. Не в силах стерпеть, что ее принца, ее дорогого возлюбленного, обвел вокруг пальца какой-то сукин сын в маске, она быстро нагнулась и подобрала револьвер Селезня.

– Изабель! – надрывался Тростинка. – Что ты делаешь?

С решительным выражением лица Изабель сдула с глаз мешающую ей челку, взяла револьвер обеими руками и, прицелившись в незнакомца, трижды выстрелила в него.

От грохота у Тростинки заложило уши, и он зажмурился, чтобы не видеть того, что произойдет вслед за этим. Между незнакомцем и Изабель было не больше десятка шагов. Вряд ли она могла промахнуться.

Однако, открыв глаза, Тростинка убедился в том, что незнакомец стоит на ногах как ни в чем не бывало, и только три отверстия на его одежде слегка дымятся. Изабель, пораженная не меньше Тростинки, выронила револьвер.

– Булочник! – ахнула она, поднимая руки к голове.

Незнакомец шагнул к Изабель. Мгновение она смотрела в его глаза, не отрываясь. И в следующее миг он, сделав рукой едва заметное движение, проткнул шпагой ее прекрасное стройное тело.

– Нет! – закричал Ален, вырываясь из рук Тростинки. – Не-ет! Изабель!

Но молодая женщина, на лице которой застыло выражение искреннего удивления, уже медленно осела на землю. Из развалин на подмогу к незнакомцу спешили вооруженные люди, тоже в масках.

– О, проклятье! – простонал Тростинка. Он бросился к принцу воров, который ломал руки возле тела Изабель, но тут внезапно раздался дикий рев, и какая-то туша с треском перелетела через низкую изгородь.

– Венсан! – обрадовался Тростинка, увидев его. – Венсан, черт возьми, как же ты вовремя, старина!

– Я слышал выстрелы! – заорал Венсан. – Что случилось?

– Нас подставили, Венсан! – крикнул Тростинка. – Ален ранен, и Изабель тоже!

– Так, – распорядился Венсан, тяжело дыша. – Я беру принца, ты – его зазнобу, и несем их к карете! Живо!

Он подскочил к принцу, легко как перышко поднял его в воздух и взвалил себе на плечо. Тростинка уже подхватил с земли Изабель. Она была бледна, как мел, и ее глаза были закрыты. По одежде медленно расползалось кровавое пятно, казавшееся в свете луны почти черным.

Завидев на земле в нескольких шагах от себя сверток с письмами, Тростинка хотел подобрать их, но Венсан остановил его.

– Ты что, с ума сошел? Бежим! Иначе они всех нас перебьют!

Вслед им выстрелили несколько раз, но ни одна пуля не достигла цели. Благополучно добравшись до кареты, стоявшей у дерева, Венсан уложил в нее Алена, который потерял сознание. Рядом с ним Тростинка пристроил и Изабель.

– В карету, Тростинка, в карету!

Тростинка едва успел вскочить в нее, как Венсан взлетел на козлы и, здоровой рукой схватив вожжи, хлестнул лошадей.

– Смотрите! – закричал один из тех, что сидели в засаде, указывая на уносящуюся во весь опор карету. – Они уходят!

– Ну и пусть уходят, – холодно велел незнакомец, вытирая окровавленную шпагу пучком травы. – Шкатулка все равно у нас.

Он кивнул на лежащий на траве сверток, который кто-то из его подручных поспешил подобрать.

– Дайте свет! – велел незнакомец.

В развалинах замелькали огни.

– Вы не ранены? – почтительно спросил у человека в маске один из его сообщников, плотный бородатый мужчина. Незнакомец покачал головой и, приоткрыв плащ, показал надетую под него кирасу.

– Сейчас таких уже не делают, – заметил он. – Она единственная останавливает любые пули.

Он щелкнул пальцами, и его подручные поспешно поднесли поближе фонари и факелы. С замиранием сердца все следили, как стоящий в середине человек медленно разворачивает сверток.

– Но, – пробормотал он наконец, – тут нет шкатулки! Только какие-то письма!

Незнакомец выхватил у него всю пачку и бегло просмотрел ее. Бесполезно – и так было понятно, что никакой шкатулки здесь нет.

– Они обманули меня, – мрачно сказал главарь.

– Эти глупые воры решили, – возразил человек с бородой, – что, говоря о шкатулке, вы имели в виду ее содержимое. Уверен, шкатулка до сих пор у них.

До слуха собравшихся донесся чей-то сдавленный стон. Раненый Колен, приподнявшись на локте, глядел вокруг себя осовелыми глазами.

– Что такое… А-а-а! – Он заметил текущую из своих ран кровь и грязно выругался. Кто-то толкнул его ногой, и он повалился на землю.

– Стойте, – внезапно сказал главарь. – Не убивайте его, он мне еще нужен.

Колен корчился на земле. Из его рта текла слюна вперемешку с кровью. Незнакомец в кольчуге под плащом и в черной маске подошел и остановился возле него. Все молчали. Было только слышно, как в фонарях потрескивает масло, как шипит капающая с факелов смола да где-то наверху, в ветвях, возится и шумно хлопает крыльями большая птица.

– Ты меня знаешь? – спросил незнакомец.

– Знаю, – с готовностью отвечал Колен. – Ты сволочь.

Незнакомец холодно улыбнулся и наклонился к нему.

– Где шкатулка? Резная шкатулка с монограммой «А», та, что находилась в сейфе? Где она?

Колен отлично знал, где находится шкатулка. Но он также знал, что ни за что не скажет этого человеку, который только что убил его друзей.

– Пошел ты, – вяло огрызнулся он.

Незнакомец улыбнулся – кроткой, почти печальной улыбкой – и, положив руку на раненое плечо Колена, несильно сжал пальцы, давя на рану. Бандит закричал.

– Я могу убить тебя сразу, а могу и помучить, – втолковывал главарь раненому, обессилевшему от потери крови человеку. – Где шкатулка? У кого она?

Колен собрал все силы и плюнул человеку в черном в лицо. Плевок угодил в маску. Не дрогнув, человек вытер его.

– Смотри, ты сам напросился, – сказал он и сжал пальцы сильнее.

На этот раз Колен кричал гораздо громче и дольше. Внезапно он умолк, словно захлебнувшись.

– Где шкатулка? – спокойно повторил человек, ослабив хватку.

– Да пошел ты, – с подобием улыбки вновь ответил Колен. И умер.