Текст книги "Всё Начинается с Детства"

Автор книги: Валерий Юабов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

Три стула за обеденным столом в зале всегда вызывали во мне эти мысли. Эти темно-коричневые стулья были очень стары и очень прочны. Прочность, кстати, тоже была признаком сходства с хозяевами. Кроме того, стулья довольно сильно скрипели. И скрип каждого из них был поразительно похож на голос его владельца! Я отлично помню, как однажды уловил это сходство и как оно меня рассмешило. Стул деда покряхтывал с важностью, басовито. Бабкин скрипел звонко, с оттенком вечного недовольства. Стул Робика – с расстановкой, негромко, но настойчиво…

Скрипели стулья не только из-за своего почтенного возраста. Спинки их были очень уютными: высокую дугу обода поддерживала вогнутая перекладинка, от середины которой шла вниз, к сиденью, круглая палочка. Не знаю, почему – но каждому, кто садился на стул, непременно хотелось потереться спиной и об эту перекладинку, которая была как раз на уровне лопаток, и о палочку. Стул, конечно, начинал покачиваться, поскрипывать… А ведь так – день за днем, год за годом… Глядишь – и начали стулья скрипеть голосами хозяев…

* * *

Усевшись, я оглядел стол – что бы, мол, взять позавтракать, но, конечно, и на Чубчика покосился незаметно. Он сидел слева, лицом к окну, и, не удостаивая меня вниманием, размешивал чайной ложечкой сахар в пиале с чаем. Пиала была большая, с разбросанными по темно-голубому фону белыми хлопковыми коробочками, уже раскрывшимися, пушистыми. Такой рисунок на пиалах был очень популярен в Узбекистане. Тщательно и неторопливо размешав сахар, Чубчик начал делать бутерброд. Так старательно и сосредоточенно, будто баню строил. Взяв ломоть серого хлеба, он покрыл его тончайшим, почти прозрачным слоем сливочного масла. Масло размазывал очень аккуратно, чтоб ни один, самый крошечный, кусочек хлеба не остался голым. Проверив качество работы, Чубчик столь же аккуратно нанес второй слой масла поверх первого. Этот слой был немножечко потолще. И, наконец, третий слой масла завершил строительство бутерброда, идеально гладкого и аппетитного. Чтобы добиться такого эффекта, Робик обычно терпеливо дожидался того момента, когда масло, вынутое из холодильника, подтает, смягчится…

Что правда, то правда: бутерброд у Шефа выглядел замечательно! Достаточно было взглянуть на него, чтобы захотелось есть.

На столе было довольно много вкусного: яйца, сваренные всмятку, сыр, лепешки, мое любимое вишневое варенье с косточками. Но бутерброд, сделанный Чубчиком, казался мне теперь вкуснее всего. Такое уже случалось не раз. Обычно Чубчик, заметив, что я не прочь к нему присоединиться, пододвигал пиалу с маслом поближе ко мне и предлагал: «Чего ждешь? Мажь». Сегодня же он молчал, по-прежнему глядя в окно… Ах, так, – подумал я. И сам потянулся за масленкой. Налив себе чаю, я надкусил бутерброд и, почему-то совсем осмелев, поглядел прямо в лицо Робику.

Бутерброд у меня тоже получился очень вкусный.

Какое-то время мы оба жевали и прихлебывали, жевали и прихлебывали. А я продолжал глядеть на дядюшку.

– У-у-п! – раздавалось при каждом его глотке. И потому, что чай был горяч, и потому, что Робик наслаждался чаепитием. Наслаждение выражали и раздувшиеся ноздри, и сведенные брови, и прищуренные глаза. И даже его зачесанные назад, на затылок, тщательно приглаженные, блестящие, словно вылизанные, волосы излучали довольство.

Чубчик вообще был очень аккуратен. Весь в маму. Это касалось его одежды, прически, ногтей, которые всегда были ровненько подстрижены. А за столом аккуратность Чубчика проявлялась, пожалуй, особенно. Хлеб он непременно клал на отдельное блюдечко. На край блюдечка – чайную ложечку. Ни еда, ни приборы, которыми Чубчик пользовался, никогда не касались клеенки! Чтобы взять масло из масленки он пользовался специальным ножом.

Нас с Юркой аккуратность Чубчика и смешила, и злила. Ведь за столом бабушка Лиза постоянно ставила нам его в пример.

Но сегодня меня занимало другое…

Сначала Чубчик делал вид, что не замечает меня, что он за столом один и ест в свое удовольствие. Потом взгляд мой, очевидно, стал его раздражать. Действительно – я должен чувствовать себя виноватым, сидеть тихонько, опустив глаза. А почему-то таращусь…

Теперь Чубчик уже не выглядел таким безмятежным. Он стал поёрзывать, выгибаться, как кот перед боем, приникая к столу то правым, то левым боком. При этом он пыжился – так, по крайней мере, мы с Юркой называли стремление Шефа выглядеть грозным.

Пыжился Робик при помощи усиков. Усики были короткие, жесткие, ничем не примечательные. Но когда Робик злился, он сначала опускал верхнюю губу, потом начинал медленно скалиться, приподнимая ее, – и усики при этом шевелились, топорщились, в какой-то момент напоминая щетку для обуви. А под ними сверкали белые зубы…

Напыжившись, Робик наконец-то поглядел на меня и изрек:

– Сегодня отцу позвоню. Пусть забирает.

Отцу… Но даже этого я не испугался. Очевидно, в меня вселилось нечто вроде Юркиной бесшабашной смелости. К тому же, на лице у любимого дяди появилось еще кое-что смешное… Почему-то и это прибавляло мужества. Точно! Как я сразу не заметил? На лбу, чуть повыше бровей, красноватое пятнышко… Размером с пятак.

Ай да Юрка!

Не спуская глаз с Чубчика, я усмехнулся и придвинул к себе пиалу с маслом.

– Звони, звони!

Робик выскочил из-за стола и, хлопнув дверью, вышел из комнаты…

* * *

– Ну как – полезли? А?

Юрка давно уже позавтракал и ждал меня во дворе, устроившись так, чтобы не попасться на глаза Чубчику. От отца ему, возможно, уже досталось, но ведь Юрка – привычный… Сейчас взрослые разошлись и Юрке не терпелось приступить к делу. Он не раз уже призывал меня заняться соседским абрикосом. Его ветки, усыпанные спелыми плодами, виднелись за задней стеной нашего дома. Там, где была когда-то наша квартира и где теперь жил Робик с женой.

Зачем нужны были эти абрикосы? Ведь мы и своими уже объелись. Так нет же – Юрка напомнил мне, что соседские абрикосы не только гораздо крупнее наших, но гораздо ароматнее и слаще.

– Забыл ты, что ли? Или скажешь – не пробовал?

Абрикосовое дерево соседа росло, втиснувшись в узкий угол между стеной и навесом для коров. Как оно умудрилось вырасти в таком тесном и тенистом месте – было загадкой. Но дерево выросло, вытянулось выше крыши, ветвистое и довольно щедро плодоносящее. Это, разумеется, было видно и с нашего двора… Ну, конечно, с нашей урючиной соседский абрикос никак не мог тягаться – ни величиной, ни обилием плодов. Но какое дерево возможно сравнить с нашей урючиной? Смешно даже!

На крышу бани можно было залезть по приставной лестнице, которая лежала у стены за топчаном. Мы с Юркой делать этого не собирались. Глупо выставлять посреди двора такую заметную вещь, как лестница. К тому же, баня была не очень высока, а рядом росла урючина. Обхватишь руками ее нижнюю толстую ветвь и, держась за нее, начинаешь шагать вверх по стене бани, постепенно принимая горизонтальное положение. Прошагаешь сколько сможешь, перехватишь, оттолкнувшись, ветвь, что повыше – и снова в путь… Пожалуй, труднее всего сделать последний рывок: находясь «на весу», оттолкнуться от ветки что есть силы и швырнуть к крыше все свое тело. У-ф-ф! Ты на крыше…

На бане крыша толевая. Но сейчас она покрыта плотным, пестрым покрывалом. Урюк! Бабушкин бдительный взор почему-то упустил это крышу никто не чистит. Урюк постепенно подсыхал на азиатском горячем солнышке и превращался в настоящую курагу – сладкую, такую тягучую, что к зубам пристает… Первый этап своего пути мы завершили маленьким пиршеством.

Вообще крыша бани – это царски накрытый стол для птиц, букашек и муравьев. Никто их здесь не тревожит, никто не швырнет галькой, не попытается поймать. Разве что кошка заберется. Но фрукты кошек не интересуют. Словом, прилетай и ешь на здоровье! Так, несомненно, и происходило: на крыше было полно поклеванных урючин и начисто объеденных косточек.

На соседнюю крышу мы залезли без труда – дом был примерно на метр выше бани. Плохо было другое: крыша эта, покрытая листовым железом, ужасно грохотала! Вроде бы и не тонкое было железо, но оно прогибалось под тяжестью идущего – и тут же раздавался звенящий, гулкий, похожий на выстрел из пистолета звук. Нам-то, конечно, этот грохот ничего, кроме удовольствия, не доставлял. Бежишь, а за тобой «Тах! Тах! Тах!» – ну, просто автоматная очередь. Хорошо, весело! Но это – тебе, а не тем, кто сейчас в комнатах. У них там барабанные перепонки лопаются. И если ты на крыше без разрешения – жди беды.

Услышав над головой подозрительный шум, бабушка Лиза тут же выходила на крыльцо. Лицо у нее было испуганное и напряженное. Одной рукой она потирала спину, другой крепко сжимала ручку двери. Чтобы рассмотреть крышу, она вытягивалась так, что даже казалась выше ростом, задирала голову и протяжно вопрошала:

– Ки буд вай?

Интересно, думал я, если бабушка боится, что на крыше сейчас вор – неужели она надеется получить от него ответ? И неужели она считает, что все воры Ташкента говорят на ее языке?

Бабушка долго вслушивалась, потом начинала оглядывать двор – и убедившись, что нас с Юркой нигде не видно, догадывалась, кто грохотал по крыше. Тут поза ее становилась не такой напряженной, выражение страха исчезало и бабушка Лиза громогласно сообщала, что она думает о мальчишках, которые безобразничают на крыше, разрушая ее, пугая людей и подвергая смертельной опасности свою жизнь…

Попавшись раз-другой, мы с Юркой научились ходить по крыше бесшумно, без единого «выстрела». Ноги надо переносить медленно, осторожно, стараясь наступать только на швы между листами железа… Словом, требуется большое искусство.

Мы благополучно проделали этот трудный путь и оказались над двором нашего соседа Самыка.

Это был настоящий узбекский двор, его можно было бы с успехом демонстрировать на любой сельскохозяйственной выставке именно под таким названием. Почему на сельскохозяйственной? Потому что огород на этом дворе, не таком уж большом – лишь немного побольше дедова – был замечательным, просто образцовым. На грядках стройными рядами стояли кусты помидоров, подпертые палочками. Помидоры выпирали во все стороны, такие громадные и мясистые, что, казалось, подпорки не выдержат. Плети огурцов выглядели ничуть не хуже. Стручковый перец, всякая зелень для салатов – в Узбекистане знают толк в съедобных травах – все это буйно росло, кудрявилось, наполняло двор вкусными запахами.

Самык держал и скот – корову и черного, свирепого быка. Сосед очень ценил этого быка – вероятно, он был хорошим производителем, а Самык жаждал умножить свое стадо. Играя на улице, мы не раз наблюдали, как Самык выводит своего быка пощипать травку на берегах Анхора. Вокруг могучей бычьей шеи была обвязана толстая веревка, заменявшая поводок. То ли она раздражала быка, то ли, попав на улицу, он опьянялся надеждой получить свободу – только он тут же начинал рваться, храпеть и пытался избавиться от ненавистной веревки. Голова его пригибалась, глаза наливались кровью. Мускулистый Самык изо всех сил тянул за веревку, стараясь вести быка вплотную к стене. Бык сопротивлялся – тоже изо всех сил… Очевидно, потом, дойдя до травки, бык отвлекался, успокаивался, а может быть воображал, что уже свободен. Но здесь, в переулке, он продолжал бесноваться, храпел, брыкался и пытался боднуть Самыка. И однажды, как нам рассказывали, ему это удалось. Бедному Самыку пришлось неделю пролежать в постели. Но все обошлось и наш упрямый сосед продолжал выводить быка на травку.

Во дворе бык вел себя гораздо спокойнее. Стоя под навесом возле задней стены нашего дома, он целыми днями тупо и сонно глядел перед собой, мечтая, может быть, о возможности кого-нибудь боднуть. По крайней мере, мне так казалось всякий раз, когда мы с Юркой забегали к соседским мальчишкам. Корову же мы обычно видели стоящей на привязи посреди двора. Она постоянно что-то жевала и с губ ее стекала слюна. По временам, вытянув шею и приподняв голову, а хвостом оббивая бока, корова начинала мычать. Она мычала так долго и так жалостно, будто была самой несчастной и обиженной коровой в мире. Но хозяева ее этого не считали и были правы. За быком и коровой они следили, хорошо их кормили, чистили. Навоз складывался у одной из стен штабелями, а когда он подсыхал, им удобряли огород и плодовые деревья. Не удивительно, что здесь все росло, как на дрожжах.

Семья была многодетная, но мы с Юркой знакомы были только с тремя сыновьями Самыка – Салахуддином, Нигматом и Паккыем, нашими ровесниками. Близкой дружбы не было, просто время от времени играли вместе. Но о том, что делается у соседей мы знали довольно хорошо по доносящимся с их двора звукам. Обычно именно они пробуждали нас с Юркой, если мы ночевали на топчане под урючиной.

Двор просыпался ни свет, ни заря. Утро начиналось звонким голосом хозяйки, готовящей на летней кухне завтрак, дробным стуком ее ножа о доску, бряканьем посуды. Затем раздавался стук топора: кто-то из сыновей рубил дрова. Звук был не резкий, приглушенный, он доносился с другого конца двора, но почему-то пока он звучал мы уже не слышали голоса хозяйки. За то когда топор замолкал, становилось так тихо, что мы при некотором усилии могли услышать, как фырчит на сковородке жарящийся в масле лук. Потом под говор хозяйки начинал постукивать по сковороде кафкир и до нас долетал соблазнительный запах жареного…

– Паккый! Нигмат! Все к столу! – звонко кричала мать. Тут начинался такой гам, такой перестук мисок и ложек, доносились такие ароматы, что мы с Юркой вскакивали и мчались умываться, чтобы поскорее получить свой завтрак.

Мне эта дружная семья нравилась, Юрке – тоже. Но это нисколько не мешало нам совершать налеты на абрикос Самыка. Более того: я думаю, что Юрка считал его отчасти своим – поскольку этот абрикос рос так близко, виден был с нашего двора, а плоды его можно было срывать, находясь на собственной территории, то есть, на крыше.

Года два назад Самык заметил, что именно это дерево стало почему-то меньше плодоносить. Очевидно, тогда же он обнаружил на земле возле ствола хорошо объеденные косточки. Ну, а когда после этого сосед увидел разок-другой на крыше Юрку, сомнений у него уже не оставалось. В отличие от Юрки, Самык не пожелал считать эту собственность совместной и отправился к дяде Мише. Юрка получил взбучку, поклялся больше не лазать на крышу, но… Разве можно перечислить все клятвы, которые нарушал мой кузен?

* * *

Мы лежали, прижавшись животами к железу, на самом краю крыши и озирали двор Самыка. Во дворе, кроме жующей коровы, никого, вроде бы, не было. Слышно было, что бык тоже топчется под своим навесом у стены, но с крыши мы его увидеть не могли… Ветви абрикоса простирались перед нами, совсем близко. На ближайших плодов не было – Юрка побывал здесь уже не раз. Если бы мы могли встать во весь рост, то ничего бы не стоило дотянуться до ветки, на которой так соблазнительно светились округлые, золотисто-желтые плоды. Но вставать никак нельзя! Абрикосы придется добывать лежа.

Начинал Юрка. Лежа на спине, он медленно, терпеливо подтягивал к себе ближайшую ветку, за которую смог, приподнявшись, ухватиться. Он тянул ее да тянул, постепенно покрываясь шуршащей листвой… Скрестив ноги, Юрка зажал между ними конец ветви, а руками уже ухватился за следующую и теперь подтягивал ее, чтобы приблизилась необобранная.

– Срывай! Осторожно! – просипел он из-под веток.

Я, лежа, вытянул руки вперед, голова моя, как и юркина, высовывалась за край крыши, но этого недоставало! Я вытянулся, как струна, я словно бы превратился в ту самую жердь, которой в своем саду мы сбивали плоды с урючины. Вытягиваюсь, вытягиваюсь… Вот уже не только голова и руки, я уже чуть ли не по бедра за краем крыши… Азарт такой, что даже не боюсь упасть…

– Тяни, тяни! – со стоном шепчу я.

– Рви, рви! Больше не могу! – сипит под ветками Юрка. А сам тянет… Взад-вперед… Взад-вперед… Ветка поддалась, качнулась и – цап! Круглый, прохладный, тяжелый абрикос в моей руке! Рядом с ним в листве – второй… И он сорван! И еще, еще… Хорошая попалась ветка!

– Всё… Отпускай!

Ветки, прошелестев, пружинисто вернулись на свое место.

Потные, усталые, возбужденные, мы отползли от края крыши, покрытой теперь оборванной листвой и уселись отдохнуть, хотя железо уже раскалилось на солнце. Пить хотелось ужасно. Я с наслаждением понюхал плотный, желто-красный плод. Ох, какой запах! Я впился зубами в сочную мякоть. А Юрка – он все делал быстрее меня – уже доедал, причмокивая, свой первый абрикос.

– У них скоро праздник, – обсасывая косточку, сказал он. – Уедут, наверно, на весь день… А?

Я мотнул головой. Конечно же, залезть на соседское дерево – это еще интереснее. И гораздо проще.

Юрка хихикнул и, выплюнув косточку, швырнул ее через плечо, не глядя, на соседский двор.

– Э-э-эй! Это кто там, а? Опять абрикос воруешь, а? – прогремел снизу знакомый голос…

Самык! Давно ли он подкрался или сейчас только косточка нас выдала – мы не размышляли об этом. Разом вскочив, мы прыжками поскакали к бане. Каждый наш прыжок проклятая крыша сопровождала грохотом и стрельбой. Вот спасительный ствол урючины! Ноги мои коснулись земли, я хотел что-то сказать Юрке и случайно взглянул на свое крыльцо…

Держась одной рукой за ручку двери, а другой – подбоченившись (жест, выражавший крайнюю степень гнева) на крыльце стояла бабушка Лиза. Качая головой, глядела она на Юрку, который прислонился к урючине с видом независимым и нахальным, а потом перевела глаза на меня.

Эх, если бы я обладал Юркиным характером!

Глава 53. «Разъеденить…»

Хотите – верьте, хотите – нет: Робик, Юрка и я втроем сидим за накрытым столом в квартире бабушки Лизы и мирно завтракаем. Мало сказать – мирно: мы шутим, улыбаемся, оживленно разговариваем. Картина почти небывалая и не только из-за недавней ссоры с Робиком. Я вообще не могу припомнить случая, когда бы Юрка завтракал у бабушки. Но сейчас все изменилось благодаря долгожданному событию: Робик стал отцом!

Да, пару дней назад Марийка разрешилась от бремени и в роду Юабовых появился еще один богатырь. Робик счастлив непомерно и так горд, как будто его первенцу уже предназначено великое будущее! Может ли он помнить о каких-то глупых проделках своих глупых племянников? Мы прощены, ночной спектакль забыт…

Ликуют и бабушка с дедушкой. В любой еврейской семье рождение мальчика считается Божьим благословением, а бабушка Лиза и дед Ёсхаим набожные евреи.

И вот мы сидим за столом, уплетая наш любимый чойи каймоки, а бабушка Лиза с дивана умиленно смотрит на сыночка и обсуждает с ним предстоящее торжество: обряд обрезанья. Произойдет это очень скоро, как только новорожденному исполнится семь дней. Надо срочно все обдумать, ведь соберется много гостей…

Торжество, гости, священный и в то же время немножко неприличный обряд… Все это, конечно, любопытно. Но Юрке, как всегда, интереснее понасмешничать. Новый двоюродный братец сразу же стал жертвой его остроумия – уже просто потому, что он сын Чубчика.

– Начинаем копить на парик, – шепчет Юрка мне на ухо, пока Робик слушает какие-то соображения своей мамочки относительно покупок к праздничному пиршеству. – Папаша лысоват, значит, и сыночек скоро будет лысенький…

Я фыркаю, чуть не подавившись чойи каймоки. Робик оглядывается, но Юрка смотрит на него невинными глазами.

– Мы вот обсуждаем, – он на тебя будет похож или нет? Ты, конечно, красивый – то есть, не считая носа. Но уж что поделать – еврейский нос…

Робик отмахивается. Сегодня он не обидчив.

Завтрак окончен. Робик и бабушка торопливо уходят. Они хотят навестить Марийку, поглядеть на нее хотя бы через окошко. Новорожденного, пока Марийку не выпишут из роддома, им увидеть не удастся. Много у них и других дел. Мы же с Юркой не торопимся. Кузен грустно оглядывает опустевший стол. Юрка не наелся, а для него недоесть – это хуже, чем быть голодным. Тогда хоть надеешься, что скоро накормят, а тут…

Юркины глаза загораются знакомым мне блеском, он быстрыми шагами направляется в кухню, где у самого входа поблескивает нежной белизной холодильник «Зил».

Уже много лет этот холодильник верно служит бабушке. Но из всех ее вещей только он один не приобрел никаких бабушкиных черт! Может быть, потому, что считал себя вовсе не бабушкиным, а общим, принадлежащим всему дому? Может, обладая мотором, деятельность которого сам и регулировал, причислял себя к существам одушевленным? Кто знает… Кстати, этот холодильник действительно был похож на разумное, полное чувства собственного достоинства и в то же время приветливое существо. Стальная надпись «Зил», наискось приделанная к дверце, напоминала приподнятую в улыбке бровь. Дверца открывалась и закрывалась легко и бесшумно, будто хотела вам услужить. Мотор, включаясь, не фырчал да и работал тихо, деликатно, стараясь никого не тревожить.

Бабушка так ухаживала за холодильником, что он вполне мог возгордиться. Мыла его, как младенца, следила, чтобы на полках был идеальный порядок. На его ручке висела мохнатая тряпочка: закрыв холодильник, бабушка, обязательно протирала ручку. Нас с Юркой это ужасно смешило: бабушка действовала, как опытный преступник, который совершил убийство и, уходя, стирает отпечатки своих пальцев.

Надо ли объяснять, что никто, кроме бабушки, не смел открывать холодильник? Не дай Бог взять что-нибудь с полки! Для всех домашних на холодильник было наложено жесточайшее вето.

Вот его-то и собирался сейчас нарушить Юрка.

– Иди на атас, – скомандовал он. То есть, стой на шухере, сторожи…

Бабушка легко могла нас застукать: она с чем-то там возилась за столом во дворе и если бы ей что-то понадобилось на кухне… Но что можно поделать с Юркой?

Я встал у приоткрытой двери зала. Юрка уже шуровал на полках холодильника. Интересно, что он там ищет? Каждая полка имела свое назначение: одна была для мяса, другая – для молочных продуктов, на нижней стояли соленья и варенья. Судя по звону банок, сюда и устремился Юрка.

– Заныкала… Будто я не найду! – с торжеством проговорил он, вытаскивая литровую банку черносмородинового варенья.

– Ты чо!.. – шёпотом крикнул я.

По утверждению бабушки именно это варенье и только оно помогало ей приводить в норму повышенное давление. Поэтому бабушка никого смородиновым вареньем не угощала. Чтобы не вводить людей в искушение, она старалась есть его без свидетелей. Ну, разве что иногда при домашних, а я входил в их число.

Придвинув к себе банку, бабушка вкруговую, очень осторожно, проводила чайной ложечкой по верхнему слою плотного, почти черного, зернистого варенья. Ложечка наполнялась, а поверхность оставалась совершенно ровной. Набрав достаточно варенья, бабушка так же аккуратно переносила его с ложечки на язык и принималась посасывать, почему-то прикрыв глаза, охая и покачивая головой из стороны в сторону. Возможно, она делала это только в моем присутствии, чтобы напомнить мне, что она – больной человек и ест варенье не ради удовольствия, а в лечебных целях.

Видела бы бабушка, как Юрка обращается с ее вареньем!

– Только у нее, что ли, давление? У меня тоже! – прокряхтел он, с натугой открывая крышку. Ложка погрузилась чуть ли не на дно банки, образовав в варенье большую яму и оставив на стенке широкий, плотный след. Варенье было тут же проглочено и ложка отправилась за новой порцией… Добрав таким образом недоеденное за завтраком, Юрка великодушно протянул банку мне. Съев ложку-другую, я исправил все повреждения – почистил стенки, разравнял варенье и плотно закрыл крышку.

– Помнишь, где стояла? Ставь на место!

Ручку холодильника мы тщательно протерли бабушкиной тряпочкой, что на этот раз было совершенно уместно…

* * *

Бабушка все еще возилась у стола во дворе. Перед ней лежали большие куски мяса, только что промытого под водопроводным краном. Теперь бабушка его подсаливала, как и полагалось делать за несколько часов до варки, и складывала в большую эмалированную миску. Положив в нее очередной кусок, бабушка тут же накрывала миску плетеным подносиком – чтобы мухи не садились. Закончив работу, она придавила подносик тяжелым камнем – это уже от кошек – и отправилась в дом переодеваться.

– Мы уходим, побудьте дома, – распорядилась она.

Нас с Юркой это вполне устраивало.

Утро заканчивалось, наступал знойный день. Марлевая занавеска в проеме бабушкиной двери уже не вздувалась парусом, а лишь слегка подрагивала. Куры спрятались под навес. Самое время было освежиться.

Купание во дворе под шлангом разрешалось нам при одном условии: обливаться недолго и не очень шуметь. Потому мы и обрадовались бабкиному уходу, а то ведь непременно выбежит на крыльцо, начнет кричать: «довольно! Уже весь двор залили!»

Мы как-то не приняли во внимание, что дома сейчас находится еще один взрослый: Миша, Юркин отец.

Этим летом дядя Миша готовился к сдаче экзамена по физике в аспирантуре и одновременно дописывал свою диссертацию. Учился он заочно, защищаться должен был в Москве. Сейчас, перед решающим штурмом крепости под названием «Кандидатская степень», дядя Миша занимался денно и нощно. Всем было известно, что еврею далеко не всегда удается защитить ученую степень даже при блистательных успехах. Дядя Миша не жалел ни сил, ни времени. Сидя в своем кабинете, он вслух заучивал все те ценные сведения, которыми собирался наполнить диссертацию, посвященную жидкостям и их свойствам. Его хорошо поставленный голос учителя доносился из открытого окна, напоминая голос диктора, ведущего по радио какой-то нескончаемый репортаж. Пробираясь мимо этого окна, мы тихонько хихикали. Ведь сейчас мы будем на практике изучать свойства жидкости, называемой «вода». Может быть, Мише стоило бы понаблюдать за нами и использовать в своей работе кое-что из нашего опыта?

Впрочем, приглашать мы его не собирались. Наоборот, мы предупреждали друг друга: «смотри, не очень ори… Услышит – достанется!»

В кране зашипело, забулькало, потом он громко фыркнул, толстый резиновый шланг наполнился водой и она вылетела фонтаном, обдав пересохшие деревянные ворота. Они покрылись брызгами, посвежели. Бедняги, наверно, тоже обрадовались. Мы всегда обливались у ворот и всегда честно делились с ними радостью обливания в жаркий день. Юрка, впрочем, обливался до поздней осени. Он был истинным моржом! Ни пальба из рогатки по кошкам, ни издевательства над Чубчиком, ни даже вкусный обед – словом, ничто не доставляло ему такого наслаждения, как холодная вода.

Конечно же, Юрка обливается первым.

– С головой, с головой давай! – кричит он, прыгая под струю… Как будто я не знаю! Прижав руки к груди, Юрка выставил голову вперед и я шибанул его струей прямо в лицо.

– А-а-а-а-а! – раздается долгий, звонкий, ликующий вопль. Даже удивительно – как много можно выразить одним единственным звуком! Прижимаю пальцем конец шланга и напор становится еще сильней. Пончик кружится юлой, мелькает его плотное, блестящее, коричневое тельце, попка, облепленная короткими черными трусиками, словно приросшими к коже. Загар у братца великолепный, не в пример мне он никогда не обгорает… Загорелое лицо задрано вверх, белые зубы сверкают, пощелкивают… Вообще Юрка в такие минуты чем-то напоминает нашего Джека, тот тоже крутится и клацает зубами, когда приходит в восторг. Кажется, что если Юрка сейчас отряхнется, как это делает Джек после купанья, то и от него капли воды веером разлетятся во все стороны…

Купается Юрка ненасытно, о том, что и мне хочется облиться он сейчас не в силах вспомнить. Но, в общем-то, и у меня сейчас отличная забава: похлестать кузена водой, как плеточкой.

Мы с Юркой дружим почти с тех пор, как себя помним. И все крепче. Понятное дело, мы нередко и ссоримся, при чем обычно – не по моей вине. Просто у Юрки характер гораздо более взрывчатый. Нападает первым. За то теперь инициатива в прямом смысле слова в моих руках. Могу и расплатиться за старые обиды. И я щекочу Пончика то под мышками, то у шеи, я шлепаю его по заду струей, как морской кошкой-девятихвосткой. Он хохочет, ойкает, увертывается. А беспощадная струя настигает его, настигает…

– Довольно, довольно! – кричит он наконец, – Теперь ты!

Ага, вспомнил-таки… Будет, конечно, расплачиваться со мной. Но что поделать, надо идти.

– Раздевайся, – командует Юрка. Зачем? Я все равно вымок… Ну да ладно… И содрав с себя промокшую одежонку я кидаюсь под струю.

– О-о-ой! – Я заорал, наверное, погромче Юрки, но вовсе не от восторга. Вода мне показалась ледяной. Она мне показалась такой жгучей, будто меня ужалил целый рой пчел! Я задохнулся, я окоченел. Со мной всегда так поначалу происходит во время купанья. Может, это потому что я худой, не знаю… Я отскочил подальше, к самым воротам, закружился там, завертелся, скача то вправо, то влево, а ледяная струя все хлестала и хлестала меня. Пончик знал свое дело! Он хохотал и поддавал все сильнее. Вот я уже зажат в угол, мне некуда больше отступать, разве что вовсе постыдно бежать в другую часть двора. Но тут я внезапно чувствую, что мне уже и не так холодно. Я привык. Будто согревшись под солнцем, струи воды так приятно окатывают меня. И подпрыгивая, подскакивая, я воплю уже от удовольствия, оттого, что преодолел постыдную слабость. А Джек, который давно уже завидует нам и мечтает присоединиться к купанью, визжит и лает и гремит своей цепью. А Юрка хохочет и орет, изображая пожарного, который спасает горящего человека…

– …немедлен-но! Слышите меня? За-мол-чи-те немедленно!

Дядя Миша стоит на своем крыльце. Давно ли он стоит, давно ли кричит нам – мы не знаем. Но лицо у него очень злое: мы оторвали его от занятий. И добро бы – в первый раз. Но нет, не в первый. Далеко не в первый.

– Ну, так… – говорит он. – Придется вас разъединить.

Мы с Юркой в ужасе переглядываемся. Робик сказал – «позвоню отцу», а теперь вот и Миша: «разъединить»…

Неужели же нам испортят каникулы?

Глава 54. «Весна по имени Лариса»

Девятый класс. Молчит звонок.

Апрельский луч упал на стену.

Как долго тянется урок,

Как долго жду я перемену…

Не было у нас в городе девятиклассника, который не знал бы эту песню. Ее напевали дома, в школьных коридорах, на автобусных остановках… Где угодно!

Я, например, напевал ее сейчас. Не вслух, конечно, а про себя – потому что дело происходило действительно на уроке, и тянулся этот урок невыносимо долго.

А ведь сначала все было нормально. Сидел я себе на уроке и слушал нашу математичку, Нину Степановну, довольно внимательно слушал, что-то записывал. И вдруг поглядел в окно. Моя парта как раз и стояла у самого окна. Настежь открытого. В окно я увидел цветущие ветви яблони, растущей у школьной спортплощадки. А за площадкой в проеме между домами – зеленые бархатные холмы.