355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валерий Медведев » До свадьбы заживет » Текст книги (страница 3)
До свадьбы заживет
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 05:52

Текст книги "До свадьбы заживет"


Автор книги: Валерий Медведев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Рассказ седьмой

НОС ИЗ ПЛАСТИЛИНА

Глаз здорово болел, и голова тоже. Во время драки Дерябин всё-таки ухитрился и без моей просьбы дал мне своим "роялем" по голове. Голова болит до сих пор, но в смысле английского языка этот удар никаких знаний мне не прибавил, но это не имеет уже никакого значения. А Сутулов-то самбо только на словах знает, а на деле ничего подобного. Примитивно дрался, как питекантроп. На веранде ворочался на раскладушке брат мой... враг мой... Не захотел спать со мной в одной комнате... Подумаешь... Я взял забытую Сашей на столе книгу и раскрыл её, чтобы узнать, на что он всё-таки хотел пойти, чтоб только не походить на меня... Под цифрой один было написано: "Восстановительная хирургия". Восстановительная... это когда что-то восстанавливают в лице, а Саша хотел что-то изменить в лице, то есть разрушить, значит, разрушительная хирургия... – "К пластическим операциям,-прочитал я вслух,-относятся все операции по устранению (читай по нанесению!) всевозможных изъянов лица... Метод Филатова заключается в следую-щем..."-Но здесь у меня перехватило дыхание, страшно как-то стало, операция всё-таки... и я захлопнул книгу. Прилепил себе к носу горбинку из белого пластилина, потом прислушался. С веранды доносилось какое-то всхлипывание. Неужели Саша плачет?.. Я вышел на веранду. Саша лежал в кровати в своём выходном костюме, уткнувшись лицом в по-душку, и плечи его как-то странно вздрагивали... – Ты знаешь, Саша... – сказал я тихо-тихо. – Она теперь не захочет меня видеть! – закричал на меня Саша, поворачивая ко мне лицо в самых настоящих слезах,-И всё из-за тебя! А мы вчера ещё договорились сегодня пойти с ней в кино! А она ещё вчера сказала после драки: "Неужели это будет продолжаться всю жизнь?" А я ещё когда говорил тебе, что я не хочу на тебя больше походить и не буду, вот увидишь! – Саша,-перебил я Сашу,-я как раз к тебе и пришёл сказать, что больше этого не будет... – Я тебя и слушать не хочу... Ты уже сто раз говорил, что этого больше не будет... Твоё счастье, что папа с мамой сегодня у бабушки ночевали... – Ты меня не понял,– сказал я,– э-т-о будет всегда, а э-т-о-г-о больше не будет... – Чего-этого? – Ну сходства нашего больше не будет. Я всю ночь не спал и твердо решил, что ты не должен де-лать себе никаких дефектов в лице, это будет справедливее, если я сделаю... эти дефекты... по методу Филатова, чтобы не ты не походил на меня, а чтобы я... не походил на тебя... а ты уж... ты ещё несколько дней потерпи наше сходство... Понимаешь, я твердо решил... – И правильно сделал, что решил! – сказал Саша, глухо так, сквозь подушку. Мы оба замолчали. А что говорить, когда и так было всё ясно. – Только я бы хотел с тобой посоветоваться... Я вот хочу себе искусственную горбинку на носу сделать,– сказал я,– как ты считаешь... вот такая пойдёт мне или нет?..-Я прилепил к носу горбинку из пластилина. Саша обернулся ко мне, и я увидел на его лице сразу и смех и слезы. Потом он почему-то рассердился и сказал: – Что ты сделал? Что ты сделал? – Как – что? – ответил я.– Нос. – Ты же похож с этим носом на попугая,– сказал Саша.– Ты что хочешь, чтоб надо мной снова все смеялись, что у меня родной брат с таким носом? Попроси хирурга себе сделать нормальную горбинку. Вот такую, какую хотел сделать я...–Саша достал из кармана сложенный вчетверо листок и развернул его. На листке был изображён Сашин прямой нос и пунктиром небольшая индейская горбинка в духе Фенимора Купера. – А я хотел, чтобы мне сделали нос, как у Си-рано де Бержерака... Помнишь, мы смотрели по телевизору?..-сказал я. Если бы Саша меня спросил: "Почему как у Бержерака?"– я бы ему ответил со значением: "А потому что ему тоже не везло в любви, как и мне!.." Но Саша меня спросил совсем о другом: – А неужели не проще изменить свой характер? – спросил меня Саша.– Ты же раньше был вполне приличный брат. И какая тебя муха укусила?.. Ты можешь изменить свой характер? – Как – изменить? – спросил я. – Ну, перестать выкидывать свои дурацкие штучки-дрючки!.. Неужели ты не можешь придумать что-нибудь серьёзное?.. Если уж тебя действительно муха укусила. Ты знаешь, например, кто придумал первую вязальную машину? – Нет,– сказал я,– я не знаю, кто придумал первую вязальную машину. – Уильям Ли из Кембриджа, чтобы помочь своей любимой девушке. Понимаешь, она была бедная и вязала чулки на спицах и продавала их, понимаешь? – Понимаю,– ответил я. – Металлы и то бывают благородные, а ты ведь человек,-сказал Саша грустно-грустно. – Кстати, Саша, насчёт мухи,– сказал я тоже не очень-то весело.-Дарю тебе свою идею насчёт, правда, не мухи, а насчёт комара... – Какую ещё идею? – насторожился Саша.– Насчёт какого комара? – Самого обыкновенного комара,– сказал я.– У нас на дачном участке одну девочку... – я мужественно не назвал Танино имя, я сказал просто: одну девочку,– всё время кусают комары, а нужно сделать под микроскопом малюсенькую пипетку, потом поймать одного комара и залить ему нос расплавленным парафином и потом этого комара отпустить, и через несколько часов на нашем участке не останется ни одного комара... Я думал, что Саша спросит меня: "А почему не останется ни одного комара?.." Но Саша меня не спросил, он вообще меня не слушал, он настолько высунулся из окна, что даже непонятно было, как он не падает на землю. Я посмотрел туда, куда смотрел Саша, и увидел Таню Кузовлеву; она вышла на крыльцо своей дачи и тут же скрылась в доме. При виде Тани у меня внутри что-то заболело, но я сразу как-то не смог разобраться, что у меня болит и где, я просто сказал вслух: – ...И через несколько часов на нашем участке не останется ни одного комара!.. А Саша рванулся в нашу комнату и, открыв шкаф, стал, как девчонка, прикладывать к своему выходному костюму спортивные курточки и смотреться в зеркало. – Ты на меня не сердись,-сказал он, в общем-то не обращая на меня внимания,– что я тебя не отговариваю от операции, я один мог терпеть твои штучки, может, и всю жизнь... но я теперь не один... то есть не совсем один... – поправился Саша. Я хотел сказать, что я всё понимаю и что поэтому и решился на операцию, потому что Саша действительно теперь не один, то есть не совсем один, но вместо этого сказал: – И на нашем участке не останется ни одного комара... потому что комар, которому зальют жало парафином, скажет остальным комарам: "Летим, братцы, отсюда скорей, а то здесь носы парафином заливают!.." И тогда одну девочку... перестанут кусать комары... Ну, пока, Саша, прощай,– сказал я, стараясь не смотреть на своего брата. Когда я смотрел на Сашу, то казалось, что как будто это я в эеркале собираюсь на свидание.-Прощай,-сказал я ещё раз. – Почему прощай? -удивился Саша.– До свидания. – Может, не увидимся,-сказал я. – Как – не увидимся? – ещё больше удивил-ся Саша.-Почему не увидимся? Это же не слож-ная операция... не очень сложная... – Нет, я говорю: не увидимся... как близнецы... а увидимся просто... как родные братья... С этими словами я вышел из дому на крыльцо. Когда мой брат Саша копает в огороде грядки или колет в сарае дрова, он говорит, что в это время он испытывает какую-то мышечную радость, которую открыл академик Павлов, про которого я видел кино по телевизору. В кино, правда, он про эту радость ничего не говорил, но Саша говорит, что он про неё писал в какой-то книге. А раз Саша говорит, что академик Павлов писал про эту радость,-значит, это правда. Мой брат не я, он врать не станет. А вообще-то мыть крыльцо я стал не для того, чтоб узнать, существует мышечная радость или нет, я стал его мыть, потому что на улице снова показалась Таня Кузовлева и мне так захотелось, чтобы она хоть на одну секунду приняла меня за Сашу, что я ничего не мог сделать с собой, хотя после всего, что произошло и вообще... и в частности... мне совсем не следовало этого делать. Размазав тряпкой воду по лестнице, я так не сводил всё время глаз с Тани, что даже не заметил и не услышал, как возле крыльца с авоськами в руках появилась моя мама. Она ласково посмотрела на меня и спросила: – А где наше наказание? (То есть где, значит, я.) – Там,-сказал я. Я ведь не врал, ведь в эту самую минуту не я, а Саша был моим наказанием. У меня опять где-то что-то сильно заболело. Это была совсем незнакомая и поэтому совсем непонятная мне боль, поэтому, когда за штакетником нашей дачи появилась Таня Кузовлева, я от неожиданности сел на мокрые доски крыльца, и мы долго пристально смотрели друг на друга. – Я сейчас,-сказал я, вытирая руки о штаны. "Зачем?.. Ну зачем я это сказал?.. Это было просто подло с моей стороны". – Мне... Сашу...-спокойно произнесла Таня. – Я сейчас...-сказал я.-Я сейчас... его позову...

Рассказ восьмой

"ПОЗОВИТЕ К ТЕЛЕФОНУ ВАШУ СОБАКУ"

Вот, например, я читал в одном журнале про птиц, как они узнают дорогу на юг в темноте, в тумане, ночью, пролетая над Великим или Тихим океаном? Никто, оказывается, не знает, как они ориентируются. Ни один учёный. А я думаю, что они узнают так, как Таня узнала, что я – это Лёша, а не Саша. Мама не узнала, а Таня узнала. А как Таня это узнала? Может быть, она узнала, как птицы безошибочно узнают дорогу на юг, пролетая в темноте, в тумане ночью над Великим или Тихим океаном... Саша и Таня уже давно стояли под берёзой и (всё о чём-то разговаривали, а я всё как-то машинально размазывал тряпкой воду по доскам лестницы и всё старался не смотреть на них. Я всё смотрел на врагов, появившихся в поле моего зрения,– Тулькина, Мешкова и Дерябина – и думал об академике Павлове, что придумал эту мышечную радость, которую человек испытывает, скажем, моя грязную лестницу. Никакой мышечной радости, по-моему, от этого в жизни нет и не может быть... И вообще в жизни нет никаких радостей: ни мышечных и никаких других... Тем более, если тебя ждёт такая операция... А Тулькин там, по-моему, какой-то плакат приготовил, думает, наверно, что они вчера со мной сполна рассчитались. Но я-то помню, как я вчера дал всей пятернёй Сутулову по морде... Меш-кову и Тулькину тоже, кажется, немного попало. Сейчас, как солнце начнёт поярче светить, так у Сутулова на щеках проявится отпечаток моей ладони, у меня, правда, тоже пожелтеет ладонь правой руки, но руку в крайнем случае можно держать в кар-мане, а щёку в карман не засунешь. И Лютатовский вылез. Интересно, о чём это они с Тулькиным сговариваются?.. Ну, если они только заденут Сашу с Таней, я им покажу... – Знаешь что,-сказал вдруг Саша, быстро подбегая ко мне.-Мы тут с Таней посоветова-лись... ты это,– сказал Саша, почему-то краснея,– ты, пожалуй, не делай эту операцию... Ладно уж! Мы уж потерпим... твоё сходство с нами... то есть со мной. Таня сказала, что уж раз родились мы близнецами, то...– Саша замолчал, продолжая стоять совсем рядом со мной и стараясь не смотреть почему-то мне в лицо. Он сказал и стал чего-то ждать. Он думал, наверно, что я обрадуюсь, что мне не нужно приделывать к носу индейскую горбинку в духе Фенимора Купера и Сирано де Бержерака, но я почему-то не испытал от этого сообщения никакой радости. Мы помолчали ещё немного, и потом я спросил: – А ещё она... говорила что-нибудь? – Конечно, говорила,-сказал радостно Саша.-Она сказала, что это просто замечательно, что на свете есть такие мальчишки, как ты! – Прямо так и сказала? – Прямо так и сказала. – А почему она так сказала? – спросил я. – А потому что, она сказала, что если бы на свете все мальчишки были бы не такие, как ты, а такие, как я,– сказал Саша,– то Таня сказала, что тогда можно было бы просто умереть со скуки. – Так и сказала? – Честное слово! – Так, может быть, она со мной пойдёт в кино? – спросил я Сашу.– Ты сходи... спроси её... раз она так сказала,– сказал я. Когда я так сказал, то в Сашу как будто молния ударила, и он даже как-то немного, по-моему, почернел. Потом он повернулся и, ничего не сказав, пошёл к Тане. И они о чём-то снова стали разговаривать. Разговаривали они долго-за время их разговора Дерябин успел от своей дачи подойти к нашей, неся на плече свою музыкальную доску, которой он вчера дал мне по голове. От Тани ко мне Саша снова подбежал бегом и сказал: – Я её спросил,– сказал Саша,– но она сказала, что в кино пойдёт со мной... Потом мы ещё постояли немного молча. И Дерябин к нам почему-то подошёл, как будто он не дрался вчера с нами, и тоже постоял с нами молча. – Извини,-сказал Саша,-а то мы опоздаем... И он, не оглядываясь больше на меня, пошёл к Тане Кузовлевой и, подойдя к ней, снова стал о чём-то разговаривать. Тогда я тоже стал разговаривать с Дерябиным. – Понимаешь, Дерябин,-сказал я,-вот какое дело пропадает... – Какое?-спросил меня Дерябин. – Государственной важности... Понимаешь, скажем, я и Саша... против Скотланд-Ярда. Они там задумывают что-то против нашей страны... Мы с Сашей едем туда, чтобы разузнать, что они там задумывают. Саша едет как Саша, в своём виде, как будто у него вообще нет брата, тем более близнеца, я туда еду с бородой, в седом парике. Там я это всё cнимаю и превращаюсь в Сашиного близнеца. Мы живём в разных концах Лондона. Я сразу же начинаю разведывать, что они против нас задумали. Меня начинают подозревать в шпионаже. Однажды, когда я выхожу из дома, они идут за мной, чтобы не дать мне ничего разведать, но на самом деле из дома на этот раз вышел не я, а мой брат Саша, он просто идёт гулять по Лондону, и весь Скотланд-Ярд идёт за ним, а я в это время разведываю всё, что мне надо разведать... А теперь Таня, конечно, не отпустит Сашу в Лондон,– сказал я. – Так ведь она и тебя могла не отпустить,– сказал Дерябин. Затем он понял, что это напоминание мне было неприятно, и добавил, чтобы обрадовать меня, наверно: – А Сутулов уже два часа умывается... И бороду забыл нацепить!.. Но даже и эта новость меня нисколько не обра-довала, я думал о том, что вообще-то Дерябин был прав: меня Таня тоже бы не отпустила, если бы... Но в это время Саша и Таня стали совсем удаляться от нашей дачи, и у меня сразу же пересохло во рту, я я перестал разговаривать. Я стал смотреть только на Таню и Сашу, а Дерябин, видно, всё смотрел на меня, потому что он вдруг спросил меня: – Что с тобой? И видно, со мной что-то произошло, иначе Дерябин не задал бы мне такой вопрос. – Болит,-сказал я. – Что болит? – спросил Дерябин – Не знаю,-оказал я. – А где болит? -спросил Дерябин. – Не знаю,– сказал я. – Сейчас они будут уходить всё дальше,-сказал Дерябин.-И чем они будут дальше уходить, тем у тебя будет болеть всё меньше и меньше... Таня с Сашей как раз отошли уже на много ша-гов от берёзы, а мы с Дерябиным всё смотрели им вслед. То есть это я смотрел вслед Тане и Саше, а Дерябин всё смотрел то им вслед, то на меня. – Всё меньше болит? – спросил меня Дерябин. – Нет,– сказал я Дерябину честно.– Чем они уходят всё дальше, тем болит почему-то всё больше... – Что же делать? – спросил меня Дерябин.– Может, сказать им, чтоб они остановились? А я сказал: – Не надо! Пусть они идут!.. Пусть они идут,– сказал я.-И пусть болит... Хоть всю жизнь... И больше я не сказал ничего, ни одного слова. Тем более, что в это время Саша с Таней проходили уже мимо сутуловской дачи и я, хоть чувствовал себя всё хуже и больней, не спускал всё-таки с них глаз,-как бы Сутулов чего-нибудь не выкинул, когда Саша с Таней поравняются с его дачей. Но Сутулов ничего такого выкидывать не стал, он высунул на секунду из окна свою физиономию с перевязанной щекой, как будто у него зубы болели, и тут же спрятался обратно. И Мешков тоже не стал ничего выкидывать, когда Саша с Таней поравнялись с его домом. Мешков неторопливо, с достоинством снял со своей головы шляпу-стетсон и вежливо приподнял над макушкой. – Вери найс бой Мешкоф,– прошептал я одними губами по-английски,– гуд чап! – как говорится, хороший парень,– прошептал и сам испугался. Я никогда не говорил таких длинных фраз на английском языке. Краем глаза я покосился на музыкальную доску Дерябина, которой он вчера меня треснул по голове. Может, тот удар начал действовать всё-таки?.. Но в это же время до меня донёсся тихий, но противный голос Лютатовского Вадима. – Марфа-леди и Марфа-джентльмен! – крикнул он поравнявшимся с ним Тане и Саше. А Тулькин выставил за забор фанерную доску, на которой было написано: "Саша + Таня = семья!" И я позабыл про свою боль и вообще про всё на свете позабыл. Я помнил только об одном. Обидели Танечку Кузовлеву и Александра Завитайкина, которых я любил, как сорок тысяч братьев, то есть это я Александра любил, как сорок тысяч братьев, а Таню я любил... как я любил Таню Кузовлеву?.. тоже как сорок тысяч братьев... Нет, то есть как сорок тысяч сестёр. То есть её должен теперь любить, как сорок тысяч сестёр... И я должен, должен отомстить за Танечку и Александра, как сорок тысяч братьев. И кто обидел? Кто посмел?.. Сутулов даже не посмел, не осмелился, а эти... осмелились, хоть негромко, но всё-таки... обидели... Сейчас у меня Тулькин об этом пожалеет, сначала пожалеет Тулькин, а потом и Лютатовский. – А что это у тебя такое? – испуганно спросил меня Дерябин, указав на жёлтую ладонь моей правой руки. Моя рука уже стала желтеть на солнце! – Что это у тебя?-переспросил меня Дерябин, бледнея. – "Жёлтая лихорадка"!-сказал я, вглядываясь в лица обидчиков Тулькина и Лютатовского.– "Жёлтая лихорадка" начала действовать,– громко сказал я, погрозив кулаком Тулькину и Лютатов-скому.-Жёлтая... как у Сутулова... Прости, Дерябин!-сказал я решительно.-Меня зовёт долг... долг сорока тысяч братьев!..-И, увидев слоняющегося по двору Трезора, крикнул: -Трезор, за мной!..

– Позовите к телефону вашу собаку,-сказал я в телефонную трубку, когда Тулькин по моей просьбе подошёл к телефону. – А кто её спрашивает? – спросил меня Тулькин испуганным голосом. – Её просит Джек из угрозыска!-сказал я грубым голосом и подмигнул Трезору и тихо прошептал: -Голос, Трезор! "Гафф!"-сказал Трезор. – А по какому делу? – спросил ещё испуганный Тулькин. – По уголовному,– сказал я. – А кто её просит? – Я же сказал: Джек из угрозыска! – Он ищейка? – Он ищей. – А по какому всё-таки делу? – спросил совсем перепуганный Тулькин. – По делу пропажи у вашей Гальды золотой медали, полученной ею на последней собачьей выставке!.. Она должна дать некоторые показания... Голос, Трезор! – тихо прошептал я, и Трезор оглушительно залаял снова. Перепуганный Тулькин подозвал свою Гальду к телефону, и она начала так радостно давать в трубку свои показания нашему Трезору, что в комнату тут же вбежала моя мама-Уже давно и я и Трезор были изгнаны из дома, уже замолчал Трезор, а я уже кончал ломать свою голову над тем, как отомстить моему врагу, а теперь и Таниному врагу, и Сашиному врагу,– Вадиму Лютатовскому, а тулькинская Гальда всё ещё продолжала во весь голос "давать показания", правда, не в телефонную трубку, а так просто, вид-но, она совсем ошалела от своего первого телефонного разговора. А Лютатовский, ну что я ему сделал плохого... У них дома есть чудесное пианино. И на этом пианино Лютатовские родители насильно учили Вадима музыке. А Лютатовский ненавидел музыку, а Дерябин её любил (но у Дерябина дома стоит очень плохое пианино). Вот я однажды и сказал Лютатовскому, я ему сказал, что: – Не жмись! У Дерябина на днях день рождения, вот и подари своё пианино Антону. – А как же я его перетащу к нему? – спросил меня Вадим. – Поможем,– сказал я.– Чем можем. Грузчиков я беру на себя... В общем, когда дома не было родителей ни у Дерябина, ни у Лютатовского, мы это прекрасное пианино перетащили запросто к Дерябину в дом... Танечка Кузовлева очень любит музыку, и я думал, что я тоже со временем полюблю музыку и мы будем с ней вместе слушать её в исполнении Антона Дерябина. И ему было бы приятней играть для нас на хорошем пианино. Главное, что и обратные "перетаски" я ведь тоже взял на себя... А в общем-то, конечно, зря я старался, всё равно Танечка слушала бы музыку не со мной, а с моим братом Сашей...

– Ну что?-услышал я в окне голос Антона Дерябина.– Болит? – Он уже несколько раз прибе-гал ко мне с этим вопросом. – Болит,– сказал я. Дерябин помолчал и сказал нерешительно: – А вдруг всю жизнь будет болеть? Я ничего не ответил. – Да нет,– сам же успокоил меня Дерябин,– заживёт... до этого-то обязательно заживёт. – До чего "до этого"?-спросил я. – Ну до свадьбы,– объяснил Дерябин.– Моя мама всегда так говорит, если со мной что-нибудь случится... У меня вот вчера знаешь как голова болела, а мама мне так и сказала: "Ничего, говорит, Антон, до свадьбы, говорит, всё заживёт!.." Так прямо и сказала. Антон Дерябин после этих слов долго молча смотрел на меня, словно ждал, соглашусь я со словами его мамы или нет, но я ничего не сказал ему в ответ, потому что откуда я мог знать-заживёт это до свадьбы или нет? Я только глубоко вздохнул и уткнулся носом в подушку. Может, конечно" и заживёт... А может, и нет...

1969


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю