Текст книги "Шоколадная медаль"

Автор книги: Валерий Цапков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Со словами '' слышал мнение'' бумажка абсолютно ничего не значила. Ничего, подумал Михал Михалыч, мы его переиграем, копнем со стороны Марченко. В самом деле, зачем солдату в условиях необъявленной войны учить иностранный язык, который, к тому же, можно считать языком вероятного противника? Только для измены Родине...

Г Л А В А 19 .

Очнулся Олегов от острой боли в плече. С трудом разлепив глаза, он увидел индуса, похожего на Сержа, в руках у того блеснула никелированная коробочка, он укладывал в нее шприц.

– Как дела, Миша? – услышал Олегов дружелюбный голос. Он повернул голову на голос и увидел в темном углу еще одного индуса, который сидел в кресле. Олегову показалось, что этот индус другой породы. Он привык, что знакомые ему торговцы стройные и худощавые. Этот же был плотным, массивным, вряд ли можно было застегнуть на его рыхлом животе пиджак. Наверное, это тот самый Маскуд, подумал Олегов.

А сидевший в кресле перед низким журнальным столиком индус был действительно другой породы, во всяком случае, в этом он сам был твердо убежден. Он был, в отличие от торговцев касты '' вайшьи'', осевших в Кабуле с незапамятных времен Чандрагупты, освободившего Кабул от ставленников Александра Македонского и задолго до Клаузевица заявившего, что война есть продолжение политики. Чандрагупта был сыном тенистых лесов Индии, в изобилии дававших своим детям пищу, тем самым освобождая их разум от тяжкой борьбы за существование для размышлений над более сложными материями. Его родиной был Бомбей, в Кабуле он оказался, унаследовав дела своего брата, трагически погибшего при следовании с караваном на собственную свадьбу.

– Ты дядя Маскуд? – спросил Олегов, глядя на толстяка, благодушно развалившегося в кресле. Черты его лица он толком рассмотреть не мог, окна были завешены плотными красными портьерами.

– Что-то вроде этого, – засмеялся толстяк. Он продолжал внимательно рассматривать сидевшего перед ним офицера в блеклой форме.

Худощавый парень еще раз звякнул никелированной коробкой и бесшумно вышел, ступая по пушистому ковру. Оставшиеся в комнате один на один Олегов и толстяк молчали, разглядывая друг друга, один – с любопытством, а другой – с копившимся раздражением.

– Зачем вы меня сюда привели? Вы от Сержа? Я должен был с ним встретиться.

– Конечно, конечно, – успокаивающе ответил толстяк и снова замолчал. Предки толстяка всегда были правителями и воинами, и сейчас он сосредоточенно думал, стараясь принять решение, достойное их. Проще всего было бы поступить по рецепту: есть человек – есть проблема, нет человека нет проблемы. Однако дело оказывалось не таким простым. В конце концов, исчезновение этого невзрачного парня дохода не принесет, а его существование?

– Откуда это у тебя?

Толстяк достал из-под синего с блестками платка, лежащего на столике, фотографии и показал Олегову. Тот наклонился вперед, прищурился и увидел, что это его фотография с президентским глобусом.

– Сфотографировался позавчера. А что? – Олегову не очень было понятно, почему и Серж и этот толстяк столько внимания уделяют этой карточке.

– -А в этой форме ты почему?

– Форма, как форма, ничего особенного. Не в военной же на базар ехать?!

– А переодевался где?

– На вилле.

– Вилле? – недоуменно спросил толстяк. – Какой вилле?

– На вилле генерала Нефедова, главного военного советника.

– Понятно...

В комнате снова воцарилась тишина. Толстяк уже с большим любопытством разглядывал Олегова, на его глазах этот парень, как хороший товар, рос в цене.

– Ладно, а это откуда у тебя? – толстяк прямо впился глазами в Олегова, достав из-под платка крошечный в его пухлой руке блестящий пистолетик.

– Мне его подарили... – севшим голосом произнес Олегов. Он и забыл о ''старе'', который он на вилле незаметно от начкара положил в карман. Толстяк удовлетворенно кивнул головой, ему показалось, что слова '' мне его подарили'' прозвучали искренне. Осталось только выяснить, кто подарил, тот ли человек, у которого он видел этот пистолет с гравировкой на ручке несколько лет назад в долине Пагмана.

– А кто подарил?

– Этого я не скажу, – твердо ответил Олегов. Собственно, другого ответа толстяк и не ждал. Он пожал плечами и спросил:

– А кому ты тогда задолжал такие большие деньги?

– Не ваше дело, – грубо ответил Олегов. Поняв, что толстяк, беседуя с ним, решает какую-то свою задачу, он решил, что нечего ему помогать, и ,что если он будет больше темнить в разговоре, это только придаст ему дополнительный вес в этом, неизвестно чем закончившемся деле.

– Ладно, ладно, – засмеялся индус в кресле, – что мы с вами как враги друг на друга смотрим? Мы вам поможем, Серж мне все рассказал. А на то, что вас сюда таким образом доставили – не обижайтесь. Время сейчас неспокойное, доверять можно только друзьям. А как узнать, кто друг?

– Где это вы так бойко по-русски научились говорить?

– Конечно в Москве! Где же еще! Я там учился.

Толстяк поднял со столика колокольчик и позвонил им. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Серж, а следом за ним еще двое молодых парней в хороших костюмах. Серж тревожно посмотрел в глаза толстяку, он чувствовал себя виноватым в том, что втравил своего шефа в неприятную историю.

– Это наш гость и друг, – твердо сказал толстяк, – когда вы должны вернуться в полк? Вы, если не ошибаюсь, служите в триста семнадцатом парашютно-десантном полку?

– К двадцати часам. После этого начнут искать, – ответил Олегов, думая о том, что в Кабуле каждой собаке известны номера и названия полков.

– Тогда у нас очень много времени в запасе! – жизнерадостно воскликнул толстяк, – Сначала – угощение дорогому гостю, а потом – о деле.

– У нас еще и дела будут? – криво усмехнулся Олегов.

– Конечно будут, – уверенно сказал толстяк. Только после этого у Сержа пропал виноватый вид и он позволил себе улыбнуться.

В комнату вошла девушка с подносом и осторожно поставила его на столик перед толстяком. Почему она без чадры? Может, у индусов ее не носят, подумал Олегов. В первую неделю службы в Афганистане всем новичкам читали лекции об этой стране. Олегов с тех пор запомнил, впрочем, не очень отчетливо, что в афганских семьях женщин гостям не показывают, на женскую половину чужих мужчин не пускают. Согласно лекции, на женщин глазеть было не положено, но Олегову так захотелось на нее глянуть, что он невольно скосил глаза в ее сторону, и тут же поспешно отвел.

Толстяк в кресле, по-прежнему внимательно наблюдавший за Олеговым, заметил это и рассмеялся.

– Смотри, смотри, пожалуйста, если хочешь! Это прислуга, смотреть можешь сколько угодно. Заработаешь – можешь даже купить!

– Что мне, русских что ли мало?! – с вызовом ответил Олегов, разозлившийся на себя за то, что, как он почувствовал, краска залила его лицо.

– А она и есть русская, во всяком случае, чуть-чуть. Верно, Гаури?

Девушка, ничего не ответив, торопливо вышла из комнаты. Краем глаза Олегов успел разглядеть ее черные длинные волосы и светлый овал лица.

– Мои друзья не пьют спиртного, а мы с вами пропустим по стаканчику, толстяк подмигнул и разлил что-то из плоской бутылки по крошечным серебряным стаканчикам. Олегов подвинул свое кресло поближе, а Серж и двое парней в костюмах сели прямо на пол, застланный ковром.

– За встречу!

Олегов кивнул головой и проглотил содержимое наперстка. Травить не будут, подумал он, могли бы раньше прихлопнуть без всяких церемоний. По вкусу выпитое напоминало хороший коньяк, который Олегов до этого пил один раз в жизни. Это было в самолете Вильнюс–Ташкент, а пил он ''Наполеон'' с соседом по креслу, седым подполковником. Аромат коньяка наполнял салон, стюардесса укоризненно смотрела на них, ничего не говоря. Упившись, в промежуточном аэропорту Актюбинска они под дождем на мокром газоне рвали для нее гвоздики...

– Хорошо пошло, – удовлетворенно произнес Олегов и, поражаясь собственной наглости, взял бутылку и сам разлил по стаканчикам.

На широком подносе уместились чайник и чашки, широкое блюдо с углублениями, в которых были разложены разнообразные восточные сладости. Были среди всего этого и аккуратные кусочки какого-то мяса, как показалось Олегову, вяленого на вкус. Серж с парнями пили чай, из вежливости изредка притрагиваясь к блюдечку с засахаренными орешками.

– Так вы говорили, надо махнуть рукой, проезжая мимо красного ''фиата''?

– Да, так, – кивнул головой Олегов.

– Ну и как, решили махнуть или нет? – иронично улыбаясь, спросил толстяк.

– Еще нальете – скажу, – развязно ответил Олегов.

Толстяк засмеялся, зубы у него были вполне кинематографические.

– Да вы сами, мне хватит, мы лучше покурим.

С этими словами он достал из-под столика красивую коробку из красного дерева и, откинув крышку, предложил сидящим по длинной сигарете с золотыми ободками и иероглифами.

– С наркотиками? – подозрительно спросил Олегов.

– Конечно,– серьезно сказал толстяк, Серж и еще двое парней при этом почему-то заулыбались, они уже прикуривали сигареты.

– Дайте и мне.

– Но они же с наркотиками, – с серьезной физиономией ответил толстяк, но Олегов чувствовал, что того распирает от смеха, и потешается он над Олеговым.

Сначала Олегову показалось, что по запаху этот табак напоминает обычные сигареты с ментолом, необычным было лишь то, что возникало ощущение, что вдохнув дым, он не может его выдохнуть, дышать-то он дышит, но дым как-то оседает у него внутри...

– Надо запить,– бодро сказал Олегов и налил себе стаканчик.

– Вот вы сейчас напьетесь и не скажете нам, что же вы решили.

– Я решил послать его к черту.

– Но у него фотографии и пленки.

– А вы для чего? Вас что, это не касается?

– Да поменьше, чем вас. Мы у себя дома, нам есть куда бежать.

– Так что вы от меня хотите? – разозлился Олегов.

– Может, мы вам поможем решить проблему, а вы – нам?

Все трое, глядели на Олегова, он обвел их взглядом и усмехнулся.

– А не боитесь снова влипнуть в историю со мной?

– Я никого не боюсь, – холодно ответил толстяк, – я боюсь только уменьшения доходов, которое произойдет, если вы откажетесь.

– Я согласен, – сказал Олегов то, что собирался сказать давно, с самого начала разговора, – вот только кто вы?

– Скажи ему, – толстяк кивнул Сержу.

– Сетх. .

– Чего?

– Сетх, шретшхи. Старейшина купцов.

– Я думал, индусы не против правительства, – недоуменно сказал Олегов.

– Да мы и не против, – пожал плечами толстяк, – вот только еще в '' Махабхарате'' было сказано, что правителю не разрешается вводить никаких законов, неугодных торговым союзам и гильдиям. Кабульской власти вот сколько лет...

Он поднял руку с растопыренной пятерней.

– ...А ''Махабхарате'' – вот сколько тысяч лет...

Он пошевелил в воздухе пальцами. Олегов понимающе кивнул головой, хотя слово ''Махабхарата'' почти ничего не говорило ему.

– Ладно, завтра на пост не езжай. Придумай что-нибудь. Мы все сделаем сами, тебя оставят в покое. Вот только сможешь ли ты помочь нам?

– Попытаюсь, – неуверенно сказал Олегов и задумался, что же от него потребуют. Он чувствовал себя легко и спокойно, напряжение спало.

– Тогда еще покурим.

Девушка снова зашла, забирая поднос. Теперь Олегов откровенно разглядывал ее, смущение ушло вместе с выдыхаемым дымом.

– Гаури, ты нравишься молодому человеку, – насмешливо сказал толстяк.

Девушка покраснела, впрочем, на смуглом, хотя и европейском лице, это было не очень заметно.

– Она понимает по-русски, может говорить? – спросил Олегов индуса, чтобы перевести разговор на другую тему, хотя также приятную для него.

– И даже петь. Гаури нам еще споет. Но сначала о деле.

Толстяк махнул рукой, Серж с парнями вышел, а вошел пожилой мужчина в белой чалме с морщинистым лицом. Он подал толстяку зеленую папку с золотым тиснением на обложке. Олегов заметил, что у него нет правой кисти, папку тот подавал левой рукой. Толстяк благодарно кивнул и предложил однорукому сесть.

– Взгляните, вот – Кабул, а вот – Джелалабад...

Толстяк ткнул пальцем в карту, которая находилась в зеленой папке. Олегов изумленно смотрел на карту, на ней он видел красные кружки застав вокруг Кабула и вдоль дорог, красные, черные и зеленые стрелки.

– Вот сюда ваша дивизия пойдет на боевые действия на следующей неделе...

– Вы что, шпиона хотите из меня сделать?! – с ненавистью заорал Олегов.

– Помолчите и послушайте. Нам ничего не нужно от вас, мы знаем сами все, что нам нужно. Мы, наоборот, хотели бы вам подбросить ценную информацию для вашего командования...

– Зачем? – тупо спросил Олегов.

– Какое вам дело? Может, мы просто вам симпатизируем, но из скромности желаем остаться неизвестными.

– Бред какой-то...

– Слушайте, вы согласны или нет? А может, вы просто не способны нам помочь? Может, мы переоцениваем ваши возможности? – спросил толстяк, подавшись вперед, кресло под ним заскрипело.

– Ладно, говорите, – буркнул Олегов. Он понял, что толстяк принимает его черт знает за кого, считает, что Олегов крутится близко возле штабов, поэтому может как-то на что-то повлиять.

– Вот задача передовых частей, вот поселок в этом ущелье...

Толстяк и однорукий склонились над картой. Олегов соображал, где это, вот Кабул, вот серпантин новой Джелалабадской трассы...

– Не могли бы вы дать понять кому-либо из штабных работников, что если вы вот здесь пройдете чуть стороной и чуть раньше, а именно – всего на шесть часов раньше, вы сможете разгромить крупный караван, который, наверняка, везет много оружия, которое будет обращено против молодой афганской республики...

Олегов ошарашено посмотрел на обоих. Где угодно, только не здесь он ожидал услышать про молодую афганскую республику!

– И все?

– Для вас это пустяки, а для нас серьезно.

– Так это надо на замкомдива какого выходить...

– Не обязательно. Я ведь знаю вашу страну, бывал там, учился. Ведь что нужно: чтобы кто-то, кто рисует карты в штабе, стрелочку провел через эту ложбину, а рядом написал не эту, а другую цифру. Пустяк

– И такое бывает, – ответил Олегов, он вспомнил стих, который декламировал кто-то, наверное, переводчик генерала, на вилле.

– Кишлак запомнили?

– Да.

– На сколько часов раньше?

– На шесть.

– Отлично! – толстяк кивнул головой, однорукий в чалме вышел, унося зеленую папку с замыслом операции воздушно-десантной дивизии на следующую неделю. Толстяк хлопнул два раза в ладоши.

– Гаури! – крикнул он, подмигнув Олегову, – Сейчас мы выпьем, а она нам попоет. Кстати, чудесно играет на гитаре.

– Она русская?

– Чуть-чуть русской крови. Сирота, у нее в Кабуле только дед, да и тот помрет скоро.

Олегов вдруг вспомнил старика в грязной харчевне, который, увидев его, попытался сыграть '' калинку-малинку''. Не он ли, подумал Олегов. Хмель коньяка и дурман сигарет чуть рассеялся, мысль, что сейчас в комнату войдет эта загадочная Гаури, краснеющая так легко, заставила сердце биться чаще...

Г Л А В А 2 0 .

... Томас Моррис презирал Ирвина Брауна, с этим было все ясно. Чувства же, которые испытывал Браун к Моррису, в другой системе координат можно было бы, хотя и с небольшой натяжкой, уподобить тому чувству, которое называется ''классовая ненависть пролетария к буржуазии и аристократии''. Натяжка же заключалась в том, что Ирвин Браун являлся официальным резидентом ЦРУ в Кабуле, хотя, из вежливости к дипломатическим традициям, числился в посольстве культурологом-аналитиком. Томас Моррис являлся главой ''афганской команды'' госдепартамента, то есть, исполнял обязанности чрезвычайного и полномочного посла США в Афганистане. В штате Моррис числился первым заместителем посла, должность посла с семьдесят девятого года демонстративно оставалась вакантной. Это был постоянный упрек кабульским властям и своеобразный памятник Адольфу Дебсу, так и не дождавшемуся от Брюса Флэтина, своего сотрудника, спасительного крика на немецком языке в паршивой гостинице: '' Ложитесь на пол в ванной, через десять минут мы начинаем штурм...''

В их взаимном, хотя и тщательно скрываемом, недружелюбии было как генетическое презрение аристократов Новой Англии к упертым к земле колонистам Среднего Запада, так и то, что и образование они получили по разую сторону ивовой лозы, что так же дружбы не укрепляло...

– Жаль, что не всех добили в свое время, – желчно думал в минуты раздражения Ирвин Браун, имея в виду незабвенные времена тридцатилетней давности, когда его отцы по духу и крови под предводительством Маккартни пощипали перышки этим выскочкам.

Моррис считал Брауна надутым индюком, недоучкой, корчащим из себя супер– шпиона. И не без оснований.

Многие замечали, что в свой изолированный отсек на втором этаже здания посольства Браун любит заходить, когда с кем-нибудь идет по коридору. С важным видом останавливаясь у двери, он вдруг прерывал беседу, делался озабоченным и сокрушенно разводя руки, произносил:

– Срочные дела, очень сожалею...

Собеседнику после этого ничего не оставалось делать, как с понимающим видом отвернуться и уйти, чтобы дать Брауну возможность беспрепятственно давить кнопки секретного шифра электронного замка.

Тщеславие Брауна еще можно было терпеть, но были вещи более досадные, с которыми Моррису мириться не хотелось...

...Однажды ночью с территории правительственной резиденции, где размещался президентский дворец, раздалась ожесточенная перестрелка. В течение нескольких часов гремели автоматные очереди, красные брызги трассеров расчерчивали черное небо, едва не задевая крыши расположенных рядом китайского и французского посольств.

С ликующей физиономией сбежав с крыши, откуда он наблюдал явные признаки кровавого побоища, Браун помчался в комнату спецсвязи, чтобы первым доложить о том, что моджахеды ворвались во дворец.

Моррис же не торопился, чтобы не опростоволоситься, надежной информации пока не было. К тому же Морриса настораживали звуки боя. Было все: перестрелка, огненные трассы, рев двигателей бронемашин, чьи-то вопли. Не было лишь одного – взрывов гранат. Моррис, хотя и служил на флоте, да еще более двадцати лет назад, твердо знал, что для боя на суше без гранат не обойтись.

Надо было видеть сконфуженный вид Брауна, когда на следующий день к обеду выяснилось, что ураганный огонь во все стороны – всего лишь шутка двух пьяных майоров Советской армии, решивших во время отсутствия командира полка провести учения с боевой стрельбой, дабы проверить боеготовность парашютно-десантного полка. Готовность оказалась на высоте, как и боевая выучка: в кромешной тьме удалось никого не ранить, никого не задавить.

Но ссора, правда в цивилизованной форме, произошла между Моррисом и Брауном в тот день, когда русские празднуют годовщину того боя, в ходе которого Красной Армии пришлось отдать немцам город Псков. С раннего утра во дворе афганского телевидения горела боевая машина пехоты, стоявшая там постоянно на охране. В машине был полный боекомплект, поэтому, в довершение к столбу черного дыма и пламени, добавился треск рвущихся патронов и снарядов.

От посольства до здания телецентра было чуть больше ста метров, поэтому с крыши было отлично видно, как от взрывов внутри машины взлетают, кувыркаясь в воздухе, обломки бронелиста. Браун ходил по крыше взад-вперед с довольным видом, злорадно улыбаясь и подмигивая команде тележурналистов, которые толпились на краю, налаживая видеокамеры.

– У вас такой вид, как будто вы лично подожгли эту жестянку, – не выдержал Моррис.

Браун вспыхнул.

– А в чем дело? У нас в городе есть люди, мы им платим!

Высокий бородатый журналист, недавно поселившийся в отеле '' Континенталь'', приехавший из крошечной страны, брезгливо сторонящейся поддерживать кого-либо в афганской войне, с любопытством обернулся.

– Простите, сэр, повторите тоже самое для прессы. Если можно, то в более развернутом виде, – и ухмыляясь, протянул микрофон.

Браун испуганно замер, только сейчас почувствовав холод утреннего февральского ветерка, интеллекта для моментального ответа у него явно не хватало, а пленка в видеокамере уже крутилась. Моррис усмехнулся и ровно, слегка торжественно произнес:

– Америка никого не подкупает, это гнусно. Мы всего лишь иногда даем деньги в долг тому, у кого их не хватает для осуществления своих собственных целей. Именно это и хотел сказать этот джентльмен. Не так ли?

Смущенный неожиданной подсказкой и глубокомыслием сложноватой для него фразы, Браун кивнул головой.

Афганский охранник на воротах Мохаммед Иса , которого легко, играючи, проездом в Кабуле, завербовал Джеймс Митчел Кроу, через сутки сообщил, что боевая машина загорелась оттого, что механик-водитель нечаянно уронил вечером гаечный ключ на аккумулятор и не заметил этого.

Потом был еще советский солдат-связист, который средь белого дня перелез через забор посольства просить политического убежища. Кроме устройства телефона, солдат ничего ценного сообщить не мог, и Моррис, несмотря на яростные протесты Брауна, распорядился выбросить перебежчика за ворота в тот же день...

Чашу терпения переполнил ночной звонок, девица на коммутаторе сказала, что кто-то из города просит срочно соединить, желая сообщить важные сведения.

– Мистер Моррис?! Мы ваши друзья, но не могли бы вы укоротить руки мистеру Брауну. Ведь вы же хотите спокойно спать ночью?...

Трубку положили. А через несколько минут начался ракетный обстрел города. Ночные разрывы ракет и реактивных снарядов никого не удивляли в городе. В эту ночь необычным было лишь то, что разрывы гремели вокруг американского посольства. Когда фосфорная вспышка зажигательного снаряда вспыхнула на газоне перед окном спальни Морриса, он не выдержал и дал сигнал:

– Всем в подвал, в убежище!

Утром состоялся тяжелый разговор. Кроме обезображенных газонов, один снаряд упал на крышу гаража.

– Где-то вы, Браун, перебрали. Не могли бы сказать, где?

– Откуда я знаю, ко мне стекается информация со всего Кабула, нервничал Браун.

Моррис скептически посмотрел на него. Это было явной ложью. Информация не стекалась. Не только в посольстве, но и за его пределами все, кто этого хотел, знали, кто скрывается за скромной должностью ''аналитика''. Но так и было задумано: Браун был приманкой для дилетантов и штатным козлом отпущения в случае неприятностей. Был еще и ''теневой'' резидент, о существовании которого Моррис знал, о личности которого с большой вероятностью догадывался. Сотрудников ЦРУ под прикрытием должностей в посольстве было более десятка, они наступали друг другу на пятки, шпионской деятельности на всех не хватало, поэтому, по иронии судьбы, основным содержанием их работы было то, что должно было быть всего лишь прикрытием. Из холла на втором этаже на все здание разносился сухой треск бильярдных шаров, Эдвард Хантер в ресторане '' Континенталь'' вел бесконечные обсуждения мифических операций с Каролиной Карр. Тэрнер Джефферсон демонстрировал свое хладнокровие, бегая на зарядку по тихим улочкам дипломатического квартала, правда, в сопровождении огромного негра из взвода морской пехоты, несшего внутреннюю охрану посольства... Только из-за особого положения в стране Моррис терпел это разброд и безделье. Поэтому он с большой надеждой узнал о требовании сената, переданном маджахедам на совещании в Джамбе, на юге Африки: разобраться с отчетностью, судя по сводкам маджахедов, на вооружении у Советской Армии не осталось ни одного бронеобъекта, а ведь за каждый выплачивалась премия в долларах.

... Не лишним будем заметить, что если когда-нибудь в будущем пытливый исследователь раскопает в архивах наградные листы на офицеров и солдат Советской Армии, а потом сосчитает количество уничтоженных душманов, согласно наградных листов, он ужаснется: их число превысит численность населения Афганистана...

Итак, Браун и его длинные руки. С ума сойти – длинные руки не у кого-нибудь, а у Брауна.

– Подумайте, подумайте, Браун...

Тот уныло смотрел в окно. Думать было не о чем. За последнюю неделю единственным уловом было то, что принес прыщавый Сима Хасанзаде. Но эту версию надо было еще проверить. Браун лишь молча кивнул головой и вышел из кабинета Морриса, думая о том, не повредило ли артобстрелом красный ''фиат'', стоявший в посольском гараже...

Г Л А В А 2 1 .

... Взрыв наделал немалый переполох во дворце, со стороны расположения полка казалось, что столб серо-желтого дыма поднимается прямо над юго-восточной башней. Однако это лишь казалось, место взрыва было где-то в городе, метрах в двухстах от крепостной стены.

Полковой начальник клуба, старший лейтенант, высунув язык бегал с башни на башню, пытаясь решить художественную задачу – как сфотографировать взрыв, которого не видно, не снимать же дым в небе. Густые деревья, казарма бригады национальной гвардии, здание госбанка заслоняли напрочь место взрыва. Он залез было на главную башню дворца по узкой винтовой лестнице, распугивая многочисленные семейства голубей, но и оттуда ничего не было видно. Огромный черно-красно-зеленый флаг угрожающе хлопал над головой, он спустился вниз раздосадованный, и только оказавшись на широкой крыше главных ворот, понял, что не все еще потеряно. Он стал щелкать фотокамерой, торопливо снимая взволнованные и перепуганные лица афганцев и советских, которые тщетно пытались что-то разглядеть сквозь деревья. Он снимал их и думал, что их выражение лица лучше показывает силу взрыва, чем, например, столб огня и дыма, если бы его удалось вовремя и с хорошей точки сфотографировать...

Олегов с группкой офицеров был там же , на краю крыши. К любопытству, которое привело на башню остальных, у него примешивалась тревожно-злорадная мысль: взрыв прогремел приблизительно с той стороны, где он должен был дать условный знак американцу. Во всяком случае, центральный кабульский банк размещался именно там.

– Товарищ старший лейтенант, вас ротный зовет, дежурному подразделению тревога! – тронул его за рукав запыхавшийся солдат.

Роты батальона поочередно меняли друг друга в карауле, по очереди назначались дежурным подразделением, находясь в пятиминутной готовности. Пяти минут хватало для того, чтобы одна рота убыла на усиление постов дворца, а другая в полной амуниции сидела на боевых машинах пехоты.

Командир полка сквозь темные очки посмотрел на командира роты и сказал:

– Опаздываете на четыре минуты. Вы на головной машине следуете за мной. За вами -бронетранспортер саперной роты.

– Есть, – прохрипел капитан Моисеев, пот катился по его лицу, к месту посадки на машины ему приходилось бежать наравне со своими солдатами.

Обогнув квартал, колонна из пяти бронемашин, грохотавшая гусеницами вслед за командирским УАЗиком, подошла к месту взрыва. Пыль еще клубилась у здания банка, место уже было оцеплено царандоем.

– Поздно пить боржоми, когда почки отвалились, – проворчал себе под нос Моисеев, получив задачу расставить боевые машины по углам широкой улицы, окружая место происшествия.

– Гена, я на тот угол, – вызвался Олегов, услыхав в эфире задачу, поставленную командиром полка.

– Не задави кого-нибудь, – прошелестел в шлемофоне голос Моисеева.

– На первой – вперед, – скомандовал Олегов механику-водителю, переключившись на внутреннюю связь.

Машина медленно поползла вперед, по мере того, как они приближались к месту взрыва, сердце у Олегова билось все чаще и чаще.

– Стать здесь! – жестом подал команду командир полка, он стоял на тротуаре, из-за спины выглядывал солдат с радиостанцией на боку.

– Глуши, – скомандовал Олегов и торопливо прыгнул с машины. Место взрыва и ряд прилегающих к нему покореженных машин было заслонено от него еще одним рядом афганских солдат. Он подошел ближе, два солдата саперной роты медленно двигались навстречу друг другу, каждый вел на поводке овчарку, обученную по запаху искать взрывчатые вещества. Собаки обнюхивали машины, тыча носом в колеса и багажники.

Протолкнувшись сквозь строй солдат в серых мундирах, Олегов оказался у самого эпицентра взрыва. Сквозь дыры окон из здания валили клубы белой пыли, у самого тротуара валялись куски железа, бывшие когда-то легковыми автомашинами. Остов одной из них, в которой, вероятно, и был взрывной заряд, еще чуть коптил, соседние уже были залиты водой. В голове у Олегова крутилась дурацкая фраза без окончания, которая начиналась словами :'' с чувством глубокого удовлетворения...''. Он оцепенело глядел на обломки машин, одна из них была явно красного цвета...

– Кого-нибудь зацепило? – спросил он какого-то штатского с кинокамерой.

– Вас? – непонимающе отозвался тот.

Олегов махнул на него рукой и спросил командира саперной роты, который стоял рядом, приглядывая за своими солдатами и собаками:

– Никого не зацепило?

– Не знаю, – пожал тот плечами, – кажись, кого-то на скорой помощи увезли.

Олегов даже и не знал, радоваться ли ему, что избавился от американца, или печалиться, что влип в другую историю. Он вспомнил, как еще позавчера ощущал себя песчинкой, попавшей в часы. Однако прошел лишь день, как этой песчинкой стал американец, которого ему было даже немного жаль, а Олегов стал шестеренкой механизма, назначение и устройство которого ему было совершенно неизвестно. Итак, раз он шестеренка, значит надо вертеться.

... За квартал до здания кабульского аэровокзала машина свернула налево и запылила по грунтовой дороге.

– Давно бы могли заасфальтировать, – проворчал майор Коробочкин, сидевший здесь же в кузове, на противоположной скамейке. Олегов кивнул головой, соглашаясь, и передвинулся поближе к кабине, куда клубы мелкой белой пыли попадали меньше.

– Ты куда? – поинтересовался Коробочкин, кроме его и Олегова в кабине никого не было.

– Ротный до наряда отпустил по магазинам походить. А замполит роты краски просил привезти, – ответил Олегов. Машину трясло на ухабах, приходилось ехать чуть привстав и держась за раму, на которой крепился брезентовый тент кузова.

– Кстати, а как Найденов? Работает? – спросил, нахмурившись, Коробочкин.

– Работает, – вздохнул Олегов.

– А чего вздыхаешь?

– Да с офицерами не всегда может найти общий язык.

– Вот оно что...

Оба замолчали. Коробочкин думал о том, что неспроста полковой особист зачастил в четвертую роту. Олегов же с раздражением вспомнил ссору в ротной канцелярии вечером. Командир взвода лейтенант Люшин брызгал слюной, обвиняя замполита роты в том, что он настраивает солдат против офицеров.

– И буду настраивать! Только не против офицеров, а против бизнесменов. Ты весь взвод в магазин посылаешь покупать конфеты на продажу, солдат потом на политзанятиях ни за что не сагитируешь!

– За свои деньги покупаю! Это только в нашей стране перепродажа называется спекуляцией! – с ненавистью в глазах отвечал Люшин.

– А ты не думал о том, почему перепродажа паршивой пачки печенья так выгодна здесь?.. – негодующе спрашивал замполит, Олегов же при этом потешался над его серьезностью.