Текст книги "Небо над полем"

Автор книги: Валерий Винокуров

Соавторы: Борис Шурделин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

– Сережа, это ты меня хвалишь?

– Я передумал, – оживился обычно хмурый Сергей. – Разрешаю тебе разок пройти по проспекту. Вот и троллейбус специально за тобой подходит. Давай твою сумку. Бегом!

Повесив сумку на плечо брата, Свят радостно вскинул руки вверх – ну, мальчишка мальчишкой! – и, позабыв со мной попрощаться, убежал к подходившему троллейбусу.

– Пройдет по проспекту, а потом ему станет стыдно, что вышел перед людьми красоваться, – сказал Сергей, глядя вслед Святу. – Но полезно. Я подвезу тебя до гостиницы, если не возражаешь.

Пока я пристегивался ремнем, Сергей занял свое место, положил на руль крупные руки, которые неожиданно меня удивили: этот человек много работал.

– Переживал? – спросил я.

– Почему? – как будто даже удивился он.

«Волга» поурчала и мягко пошла.

– За брата, – и я задал вопрос, который, как мне казалось, многое мог прояснить: – А как ты начинал. Нет, как твой дебют прошел? В основном составе.

Катков, неотрывно глядя перед собой, жестковато улыбнулся, но улыбка эта нисколько не обижала.

– Мы выиграли тот матч. Еще лигой ниже играли. Со счетом шесть – ноль. Вратарь наш чудеса творил, а мы забивали, продолжая его чудеса. Первых три гола я забил. А он бы сегодня не забил. – Сергей быстро перевел разговор на брата, и я его понимал, ведь в брате он видел продолжение самого себя. – Все-таки высшая Лига. И силенок маловато. Вот почему я и не переживал – не ждал многого. Ты прав, мне хотелось чтобы и он в свой дебют забил три гола. Можно сказать, я мечтал об этом. Но чудес не бывает.

– Как же так? – вспыхнул я. – Как хочешь считай, но он забил три гола!

– Верно, забил. Но, к слову, хватило бы и одного отличного паса. А забил он потому, что все хотели этого. Не только я…

Солнце уже ушло, но день все продолжался: диспетчеры Горэнерго еще и не собирались зажигать люминесцентные светильники на городских улицах и площадях.

«Стометровку», которую – так положено – растянули по проспекту на полкилометра, захватили – как и обычно в вечерние часы – два многоцветных потока. Один стекал вниз, другой плыл вверх.

Особняк профессора Говорова спрятался на дальнем склоне горы, и правому защитнику «Звезды» приходилось пробивать себе дорогу в потоке, неторопливо стекавшем по проспекту.

Многоквартирный дом, в котором жила семья Хитровых, затерялся в массиве похожих друг на друга многоэтажных домов в нижней части города, возле громыхавшего дни и ночи завода, и потому правому полузащитнику «Звезды» приходилось пробивать себе дорогу в потоке, поднимавшемся по проспекту.

Каждый из них по пути обрастал дружками, и когда они встретились на проспекте, оба потока – тот, что стекал сверху, и тот, что поднимался снизу, – вынужденно прекратили свое движение до тех пор, пока друзья не решили, что делать дальше.

Встретившись, оба в один голос объявили:

– Ждем здесь. Он приедет.

Какое значение имеет ропот вокруг, если сегодня такой день? Если сегодня день, которого каждый них ждал много лет!

Кого сейчас винить в том, что они двое дебютировали в высшей лиге еще прошлой осенью, а Свят только сегодня? Виноватых найти можно, но кому они нужны сейчас? Если сегодня все встало на свои места, кому нужны виноватые? Так решала юность.

– Свят!

Он выскочил из остановившегося троллейбуса

– Да вот я, вот!

– Качаем! – крикнул Хитров. Голос Говорова невозможно не узнать:

– Два раза подбросим – один поймаем!

– Пожалейте!

Никакой жалости не будет. Она и не нужна. Какая жалость, если сегодня такой день в истории футбола?

Юность все решала по-своему, свои ставила вехи. Даже если не имела на то полного права. Но ей жить. Ей творить историю того самого футбола, в котором именно на сегодня она своей волей назначила великий день

Значит, пусть будет так! Это даст ей право на иллюзии, на разочарования, но и – одновременно – право трудиться во имя, во исполнение своих, порой и опрометчивых, решений.

– Витек! Алик! Вы с ума сошли! Сломаете его!

Конечно, на всем белом свете только один Неуронов, напропускавший «Звезде» сотни голов и от тысяч защитивший ее ворота, может испортить праздник, никто другой на такое не способен. Говоров, досадуя, сердито уставился в мясистое лицо вратаря.

– Ну, так что? Найдем другого. Пошустрее Святика.

– А я что – зря для него сегодня старался? – Неуронов осветил лицо широкой улыбкой. – Ладно, – смягчился он, – но вы хоть не при людях. Что они подумают?

– А ведь сам – если б не люди – помогал бы качать, правда?

– Разве вас уговоришь? С вами и сто тысяч на трибунах не сладят.

Неуронов, подхватив под руку улыбающуюся, довольную увиденным жену, увлек ее с собой. Никогда еще Говорову не доводилось видеть ее такой, обычно – скучная, серенькая…

Наверное, окажись сейчас тут центральный защитник Шлыков, который, конечно, дома ждет Неуроновых к ужину, и он поступил бы как вратарь: сперва накричал бы, а потом пожалел, что не так молод, как эти ребята, – он ведь тоже сегодня поработал на Свята.

В окне проезжавшего мимо троллейбуса мелькнуло лицо Збарского. Говоров даже вскинул руку, призывая на тротуар партнера по защите. Но тот в ответ хлопнул ладонью о ладонь. Хоть и не может выйти, а значит – с нами!

Сегодня вся команда, все до единого не усидят дома – долго не побеждали, стыдно было людям на глаза показываться, а теперь можно, теперь можно… Вся команда знает, что, работая на Свята, работала и на себя. Прежде всего – на себя.

– Уронили! – крикнул Говоров. – Хватит с него!

Хитров подхватил побледневшего Свята под руку, спросил:

– Куда ты? А?

– Домой, – поспешил Свят. – Всем бы домой.

– Верно, – подтвердил Алик. – Витек, ты слышишь?

– Что я должен слышать? – отозвался Говоров. – У меня в голове такое!

– Ну, по домам.

– По домам? А я у тебя переночую. Хоть с батей твоим о футболе поболтаю. Он футбол понимает, не то что ты. Да не кипятись: я позвоню своим…

– До завтра, – опять поспешил Свят.

Подходил троллейбус – он отвезет домой. Где терпеливо ждет брат. Форварды, если они хотят быть меткими, ложатся спать рано…

ПОТОМУ ЧТО ЛЮБЛЮ

Старший тренер чемпионов Доронин, лощеный и безупречно, даже франтовато, одетый, всем футболистам по очереди пожимал Руки: он благодарил их за игру.

Обряд этот Доронин выполнял добросовестно и внешне бесстрастно. Он никогда не целовался с игроками, как это делают многие его коллеги в дни особо радостных побед, но никогда и не позволял себе распекать ребят при посторонних.

То привычно, словно отработанно, то степенно, то поспешно тянулись влажные расслабленные руки навстречу сухой руке тренера.

Но вдруг перед Дорониным взметнулось желтое полотенце, блеснула загорелая спина. Это капитан команды Андрей Соснора, увидев вошедшего в раздевалку Сергея Каткова – много лет они вместе выступали в сборной – и не дождавшись рукопожатия тренера, забросил на плечо полотенце и направился к своему давнему другу.

Даже Сергей, далекий от жизни этой команды и никогда не любивший ее, понял: это – вызов. Может быть, от обиды или усталости…

Доронин тоже в этом не сомневался, но, продолжая обход, лишь искоса посмотрел вслед Сосноре. В лице тренера, как всегда непроницаемом, никто не прочитал того чувства, которое вызвал поступок капитана.

– Здравствуй, Андрей.

– Ты меня подождешь, Сережа?

Огромные глаза Андрея показались Сергею печальными. Он вдруг понял, что они всегда были такими – именно печальными. Может быть, это и привлекало в Андрее.

– Конечно, подожду. Я еще не поздравил тебя с прошлогодним чемпионством. И с первым номером в стране – тоже.

– Спасибо. Как ты? Ну, ладно, потом. Я скоро.

Андрей, не оборачиваясь, направился в душевую.

Когда-то говорил нам замечательный журналист Александр Вит, что инструкция о переходах должна состоять всего из одной строки: с такого-то по такое-то число любому игроку можно перейти в любую команду, в другое же время – никому и никуда.

Как всякие другие судьбы, судьбы футболистов полны драм, обостряющихся известностью этих людей и требованием многие годы вести необычный образ жизни, в чем-то праздный, в чем-то страшно тяжелый, в чем-то и аскетический.

Вот почему каждый переход-это нелегким шаг в единственной и неповторимой человеческой судьбе.

В создании футбольной команды, в поиске того единственного и неповторимого сочетания индивидуальностей, которое только и может создать ансамбль, играющий без фальши, – ведь здесь не поставишь перст исполнителями пюпитры с нотами, не объединишь их дирижерской палочкой, здесь музыка игры должна звучать в душе у каждого и каждому должна быть слышна чисто, без ритмических и темповых срывов, – так вот в создании такой команды невозможно обойтись без постепенного, кропотливого из года в год подбора игроков и, значит, без права для них на переходы.

Но ведь это только одно-единственное, скажу так, возвышенное требование права на переход, возвышенное потому, что речь идет о создании команд высшего качества, высшего класса, команд, определяющих лицо нашего футбола, а есть еще требования житейские, обыденные, и тем не менее не теряющие для каждого заинтересованного в переходе игрока первостепенного по жизненной важности значения.

Для Андрея Сосноры в том положении, в каком он оказался, не могли существовать ни тренерские мечты о создании великой команды, ни инструкции, ни сроки – более того, ему предстоял не переход, а уход. Может быть, уход из футбола вообще.

«Волга» замерла у подъезда гостиницы.

– Что у тебя произошло с Дорониным? – спросил все же на прощание Катков.

– Можно считать, что еще ничего не произошло, – растерянно пробормотал Андрей.

– Поедем все-таки ко мне. Познакомлю тебя с братом. Для него это будет праздник, Свят даже подражает тебе.

– Извини, Сережа. Рано утром мы улетаем. Да и вообще… Нет, не могу. Кажется, ты прав – что-то уже произошло. Значит, мне надо хорошенько подумать. Но ведь мы еще встретимся? Будут три-четыре свободных дня – я загляну к тебе. Когда мы летели сюда, я только и думал о встрече с тобой. Но позвонить или зайти так и не решился. А когда увидел тебя, то… нет, я опять не так… Я благодарен тебе. Да, за то, что ты пришел в раздевалку. Если бы тебя не было там, я бы струсил. Ты извини, но это все, что я могу тебе сказать сегодня.

Андрей открыл дверцу, выставил на тротуар сумку, протянул Сергею смуглую руку.

Надолго запомнит Андрей пустой затихший холл гостиницы, погасший экран телевизора, себя утонувшего в кресле. Час был поздний, и вдруг темный экран отразил фигуру Доронина. Доронин на какую-то томительную секунду замер, но Андрей не шелохнулся и тень бесшумно исчезла с экрана.

Андрей еще долго сидел в пустом холле у выключенного телевизора, сидел, пока его не потревожили вернувшиеся откуда-то шумной и беззаботной ватагой ребята.

Соснора был уверен, что и сегодня из аэропорта Доронин не поспешит домой, сперва навестит высокое и суровое начальство – вроде бы для отчета о победах, потом с начальством рангом пониже отобедает в каком-нибудь ресторане из лучших в городе. Конечно, переборщит с коньяком, не щадя своей печени. Может, и к вечеру не доберется до семьи.

Такси резво обогнало черную «Волгу», в которой заботливые в своей корысти друзья везли Доронина.

Выйдя из машины, Андрей направился к высоченной чугунной ограде. Через двор ему навстречу, к той же ограде, бежали два пятилетних малыша.

– Ну, привет, молодчики!

– Привет, – в один голос ответили глазастые близнецы.

– Как дела?

– Хорошо.

– Ну, тогда держите, – и он протянул каждому по апельсину.

Глядя на их милые мордашки за черными прутьями чугунной ограды, он вдруг впервые подумал о том, что эта ограда, отделяющая его от малышей, непреодолима.

Затворив ворота, Андрей лишь украдкой взглянул в лицо женщины, подошедшей вслед за сыновьями, – в последнее время он особенно робел рядом с ней.

– Здравствуй, Андрей.

– Здравствуй… здравствуйте, – поспешно поправился он.

– У тебя неважный вид, ты чем-то расстроен?

– Пройдет, устал с дороги, – ответил Андрей.

Мальчики радостно смотрели на него.

– А вообще-то, – тихо добавил он, – наделал массу глупостей. Вернее всего – просто поторопился.

– Мне ты всегда казался таким осмотрительным.

– Осмотрительным? – задумчиво переспросил Андрей. – Не всегда. Потом меня научили, верно. А вот вчера изменил себе. Когда-то же я должен был изменить себе? Или прийти к себе?

Он протянул близнецам еще по апельсину.

– Ты их балуешь,

В голосе Ларисы ему почудилась теплота и даже нежность.

– Кто-то должен их баловать?

Напрасно он не подумал, прежде чем так сказать. Ларисе, наверное, неприятно слышать о невнимании Доронина к детям, да и к ней самой. Но она отнеслась к его словам спокойно, во всяком случае, внешне, и лишь тихо спросила:

– О каких же глупостях ты говорил?

– Был, кажется, слишком груб. И пришел к неизбежному.

– Хочу все-таки верить, что ты был прав.

Вновь ощутил Андрей на себе внимательный взгляд Ларисы, внимательный и недоверчивый. Ей не верилось, что он может быть грубым. И Андрей с надеждой подумал, что Ларисе небезразлична его судьба.

– Спасибо. Но этого мало.

– Чего мало? Моей веры или твоей правоты?

Вот теперь, впервые в ее присутствии, Андрей удовлетворенно улыбнулся. Да, ей небезразлична его жизнь! Ответил он все же уклончиво:

– И того, и другого.

– Ты думаешь, он пойдет на разрыв с тобой? На отчисление? Он не решится на это. И не только потому, что теряет слишком много. В том, что происходит в моей семье, виноват он сам. Я не могу простить ему безразличия, равнодушия к детям, ко мне. В его понимании сильный человек – обязательно жестокий. Он равнодушен ко всем, кто не имеет прямого отношения к его делу. Именно это разделяет нас. По крайней мере сейчас.

Андрей отдал мальчикам оставшиеся апельсины, смял пакет.

– Для меня другого выхода нет, – сказал он. – Вернее, он не сможет иначе. Он не имеет права отступить – я ведь фактически оскорбил его. При всех. Даже при посторонних.

– Но отступить можешь ты.

Голос выдал ее. Она словно просила его не отступать, надеялась, что Андрей не отступит, верила в его решимость.

– Назад пути нет. Мне ведь не надо начинать сначала: меня возьмут везде. Тем более, что никто и не за метит моего ухода. В этой команде любому есть полноценная замена. Хотя вообще, конечно, я ничего не добьюсь: он останется прежним

– Ну, договаривай, Андрей. Прежним во всем и в отношении к семье тоже?

Наконец-то он отважился посмотреть ей в глаза решительно сказал:

– Пожалуйста, не думайте, что вы тому виной. Мы расходимся во всем. Даже в том, как понимаем футбол. И вообще-то для чего существует футбол. Да, мне горько видеть, что он лишил вас жизни, которой сам пользуется вовсю. Чего уж тут скрывать? Но еще важно: он на моей спине, вернее, моими ногами в славу вошел. Я не ангел, вы знаете. Тогда, шесть лет назад, вы могли это понять, правда? Но если бы я мог сейчас, если бы имел право…

– Андрей, сейчас ты должен думать о себе, только о себе.

«Думать о себе, когда вокруг живет этот великолепный страстный мир? Думать о себе, когда в мире том есть футбол? Когда есть то, что вдруг уравнялось с футболом?»

Нет, он не станет возражать. Все равно сегодня разговор ничего не решит, не изменит.

Андрей понял, что должен уйти сию же минуту. Иначе… Иначе скажет слова, для которых еще нескоро наступит время.

– Я пойду. До свидания. За меня не беспокойтесь.

И в эту минуту в глубине двора на асфальтированной дорожке возникла фигура Доронина – неожиданно опущенные плечи, неожиданно отвисшие щеки.

– Папа, – растерянно прошептал один из мальчиков.

Уйти сейчас – значило сбежать. Сегодня Андрей не мог так поступить.

– Понятно, он предвидел, что я поеду к вам, – сказал Андрей, – после вчерашнего.

Один из малышей, ошеломленный появлением отца, выронил апельсин, и оранжевый шар покатился под ноги Доронину. Тот бросил мгновенный взгляд на детей, на смятый пакет, все еще зажатый в руке Андрея, и легким движением ноги отбросил апельсин, будто мяч, в цветочную клумбу.

Взгляды Андрея и Доронина встретились, и отвел свой взгляд младший. Не от слабости, не со стыда Просто Андрей понял, что не здесь, не в такой обстановке должен он показывать характер.

– До свидания, Андрей, – сказала ничуть не взволнованная появлением мужа Лариса. Она знала, когда нужно прийти на помощь. – И все-таки думай сейчас только о себе.

Говорила она громко, словно давая понять обоим мужчинам – она пока в стороне от их конфликта. Андрей ответил ей тихо:

– Спасибо.

Андрей шел к машине, и им владело страстное желание – оглянуться. Увидеть, что происходит там, за его спиной. Ему показалось, что он делает что-то не то, не так.

Года два спустя он как-то признался мне: «Тогда поздно было думать о себе. Я, если хочешь знать, всего себя выжимал, чтоб подняться на самый верх в футболе. И, может, только для того, чтобы отнять ее у него. Быть равным в борьбе с ним. Не украсть, а отвоевать. Смешно, но ведь это я их познакомил. Но тогда я не стоил ее – человеком еще не был. Так, порхал по жизни. Она ведь старше меня, ты знаешь. А вот после встречи с Сережей Катковым понял: он считает меня настоящим человеком, значит, можно победить. Да, тогда уже поздно было думать о себе…»

Впервые в жизни не получивший удовлетворения от тренировки, Соснора не спеша брел по коридору, когда скрип двери за спиной заставил его обернуться. На пороге тренерской комнаты стоял, покачиваясь на каблуках, Доронин.

– Зайди…

– Сейчас? – уже зная наперед, к чему приведет их встреча, и потому подавляя раздражение, спросил Андрей.

– А почему бы и не сейчас?

Доронин явно рассчитывал на какую-то его слабость. Он во всех людях искал то, что делало их слабее в борьбе с ним.

– Можно и сейчас, – боязни, что не сумет сдержаться, Андрей не испытывал, и это придало ему необходимую уверенность.

– Заходи.

На развешанных по стенам тренерской комнаты пестрых схемах красный кружок с цифрой восемь вот уже столько лет обозначал его, Андрея Соснору…

– У тебя есть претензии ко мне? – спросил тренер.

Доронин смотрел в окно на буковую рощу, подымавшуюся по горе. Он не хотел встретить взгляд Сосноры. Но ведь это его, доронинского, взгляда многие откровенно побаивались. Он действительно иногда пугал: казалось, что оценивается не только сущность человека, даже не его настоящее и прошлое, но и несуществующее пока, а уже известное Доронину будущее.

– Тебе у нас плохо? Тебе тесно в двухкомнатной квартире? Тебе приходится работать больше, чем нравится? Или тебе не нравлюсь я?

Андрею показалось, что Доронин произнес эти слова устало, чуть ли не предлагал примирение, по всему чувствовалось – раздувать конфликт в его планы не входило.

Андрей знал, что молва недобро обойдется с ним, припишет ему замыслы и поступки, не свойственные ему и для него невозможные. Он знал, что его назовут смельчаком, раз он не побоялся Доронина. Но те же самые люди определенно будут считать, что выступил он против старшего тренера на том «поле», где имеет перед Дорониным беспощадное преимущество – молодость и красоту. Вполне возможно, что люди, ценящие честную спортивную борьбу, станут осуждать его совсем не из ханжеских соображений. А может быть, и просто все сведут к извечному треугольнику – он, она и третий, ставший лишним.

Но к этому Андрей уже был готов.

– Что же тебе не нравится во мне? Между прочим, я твоей личной жизнью никогда не интересовался, хотя мне советовали.

Андрей знал, что тот намеренно лжет. А Доронин, наконец, оторвался от окна и посмотрел Сосноре в глаза. Андрей выдержал этот взгляд и тихо сказал.

– Я верил вам. Поверил больше, чем другим и себе. Я пошел к вам в команду, потому что верил.

После такого искреннего признания Андрей замолчал, но лишь потому, что не нашел слов, которые усилили бы его зыбкую еще веру в собственные силы.

– Я не требую почитания, – холодно ответил Доронин но твердости в его голосе не было. Он понял, что несла в себе эта фраза: верил, а теперь не верю.

– Мне оно было необходимо, – эти слова Андрея тоже прозвучали как признание.

– А ты знаешь, что теперь тебе необходимо?

– Знаю.

Инициативы из своих рук Доронин выпускать не хотел. Он не ставил целью ворошить прошлое. И тем более не хотел оказаться в роли обвиняемого.

– Что же ты намерен делать? – Доронин вновь стал жестким и нетерпеливым, как обычно.

– Не думайте, что я это делаю в бессилии.

– Как прикажешь понимать? – искренне удивился Доронин. Он не ожидал такой решительности, последовательности от всегда мягкого и, казалось, во всем покладистого Сосноры.

– Это – не последняя наша встреча.

Андрей без усилий говорил тихо и обдуманно. Как со всеми, как в любой обстановке.

– Ты – наивный парень, Соснора. Я могу…

Вот на этот раз Андрей оборвал Доронина:

– Я тоже кое-что могу.

Двери за собой он не прикрыл. Вслед ему не понесся поток брани, но в гулком коридоре заметался призывный крик:

– Вернись!

Нет, навстречу этому человеку Андрей не сможет теперь сделать ни шагу.

Много лет спустя, когда Андрей уже познал, что такое тренерский груз, я поинтересовался его мнением о Доронине – как бы там ни было, а именно этот тренер более других способствовал восхождению Сосноры на футбольную вершину. Андрей не сразу приступил к прямому ответу. Сначала он поговорил о первом своем тренере, потом о разных людях, стоявших во главе сборной. И лишь в конце, словно все сказанное должно было означать неизбежное и необходимое вступление, он поразил меня точностью и безжалостностью своей оценки: «Футбол для него – средство для достижения цели, которая не связана с целями и интересами других людей. Как бы сильно ни играла его команда, она всегда играла только на результат. Если и бывали у нее полет, вдохновение, то помимо его воли. И мы играли так все реже, пока совсем не перестали думать о такой игре. То, что вам казалось в нем сухостью характера, было просто внешним выражением его неспособности творить. Заурядный погоняла – вот и все. А мы… мы играть могли, как боги. Он об этом прекрасно знал и организовывал наши победы. Но не игру».

По утру грозовая туча вроде бы обошла город стороной, но к полудню гроза ринулась на город, ослепляя его молниями, сотрясая громом и заливая водой.

В такой день Андрей покидал город, команде которого отдал молодость.

Он уже давно узнал, что большой футбол приносит не одно лишь удовлетворение от яркой игры, от громких или тихих побед, не одну лишь шумную славу и интересные поездки, но и тяжкую, порой устрашающую усталость, которая с годами словно накапливается. Обычно в конце сезона все измотаны, утомлены и физически, и морально, к весне большинство игроков словно молодеют, однако Андрей и по весне в последние годы выглядел усталым.

На тротуаре под моросящим дождем стояла Лариса. Завидев приближающуюся машину, она сбежала на мостовую.

Он проворно выскочил из машины, открыл заднюю дверцу, но, сообразив, что мог и ошибиться, спросил:

– Далеко?

– Проводить тебя.

День уже не был пасмурным, хотя беспрестанно стучали по стеклам капли дождя. Мир сверкал и счастливо улыбался! Правда, тревожила мысль: эта встреча может оказаться последней, предстоящие события способны разрушить все. В том, что многое действительно изменится, Андрей не сомневался, но поддерживала его надежда: нее закончится тем, что он построит свою новую жизнь.

Между тем он говорил, стараясь внешним спокойствием подавить волнение:

– Как видите, у команды все в порядке и без меня. Словно меня и не было. Одни пожимают плечами, другие правды не знают. Нет, никто не виноват. Значит, я сам ничего особенного не представляю, если никто не подал голоса.

– Ты себя недооцениваешь, – возразила, откидывая капюшон плаща, Лариса.

– Почему же? Да и что ценить себя, если потом обнаружишь, что думал о себе лучше, чем думали о тебе люди, чем есть на самом деле?

– Ты все о футболе. Но ведь кроме футбольной жизни – я согласна: заманчивой, притягивающей, всевластной – есть еще и обычная человеческая жизнь, – опять возразила она.

– Но я жил только футболом, – попытался оправдать себя Андрей. – С детства. Другой жизни у меня не было. Все остальное проходило мимо или было случайным. Вот почему я не стоил вас. Вот почему не уважал бы себя, если бы тогда вмешался в вашу жизнь.

Лариса помолчала и неожиданно тихо промолвила:

– Из-за такого, как ты… разве ты еще этого не понял… можно сломать жизнь и все же быть счастливой…

После такого признания Андрей мог бы жить еще целую вечность в одиночестве, помня лишь это признание.

Рейс из-за грозы был отложен. Андрей устроился в одном из кресел верхнего холла аэропорта и пытался увлечься купленными в киоске журналами. Даже если бы рейс отложили на сутки, приютить его могла только гостиница – квартиру свою Андрей освободил, и сегодня в нее уже вселился другой футболист…

– Андрей, ты что здесь делаешь?

Вскинул голову – перед ним стоял Сергей Катков.

Это надо же было так растеряться – журналы посыпались на пол. А Катков с искренним удивлением продолжал:

– Ваши ведь сегодня играют в Ташкенте!

– Наши играют, а я команду ищу, – усмехнулся Андрей.

Катков спросил серьезно:

– И у тебя есть условия?

– Одно-единственное – чтобы было не хуже, чем на прежнем месте. Вот только предложений – не густо. Говорят даже, кто-то намеренно перекрывает дороги. Сережа! Я там уже и не числюсь – отзаявлен. Сегодня второй матч без меня. Нет, не сомневайся, они и сегодня выиграют.

– Но в газетах писали о травме. В отчете – о травме. Разве это не правда?

– Не так уж они и далеки от истины. Травмы бывают разные.

– Прости, это связано с тем, что я видел тогда в раздевалке?

– Да Сережа, да… Но я тогда тебе ничего не мог сказать. Понимаешь?

– Куда же ты держишь путь?

– Домой к родителям, час лету, и вот третий час жду.

Катков внимательно посмотрел на друга:

– Слушай, «Звезда» тебя устроит?

То была игра случая, что он встретил Сергея Каткова, и Андрей, оценив вдруг все, и не в последнюю очередь многократные предупреждения о том, что Доронин грозил не допустить его ни до одной ведущей команды, разве что до «Звезды», да и то потому только, что она может покинуть высшую лигу, обрадовался предложению Сергея. Однако его связывало обещание вернуться домой, в команду, где работал нашедший его в заводском спортклубе, поставивший на ноги старик Веретеев. В команду, из которой он ушел, чтобы в доронинской стать чемпионом.

– Ну, хорошо, ты – за меня. А ваш Савельев? Вспомни: его место в сборной занял я. Давно, правда, это было. Только он вроде не из тех, кто забывает.

– Для начала – поужинаем у меня?

– Но до твоего дома, если не ошибаюсь, два часа лету?

– Зато через полчаса объявят посадку.

Они были разными людьми. С разными судьбами. У одного удача будто впереди бежала, расчищая ему дорогу в большой мир гигантских стадионов. Сколько лет он был счастливым баловнем, не щадившим, правда, себя в труде, но и не замечавшим никого вокруг. Второй же жил для брата, и не удача пробила ему дорогу на бурлящие стадионы, а только беспощадный труд, ибо в отличие от Сосноры талант Каткова больше нуждался в труде.

– Нет-нет, – пытался убедить Соснора и Сергея и самого себя, – я обязан вернуться туда, где начинал. Это – как дело принципа. Я обязан. Это сильнее меня. Прости.

– Мы оба потеряем слишком много. Оба, – настаивал Сергей. – Ты же сказал, что кто-то тебе дороги перекрывает. Но наверняка не в «Звезду» Ты свободен И ты нужен «Звезде». А она нужна тебе. Решай. Решай сейчас.

Разными людьми они были! Но в тот день поняли друг друга. И это привело к важному для всех – и для футбола – решению. Никто, кроме Сергея, не мог ожидать такого. Сам Андрей никогда бы не поверил, что сможет так быстро принять решение, меняющее всю жизнь.

Савельев не вспоминал, глядя на Соснору, тот давний день, когда юный застенчивый Андрей появился в сборной и со второй игры прочно занял только что отвоеванное Савельевым место в ней. Он уже тогда приучил себя к восприятию футбольной жизни, как необходимости беспрестанных перемен, в конце концов сам Савельев в сборной успел сыграть всего три с половиной матча. Он лишь прятал сейчас улыбку удовлетворения: заполучить такого игрока – это же мечта любого тренера, но попробуй добиться разрешения на переход.

В ответ на просьбу Андрея: «Разрешите потренироваться? Где-нибудь рядышком, я не помешаю» – Савельев ответил со спокойной уверенностью: «Можешь со всеми. У нас секретов нет».

Чуть позже, во время разминки, тренер мимоходом заметил пробегавшему рядом Сосноре:

– Как ты вписался в «Звезду», будто и родился у нас.

– Сейчас все от вас зависит, – тут же вставил Сергей Катков.

Савельев намеренно избавил себя от определенного, обязывающего ответа:

– Преувеличиваете, как всегда, мои возможности.

Соснора был ему нужен, его присутствие на поле, в составе «Звезды» решило бы почти все проблемы, которые мучили и самого Савельева, и его многострадальную команду. Однако его уже предупредили, чтобы не вздумал пригревать Соснору в «Звезде». «Почему я» – спросил тогда Савельев. Ему ответили: «Всех предупреждаем».

День начался необычно и закончился необычно. На загородную базу команды вдруг приехал директор завода Бурцев. Никогда еще этот тихий, расположенный вдали от городского шума, от дымящих заводов уголок не посещал директор. «Значит, рука судьбы», – решил Савельев, и потому попросил Бурцева помочь добиться разрешения на переход Сосноры. Правда, оказалось, что о самом Сосноре директор ничего не знал. – Если это такой клад, как вы расписываете, почему же его отпустили? Может, вы преувеличиваете? – не поверил Бурцев.

– Нет, не преувеличиваю, – твердо сказал Савельев. – За него будет просить и команда.

Говоря так, Савельев думал о Каткове. Если тренер не добьется от директора помощи, то за дело возьмется Катков и сам пойдет к Бурцеву, а этого допустить Савельев не мог.

– Ну, хорошо, – Бурцев нетерпеливо взмахнул могучей рукой. – Попробую договориться с вашей федерацией. Раз все так делают. Но неужели вы не понимаете, что футболисты со стороны – это негативная аттестация вашей работы?

Бурцев попытался развить свои принципы, но Савельева они сейчас нисколько не волновали. Важно было добиться согласия директора, и он его добился.

– Ладно, – проворчал Бурцев. – Соснора, или как там его, будет играть в «Звезде».

Утром в день полуфинала, а «Звезде» волей жребия выпало играть в городе, который был родным для Андрея, из Москвы пришла телеграмма, разрешавшая ему выступать в составе «Звезды». Но в обеих командах, конечно, об этом знали еще с вечера.

Как же теперь заиграет «Звезда»? – вопрос этот был для меня вовсе не праздным.

По своему амплуа Соснора мог быть как оттянутым вглубь, так и выдвинутым вперед форвардом. Более того, в доронинской команде он держал в своих руках управление не только атакой, но и вообще всей игрой. В «Звезде» эти же или сходные функции – многие наши команды в той или иной степени копировали доронинскую – выполняет ныне Катков. Держать же Соснору во втором эшелоне нет смысла– утрачиваются его лучшие качества. Однако «Звезда» не может позволить себе роскошь играть с тремя выдвинутыми вперед форвардами. Значит, Сосноре нет места впереди. А если все-таки Савельев позволит себе такую роскошь?