Текст книги "Целитель 12 (СИ)"

Автор книги: Валерий Большаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Вот вам гардероб… – запыхтел Гайдай, с трудом отпирая дверцу тихо рассыхавшегося шкафа. – О, даже вешалки есть! Дима, прими у девушек шубки.

– Мадмуазели… – по-светски склонился Харатьян.

– Извольте, мусью, – томно молвила Инна, передавая меховые изделия.

Аня хихикнула стесненно, чувствуя себя новенькой в незнакомом классе.

– Так, ну что… – Леонид Иович нервно потер ладони. – Доброе утро, мальчики-девочки, со старым вас новым годом! Э-э… – он замешкался, словно желая добавить пару слов, но передумал, и махнул рукой. – Начнём, пожалуй. Я пригласил вас, товарищи, с тем чтобы сообщить наиприятнейшее известие: мы будем снимать новый фильм! Предвосхищая вопрос: «А чем же мы раньше занимались?», отвечу заранее: хорошенько подумав, я решил изменить традициям – снимать будем не комедию. И на это есть свои причины…

– Леонид Иович! – любопытный Харатьян вскинул руку, как на уроке. – А что тогда? Неужто детектив?

Гайдай неопределенно покрутил кистью.

– М-м… Скорее приключенческий боевик с элементами эротической мелодрамы!

Лица мальчиков вытянулись в удивлении, у девочек зардели уши.

– Э-э… А почему вдруг такой… странный жанр, Леонид Иович? – осторожно спросил Видов.

Гайдай таинственно заулыбался.

– Олег, вы верите в случайные совпадения?

– Заинтриговали вы нас, – по-хорошему растревожился Дима, – сплошные загадки!

Режиссерская улыбка обрела элегический оттенок.

– Знаете, ребята и девчата… – начал Гайдай проникновенно. – Вот, чем дольше живу на этом свете, тем меньше верю в совпадения… – он шумно вздохнул, и взгляд его, обращенный в прошлое, затуманился. – В середине декабря возвращался я из Одессы, но застрял в аэропорту почти на сутки – погода нелётная, Москва не принимала. С большим трудом, да и то по знакомству, удалось поменять билет на Ленинград – там в кои-то веки погода была лучше, чем в столице. Ну, раз такая оказия, решил я заскочить заодно к коллегам на Братьев Васильевых, а вечером на «Стреле» домой. Всё продумал, хе-хе… Объявили, наконец, посадку, сажусь я в кресло – и вижу в сетчатом, таком, кармашке передо мной книжку, потрёпанную, в газетку обёрнутую. Достал, открыл – а это «Расскажи мне, как живешь» Агаты Кристи!

– А-а! – оживилась Инна. – Это про археологическую экспедицию… куда-то в Сирию, да? Я читала как-то, очень необычно написано!

– Вот! – вздернул палец Леонид Иович, азартно блеснув стеклами очков. – Ты читала, а для меня та повесть была как… как открытие, что ли! Откровение даже! Читаю, и вижу, что текст, поля – всё красным карандашом исчиркано – разбивка по сценам. Стало быть, думаю, кто-то из наших забыл. Ну, детективчик я проглотил на одном дыхании, и, пока читал, в голове сложилась концепция совершенно новой картины…

Харатьян нетерпеливо заелозил.

– Леонид Иович, а книга-то чья была? Нашли?

– Ну, так… Чем я хуже Эркюля Пуаро? – взмахнул Гайдай костистыми руками. – Я ещё в Ленинграде напал на след! Позвонил Славе Говорухину – он у нас по Агате Кристи большо-ой специалист. И что вы думаете? Книгу, оказывается, посеял его же студент, а сценарий по «Расскажи мне, как живешь» – тема диплома! Ну, встретился я с этим молчелом, показал сценарий, Яшин и Мориса[1] – он обеими руками «за»! Третьим будет… А теперь слушайте и вы, мальчики-девочки… Надеюсь, «В поисках утраченного ковчега» Спилберга все смотрели? – «мальчики-девочки» утвердительно закивали, и режиссер возбужденно потер ладони. – Тогда представьте себе немного другую историю, где учёный археолог – это Мэрион Рэйвенвуд, а Индиана Джонс – её помощник на подхвате. Плюс любовь-морковь и немного эротики. Это и есть моя задумка! «Расхитительница гробниц»! Звучит?

– Звучит, – оценил Видов, и поинтересовался: – Леонид Иович, а вы уже прикинули, кто будет играть эту… м-м… археологиню?

Инна благодарно улыбнулась мужу, Гайдай же огорченно крякнул:

– В том-то и проблема! К сожалению, роль не для Ани и не для Инны. Мне нужна девушка выше среднего роста, стройная, спортивная брюнетка с большими тёмными глазами и, что не менее важно, реально обладающая аналитическим умом и интуицией исследователя. Понимаете? Она должна не играть интеллектуалку, а быть ею! Вон, режиссер «Человека-амфибии» искал на роль Гуттиэре «девушку, в глазах у которой небо». А в черных жгучих очах «Расхитительницы гробниц» должна гореть жажда новых знаний, как у Марии Кюри, только что открывшей радий! Вопрос: где ж ее взять, такую?

Инна медленно выпрямилась.

– Леонид Иович, я знаю ответ! – решительно заявила она. – У меня есть подруга, которая идеально подходит под ваше описание. И у нее «вайтлс» 95 – 56 – 95, а рост – сто семьдесят один!

– Да? – по ребячьи обрадовался мэтр. – И как зовут вашу подругу?

– Рита Гарина, она моя одноклассница. Да вы видели её на премьере! Помните? «Снежный человек и другие»? Только… есть одна проблема. Рита – не актриса.

– Гарина… Гарина… – призадумался Гайдай, запуская руку в седые лохмы. – Не помню. А кто она, вообще?

– Старший финансовый аналитик в Госплане, кандидат экономических наук. В списке приглашённых Рита была тогда под девичьей фамилией – Сулима. Гариной она стала через год.

– Га-арин… Миша? – встрепенулся Леонид Иович, лукаво щурясь. – А это не тот ли молодой человек, что как-то в Одессе уговорил меня взять на пробы Инночку Дворскую?

Девушка зарделась.

– Д-да… Миша Гарин… Он тоже был на премьере.

– Ага… Кажется, я припоминаю… – затянул Гайдай. – Это, наверное, та девушка, что с ним рядом сидела, очень эффектная и такая… м-м… фактурная. Итальянцы всё ей восхищались, догарессой называли!

– «Ночь тиха, в небесном поле ходит Веспер золотой, – с выражением продекламировал Харатьян, и подпустил улыбочку: – Старый дож плывет в гондоле с догарессой молодой…»

– Ди-има, – комически изумился Видов. – да ты, оказывается, поэт!

– Темнота-а! – презрительно фыркнул Дмитрий. – Это же Пушкин!

Не слушая их, Леонид Иович хищно заворковал:

– Инночка, а ты можешь уговорить свою одноклассницу встретиться со мной?

– Можно попробовать, – тряхнула челкой девушка.

Достав радик из сумочки, она набрала Ритин номер…

… – Вот так мы тебя и затащили на проект, – Инна повернулась набок, круто изгибая бедро, и сказала отрывисто: – Можешь разлад с Мишей на меня валить! Если бы не я, ты бы не угодила в эту… в это кино!

– Да всё у нас с Мишей нормально… – промямлила Рита.

– Ага! – фыркнула Видова. – А то я не вижу! – медленно завалившись на спину, она раскинула руки, загребая горячий песок, и проворчала, отводя взгляд: – Не бойся, не влезу между вами… Не утешу Мишу, не уведу. Я и так кругом виновата…

Гарина села, вытягивая ноги и пошевеливая пальцами.

– Ни в чем ты не виновата, Инна, – ее голос звучал серьезно, хотя и чуточку печально. – Нет, я помню, как психанула тогда! Вас же тянуло друг к другу, как магнитики с разными полами… полюсами! И – Васенок… – девушка увяла.

– Э! Э, подруга! – Видова приподнялась, опираясь на локти. – Ты сейчас еще договоришься, что Миша станет выбирать между Васей и Юлей! – сердито высказалась она. – Нет, ну, конечно, я рада, что Миша хорошо относится к сыну! Может, и любит по-своему… Но я ведь тоже не без глаз! Как Мишка носится с Юлей, как балует… Ну? Типичная же «папина дочка»!

– Ох, Инна… – жалобно заныла Рита. – Такая сумятица в голове! Всю свою жизнь пересматриваю, перебираю, копаюсь в себе…

– Интеллектуалки! – с крестьянским превосходством фыркнула Инна. Энергично встав, она отряхнула песок. – Надо просто жить, и всё. Пошли!

– Куда? – флегматично отозвалась Гарина.

– Купаться! Окунешься – и все пройдет!

– Не хочу…

– Пошли, кому сказала!

Ухватив подругу за руку, Инна потащила ее к океану.

– Побежали!

Две красивые девушки в белом и синем намеке на одежду бросились наперегонки, хохоча дуэтом. Мулаты в намокших «боксерах», кидавшие мяч, проводили их зубастыми улыбками.

Там же, позже

Рита неторопливо дефилировала по авениде Атлантика, поглядывая то налево, на плотно сбитый ряд дорогущих отелей, то направо, где золотился пляж, стыдливо прикрытый аллеей пальм.

Девушка впервые ощутила зыбкий покой. Всё как-то улеглось в душе…

Она улыбнулась, поймав себя на том, что в воображении то и дело возникает образ песочных часов. Да, какое-то внутреннее подобие чувствуется. Осыпался песочек в часиках, иссяк – и перевернулась стеклянная колба, потекло время заново, зашуршало, посверкивая колючими песчинками секунд…

Гарина длинно, освобожденно вздохнула.

Обида все еще язвила, легонько растравляя память, но вот тоска улетучилась – сменилась ожиданием. А ждать всегда легче, ибо жива надежда.

«А вера? – подумала Рита, смутно улыбаясь. – А любовь?»

О, лучше не касаться устоев бытия, а брать пример с Инны, живущей здесь и сейчас, полностью и без остатка «на потом»!

Видова вышагивала рядом, безмятежно помахивая сумочкой. Оглянувшись на отставших Аню с Наташей, Леной и Нонной, сказала вполголоса:

– Олег на развод будет подавать.

– Да ты что⁈ – Ритины глаза распахнулись, неприятно дивясь и жалея.

– Ой, да ладно! – Видова бесшабашно взмахнула рукой. – Чего ты? Это же лучший выход для всех! И Миша выиграет… – она покосилась ведьминским поглядом, и заключила самым невинным тоном: – Сразу и двое детей, и две женщины… Да шучу я, шучу! – хихикнула Инна, и серьезно рассудила: – Гораздо лучше иметь три жены.

– Да ну тебя!

Подруга-соперница залилась серебряным смехом, и крутанулась, раздувая легкое платье колоколом. Резко остановившись, она подергала Гарину за короткий рукав.

– Рит, смотри! Да не туда! Вон!

Рита перевела взгляд… и увидела свою Юлю. Короткое белое платье очень шло большим темным глазам девочки и ее густым волосам иссиня-черного цвета. Мир вокруг затеял плавное кружение…

– Юлька! – ахнула девушка. – Ты как… здесь⁈

Прелестная бразильяночка лет десяти, шагавшая навстречу, недоуменно улыбнулась.

– O que disse, senhora?[2]

У Риты разом отлегло. Задышав, вглядевшись в приятные черты девочки, она узнала в ней саму себя – точно такую, какой была в третьем или четвертом классе.

– Не может быть… – ошеломленно вытолкнула Рита.

– Подожди, щас разберемся! – деловито сказала Инна, и окликнула Терентьеву: – Нонночка! Кто-то хвастался, что знает португальский…

– Да не то, чтобы в совершенстве… – смутилась актриса. – Мой бывший читал Камоэнса в подлиннике, а я – так…

– Спроси эту девочку, как ее зовут! – затеребила ее Видова.

– Красивенькая… – подрастерялась Нонна. – На нашу Риту похожа…

– Да в том-то и дело, что вылитая Ритка! Я же с ней училась, знаю!

– Но… так же не бывает! – воскликнула Проклова, и в ее глазах зажглись огоньки жадного любопытства. – Или бывает?

– А мы сейчас проверим! Нонна!

Терентьева с великолепным изяществом склонилась к юной незнакомке, и вопросила, очаровательно улыбаясь:

– Como te chamas, miuda?[3]

Девочка смущенно оглядела целый отряд красоток, и пролепетала:

– Марина Сильва де Сетта!

Медленно, но четко складывая слова, Нонна выяснила, что маму Марины зовут Вера Сетта, что она местная актриса, а папа малышки – Фернандо Баккарин. Он итальянец из Венето, и журналист.

Освоившись с необыкновенным и поразительным, Рита присела сама, пытая свою «копию», знает ли та английский.

– Yes, mam! – просияла девочка.

– When I was little, – восхитилась Гарина, – I looked exactly like you!

– You’re still very pretty! – захихикала Марина, и доверчиво потянула из-за выреза цепочку со старинной подвеской. – Here, look what my dad gave me! He said it was a memory of my great-great-geat-great… grandfather.[4]

– Ух, ты… – пробормотала Рита, кладя на ладонь украшение – потертую золотую монету, закатанную в ободок из белого драгметалла. На ее реверсе-«орле» тускло блестел крошечный Иисусик, вписанный в овальный нимб с восемью звездами, а на обратной стороне отливал бородатый старец в странной шапке, похожей на перевернутую туфлю. Он преклонял колено перед каким-то святым, а тот вручал ему штандарт.

– Древность какая… – выдохнула Проклова зачарованно.

– Оn the coin is my great-great-great… – торжественно сказала девочка, явно гордясь. – My grandfather![5]

– Не понятно, что написано, – пригляделась Рита. – Буквы какие-то… Эх, Изе бы позвонить… Он осенью кандидатскую защитил.

– Слыхала, – кивнула Инна, и подняла на подругу недоумевающий взгляд. – Ну, так звони! Чего ты?

– В Москву? – Ритины бровки вскинулись недоумевающим домиком. – С Кубы и то связи нет.

– Балда-а! – ласково пропела Видова. – Это, потому что кубинцы секретничают, а отсюда можно! Мой папа, когда возвращается с зимовки, всегда до нас дозванивается – из Рио или из Монтевидео… Звони!

– Ла-адно… – Гарина неуверенно потянула радик из сумочки. – Попробую…

После третьего гудка ответил бодрый голос Динавицера:

– Алё! Привет, кинодива! А ты где?

– Я из Рио-де-Жанейро! – заторопилась Рита. – Изя, ты можешь перевести надписи со старинной монеты? Его носит одна молодая особа… м-м… ну, как бы в память о далеком предке…

– Не вопрос! Щас, листочек только найду… Диктуй!

– Я по-английски, ладно?

– Минуточку, – замычал Изя, пародируя Шурика из «Кавказской пленницы», – я з-записываю…

– Ой, Изя… – глухо донесся Алькин укор.

– На громкую связь! – грозно скомандовала Проклова. – А то нам не слышно!

Рита послушно исполнила веление подруг.

– SIT… T… XPE… DAT… – она внимательно считала буквы по краю реверса. – Записал? А сейчас – с аверса… С решки!

– Диктуй!

– MAR… FALR… S… M… VENETI. Тут всё.

– Алё! – послышался голос Диновицера, отчего-то подсевший. – Внимаешь?

– Изо всех сил! – подластилась девушка.

– Слушай, Ритуля, – сдержанно выговорил кандидат исторических наук, – ты, случаем, текилы не перебрала? Или что там в Рио хлещут? Ром?

– Да нет, мы мороженое только… – залепетала Рита, теряясь.

– Ой, Изя, ну ты как скажешь! – выразила трубка Алькино недовольство.

– Да вы не понимаете! – взорвался кандидат. Посопев, он утих, и продолжил обычным голосом, хоть и подрагивавшим от волнения. – На вашем дукате написано: «SIT TIBI CHRISTE DATUS, QWEM TU REGIS ISTE DUCATUS», что означает: «ХРИСТОС, КОТОРОГО ВЫ ИЗБРАЛИ, ЧТОБЫ СИМ УДЕЛОМ ПРАВИТЬ». Ну, это обычная средневековая фигня, а вот на аверсе выбито: «MARINO FALIER, SERENISSIMA RESPUBLICA VENETIANA», то есть «МАРИН ФАЛЬЕР, СВЕТЛЕЙШАЯ РЕСПУБЛИКА ВЕНЕЦИЯ»! Дошло? – расслышав молчание, Изя вздохнул. – М-дя… Это инаугурационный дукат Марина Фальера, мятежного дожа! Таких монет… Да их во всем мире и полдесятка не наберется!

Девушки, голова к голове, приникли к радиофону, заговорив, заныв вразнобой:

– Дорогой, наверное, да?

– Расскажи, Изечка, расскажи-и!

– Про дожа!

– Ага!

– Ну, пожа-алуйста!

– Да чего там рассказывать… – мигом заважничал Динавицер.

– Ну, Изя-я!

– Ладно, ладно! Я по-быстрому. Это случилось в четырнадцатом веке. Марино Фальеро было тогда восемьдесят лет… Ну, так его имя звучит по-итальянски, а на венецианском наречии он – Марин Фальер. Так вот, этот старикан женился на молоденькой красавице, девятнадцатилетней Анджолине. И как раз его выбрали дожем! Ну, дед по обычаю устроил карнавал в своем палаццо, и тут один молодой наглец, Микеле Стено, прилюдно целует его жену в алом маскарадном костюме! Гости в шоке, мажора выгнали взашей, и тогда этот придурок не придумал ничего лучше, чем напакостить – пробрался во Дворец дожей, и на спинке дубового кресла Марина, прямо в зале Совета Десяти, нацарапал: «Фальер содержит красавицу-жену, а тешатся с ней другие». Это было стра-ашное оскорбление! Его смывают только кровью, но Микеле не осудили на смерть, приговорив лишь к годовому изгнанию – уж больно знатные у того родители были. А дож в Венеции ничего не мог! Он царствовал, но не правил! Вот тогда взбешенный Фальер и возглавил заговор, желая стать князем и навести в Венеции «орднунг унд дисциплин». Однако дожа предали. И в тысяча триста пятьдесят пятом году отрубили голову… Вот, такая вот история.

– Здорово… – выдохнула Терентьева, смакуя раскрытую тайну.

– Ритуль, – раздался вкрадчивый голос Изи, – а ты не в курсе, кто отец этой… м-м… молодой особы?

– Ее зовут Марина Сильва де Сетта. А папа у нее – итальянец! И как раз из Венето!

– А-а! Ну, тогда все понятно! Фальер – ее пра-пра-пра…

– Спасибо, Изечка! – промурлыкала Инна.

– Пожалуйста, Инночка! Пока-пока! Чмоки-чмоки в обе щеки!

– Я вот тебе дам «чмоки-чмоки»! – тенью зазвучал гневный голос Альбины. – Ишь ты его!

– Да я ж фигурально!.. – заюлил кандидат наук, и радик затих.

Хихикая, Инна вернула «ВЭФ» Рите.

– Что-то ты опять задумчивая! – подозрительно сощурилась Видова.

– Вспомнила одну вещь… – Рита пальцем огладила дукат, висевший на груди улыбнувшейся Марины.

– Какую?

– Где я видела точно такую же монету…

– Где⁈ – навострили ушки актрисы.

– В сундуке моей бабушки…

Общий вздох провеял, растворяясь в лучезарном воздухе.

[1] «Звездные» сценаристы Гайдая – Я. А. Костюковский и М. Р. Слободской.

[2] Что вы сказали, сеньора? (порт.)

[3] Как тебя зовут, девочка? (порт.)

[4] (С англ.) «Да, мэм!» – «Когда я была маленькой, то выглядела точь-в-точь, как ты!» – «Вы и сейчас очень красивая! Вот, посмотри, что мне папа подарил! Он сказал, что это память о моем пра-пра-пра-пра… дедушке».

[5] «На монете – мой пра-пра-пра… Мой дед!»

Глава 9

Четверг, 30 марта. Вечер

Бразилия, Мату-Гросу

Если честно, то Рите было страшновато. Штат Мату-Гросу, куда залетел их маленький самолет, похожий на белый «кукурузник», считался самым неосвоенным и малоисследованным. Скалистые предгорья Анд кругом, да мутные реки, в которых черт знает что водится, а всё остальное пространство тонет в дебрях сельвы.

Пилот двухмоторного «Эмбраэр-Шингу» умудрился сесть на просеку в лесу, что тянулась от травянистого берега Арагуаи, и даже развернуться. Едва рев двигателей утих, и лопасти пропеллеров замерли, из-за плотно сбитых деревьев, зажимавших взлетно-посадочную полосу, вышли хозяева здешнего леса – невысокие, хилые с виду, но жилистые индейцы тапирапе, стриженные «под горшок». Бесстрастные, вооруженные короткими охотничьими копьями и «одетые» в кожаные переднички размером чуть больше фигового листка, они приветливо кивали гостям, выглядывавшим в иллюминаторы.

Летчик на пару с переводчиком спустил лесенку-трап. Первым вышел Боярский, и галантно подал руку Рите.

– Obrigado, – церемонно поблагодарила его девушка, и ступила на мягкую, податливую землю. Стоило сделать пару шагов, чтобы послед цивилизации – душное амбре горячего металла и бензинового выхлопа – отнесло ветром, наполняя легкие иными запахами – прелой листвы и сладковатой гнили, илистой влаги и застарелого чада. Горелым пахли сами тапирапе, а их темная кожа цвета красной меди казалась закопченной.

Каменная невозмутимость индейцев была нарочитой и немного театральной – живые обсидиановые глаза с любопытством шарили по бледнолицым.

– О-ой![1]

Из строя вышел пожилой вождь-касик, единственный, чью прическу портили разномастные перья, а плоскую грудь, размалеванную почти что в стиле Уорхола, украшало ожерелье из клыков каймана.

– Чингачгук! – прошептала Инна.

– Но, сеньора, – мотнул головой переводчик-краснокожий, почтительно поправляя гостью племени, – его зовут Тхоме. Он рад встретить вас, и приглашает на совместную еду… м-м… как это…

– Трапезу, – вежливо подсказала Рита.

– Да! – облегченно выдохнул толмач. – Идемте, нас ждут!

И Гарина впервые в жизни шагнула в настоящие джунгли. Тропа вилась между неохватных стволов сейб, прорубленная в зеленом подлеске – не потрудись с мачете пару месяцев, и дорожку, словно ранку, затянет разгульная зелень.

Вверху, в неразличимых кронах, орали попугаи, голубея роскошным оперением. Стайки красно-желто-зеленых колибри вспархивали «светофориками». Словно эхо птичьих разборок, долетали визгливые крики капуцинов.

– Здесь та самая страна… – пропыхтела Инна, уворачиваясь от разлохмаченных «хвостов» лиан, – где в лесах много-много диких обезьян… Рит, а кто тебе звонил вчера? Миша?

– Нет, – сдержанно ответила Рита. – Изя. Можно, говорит, я по твоему генеалогическому древу полазаю? Полазай, говорю, только не шлепнись…

– Хи-хи…

Миновав крошечное поле сизо-зеленой юкки, процессия вышла к селению-текоа. Пять или шесть длинных общинных домов на крепких сваях одним концом заступали в черную речную воду, покачивавшую лодки-долбленки, а другим выходили на небольшую площадь, скорее даже, площадку, вытоптанную до желтого зернистого песка.

Здесь Рита впервые увидела индианок, щеголявших в лубяных юбках. Модные прически у всех одинаковы – длинные волосы до лопаток, да прямые челки, а украшения сводились к раскраске – черные и голубые полосы прочерчивали тело от плеч до живота, затрагивая шею, блестящими мазками пятная небольшие, но крепкие груди… Хотя, нет, тут и своя «ювелирка» носилась!

– Ты только посмотри! – восхитилась Гарина.

В ушках краснокожих девушек покачивались, щекотали плечи изысканные серьги – перья насыщенной синевы.

– Бум меняться? – забормотала Инна по мотивам Райкина. – Бум, бум, бум… У меня в сумочке чешская бижутерия!

– Товарищи! – сухощавый, рослый Гайдай словно играл массовика-затейника. – Не расходимся! Касик трапезничать желает!

Столов в текоа не водилось, местные скво накрыли нечто вроде дастархана – постелили новенькие, чистенькие циновки, и разложили деревянные блюда с угощением.

– В меню – жареное мясо пекари! – громко оповестил Харатьян, выслушав бубнившего переводчика. – Это свинка такая, дикая. И бобы! Лепешки из маниока… Патарашка, завернутая в банановый лист, и приготовленная на углях! Это рыба такая…

– Дикая, – подсказал Боярский с самым серьезным видом.

– Молчи, презренный… Печеный батат! Настойка из цветов кактуса питайя!

– Наливай!

Пожилая индианка с милой улыбкой людоедки обошла гостей, плеская напиток из фляги-калебаса в чаши, не менее экзотические – вычищенные половинки кокосового ореха.

Здесь, далеко за окраиной «цивилизованного» мира, всё мерещилось причудливым и диковинным, круто расходившимся с привычным, таившимся в каждой мелочи.

– Ну, поехали! – витиевато провозгласил мэтр, и посуда сошлась с костяным стуком.

Гарина боязливо отведала настойку – и выпила до дна. Легкий хмель коварно набрал силу, заволакивая сознание. Блаженно улыбаясь, девушка глядела на алый закат – гигантские деревья затмевали его угольно-черным кружевом ветвей.

– Он просто ошибся – и не поверил… – прошептала девушка. – А когда поймет…

– Что? – не поняла Терентьева, пригубив туземный настой.

– Да это я так… – смутилась Рита.

– Закусывать надо! – наставительно сказала Инна, деревянной шпажкой накалывая поджаристый кусочек мяса. – М-м… Вкусненько!

– Дима! Михаил! – окликнул режиссер. – Помогите подарки дотащить…

Три тюка с лесками и крючками, ножами, топориками, мачете и прочей скобяной мелочевкой умилостивили касика – и девушки со всего селения убежали переодеваться. А рыбаки и охотники, возбужденно переговариваясь, подтаскивали, да подтаскивали сухие сучья – наступившая ночь будет светла!

«Он всё-всё поймет!» – подумала Рита, и улыбнулась восходившей луне.

* * *

Индейцы со всей дури лупили по барабанам, выбивая дикий и жесткий ритм. Тяжкая вибрация, чудилось, колыхала парной воздух, и возносилась к небу вместе с искрами и дымом. Яркий оранжевый и теплый желтый свет костров заливали всю площадь, играя с тенями – все западинки и округлости танцовщиц обретали некий первобытный объем в восходящих извивах полунагих тел.

Приседая, девушки резво ударяли в песок пятками, блестящими от постоянной ходьбы босиком, выпрямлялись – и задирали руки, запрокидывали головы, словно отдаваясь ночному небу. Длинные юбки придавали бедрам большую крутизну, а травяные подолы дразняще разметывались в такт волосам, гулявшим по спинам.

– Инна! Рита! Нонна! Ваш выход!

– Леонид Иович! – завопила Гусева. – А мне можно?

– Можно! Нужно! Важно!

«Лита Сегаль» опасливо ступала по теплому песку, но затерянный мирок тапирапе еще не дорос до битого стекла и ржавых гвоздей. Поглядывая на индианок, отплясывавших рядом, она вписалась в мелодию каменного века – гибкие движения рук обрели хищную плавность анаконды, а быстрые изгибы бедер слились в гипнотическую тряску.

– Свет! Ох… Камера!

– Есть…

Рокот барабанов ходил волнами, растворяя отдельности, сплавляя плясуний в единую бездумную сущность.

Наташа танцевала в шаге от Гариной. Утратив былую стыдливость, она смеялась и пела, затяжно взмахивая руками.

– Всё будет хорошо, Мишка! – воскликнула Рита. – Слышишь?

Зов растаял в небе, где горячие искры свивались с холодными звездами.

Среда, 5 апреля. День

Атлантика, борт д/э «Бриз»

Канарские острова завиднелись издали – на горизонте вспухла гряда облаков, прошитой острием пика Тейда. Затем из вод, как чудо-юдо рыба-кит, всплыл Тенерифе.

Никогда не понимал людей, жаждущих отдохнуть на Канарах. На что там смотреть? Гористый берег и лунный пейзаж! Но нет, реклама подвигает всё новые и новые толпы туристов слетать на вожделенные острова, насладиться тамошними пейзажами – выжженной каменистой пустыней да безрадостными лавовыми полями…

«Бриз» даже не швартовался у причала – берегли валюту. Встали на рейде, и местные катера, груженные картошкой, соками, овощами-фруктами, мигом нас отоварили. И – поднять якоря!

Белоснежный городишко Санта-Крус лишь укрепил мое упадочническо-ёрническое настроение – над портовой окраиной «райского курорта» зависло черное облако копоти. Спасибо нефтепереработке.

Уже и остров скрылся за кормой, а заводские газовые факелы всё мерцали на горизонте, как свечки.

«Технология, мать ее…»

Увесистый тестер оттягивал ремешок, и я поправил его, чтобы шею не натер. Ежедневный чек-ап отнимал не так уж много времени, можно было и вникнуть, пример показать…

– Михаил Петрович!

– Я такой же Петрович, как ты Родионыч… – мне удалось развернуться в закутке у бета-ретранслятора, и пожать крепкую ладонь Гирина. – Михаил.

– Иван! – рассмеялся капитан-лейтенант. Оглянувшись, он заговорил вполголоса, неуверенно и смущенно: – Я, может, неправильно понял Ромуальдыча… Вы… э-э… ты недоволен, что я в экипаже?

– Да я-то доволен, – мои губы сложились в усмешку, довольно кривоватую, – а вот Настя… Понимаешь, наша экспедиция – весьма опасная затея…

– Миш, – тихонько, но настойчиво перебил меня Гирин, – Настенька в курсе, что я военный моряк, а ракета – дура, ей без разницы, кого на куски рвать, матроса или офицера. Да, она волнуется, переживает… Но именно это мне и нужно – чтобы на берегу тревожились за меня, и ждали. Эгоистично звучит, понимаю, зато какая мотивация не рисковать зря, поберечься! Чтобы Насте не пришлось плакать. И Хомяку… – он мягко улыбнулся. – Я так Иваныча зову – у него щеки до того пухлые, что со спины видать! А экспедиция… Мне объяснили так, что мы будем исследовать параллельное пространство. Это правда?

– Не вся, – моя улыбочка вышла достаточно мрачной. – Исследования мы будем вести не отсюда, а оттуда… Сегодня, пока не стемнело, весь наш корабль переместится в соседнее бета-пространство. Мы уже близко к точке перехода…

– Ничего себе! – восторженно охнул моряк. – А я думал, это только у Крапивина в книгах бывает! Читал его «Гуси-гуси…», еще дома. Класс!

– Все книжное иногда становится явным, – сказал я умудренно, и фыркнул: – Радуется он… Вот точно – мальчики не взрослеют, стареют только!

– А иначе жить не интересно! – воскликнул каплей.

– Всё с тобой ясно… А командир твой не сильно расстроился, что ценного кадра увели?

– Да не-е… – затянул Иван. – Они там все равно на месяц завязли. Турбина, будь она неладна! А у Никарагуа пока «Баку» дежурит, мы его только в мае сменим.

– Ну, ладно тогда… Готовь «нижние девяносто» к приключениям!

– Есть! – весело оскалился Гирин, и удало козырнул.

Там же, позже

Поначалу я хотел устроить «попадос» вечером или ночью, но побоялся спутников-шпионов. Откуда мне знать, по каким орбитам они крутятся? А сполох инверсионного излучения ни с чем не спутаешь. Где-то в этих водах или южнее, не помню, юаровцы с израильтянами испытывали ядерный заряд. Засекли вспышку из космоса или нет, никто не скажет, но там и спектр иной, и мощность. Мы жахнем поскромней…

Всё равно, лучше днем – солнечный блеск скрадывает.

– Етта… – выразился Вайткус, опуская бинокль. – В небе чисто.

– На море тоже, – кивнул Рикошетников.

– Предстартовый тест, – вытолкнул я. – Энергетика!

– Норма, – тут же отозвался Киврин.

– Сопряжение!

– Норма.

– Дублирование!

– Готов! – выдохнул Браилов. – Синхронизация включена. Тест – норма.

– Контроль!

– Норма.

– Дублирование контроля!

– Норма.

– Экипаж, отсчет!

Из рубки виднелась вся палуба, и заостренный полубак впереди, и зеленая безбрежность океана.

– Десять… Девять… Восемь… Семь…

Реактор, раскочегаренный на полную, добросовестно слал энергию по накопителям, а те скармливали киловатты эмиттеру – миллиарды тахионов ежесекундно пронизывали сухогруз, закольцованные отражателями.

– Шесть… Пять… Четыре…

Преобразователь гнул и ломал пространство. Нам хотелось потереть глаза – казалось, что четкие линии капитанского мостика чуть расплывались, дрожа и двоясь, а это являла себя нелинейность. Мои губы выдавили кислую улыбку.

Было время, когда я без удержу гордился собой. Как же, великий создатель «Теории времени и пространства»! И вот однажды меня посетила простенькая мысль: «А кто, собственно, сказал, что ты – первый? Откуда тебе известно, что творилось в десятках секретных научных центров СССР? Сколько загадочных объектов поспешно разграбили в долбанную 'Перестройку», а чем занимались в тех безымянных «почтовых ящиках? Машиной времени? Или бета-ретрансляцией? Молчи лучше, за умного сойдешь…»

– Три… Два… Один… Ноль.

– Глаза! Пуск!

«Бриз» сотрясся, а вокруг замело ярым, блекло-фиолетовым светом. Все, кто стоял в рубке, зажмурились, прикрываясь ладонями – и опустили руки.

Сухогруз по-прежнему долбился форштевнем о накат океанских валов. Невинно сияло небо, огромными стрекозами сверкали летучие рыбы.

– Не получилось? – разочарованным, упадающим голосом протянул Николай Ефимович.

– Етта… – прогудел Ромуальдыч, считывая показания приборов. – Мы в «Бете»!

– Ух, ты… – растерянно отозвался Бубликов.

– Самым малым, капитан, – бодро скомандовал я. – А как стемнеет – курс на север!

Четверг, 6 апреля. День по БВ

Гамма-пространство, борт шаттла «Атлантис»

Рон Карлайл угрюмо просматривал свои «конспекты» – сухую выжимку той инфы, что разболтала Земля. Вон она, голубеет за иллюминатором. Катается вокруг солнышка пятый миллиард лет, и всё ей нипочем. Затеют людишки Третью мировую – переживет. Наплодит мутантов, зато слабо радиоактивный пепел – всё, что останется от пакостливого человечества – удобрит новые всходы…

'В Армению и Азербайджан введены войска, чтобы прекратить резню и погромы (этнические чистки 2.0…)