Текст книги "Целитель 11 (СИ)"

Автор книги: Валерий Большаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 9

Среда, 17 декабря. День

Нью-Йорк, Пятая авеню

Стальная дверь в элитную квартиру лишь снаружи была отделана темным полированным дубом, внутри ее тяжелила броневая плита.

– Только гранатометом высадишь! – похвалился Вакарчук.

Повинуясь движению ключа, замок покладисто лязгнул. – Прошу!

– Зря мы сюда, – заворчал Чак, подозрительно осматриваясь и даже принюхиваясь. – Ты же тут Фримена селил. Забыл уже?

– Да помню я! – легкомысленно отмахнулся Степан. – Ну, ладно, ладно… Уходим. У меня и другие норы есть!

Чужую тень Призрак Медведя уловил боковым зрением, но не поспел – незнакомец, затянутый в черный джинсовый костюм, бесшумно шагнул из обширной ванной, и выстрелил навскидку. Пистолет с длинным набалдашником глушителя будто чихнул, а пуля вошла Вакарчуку в грудь.

Проклиная свою медлительность, индеец выхватил «Вальтер». Два выстрела слились в один, но киллер успел выскочить за дверь, хоть и припадая на раненую ногу.

– Т-твою ж мать! – не думая, Чак перешел на русский – на ином языке не выразить переполнившую его ярость и боль.

Он упал на колени и разворошил рубашку на Степане, обильно мокнувшую кровью.

– Зато наградят… – пробулькал Вакарчук, пуская черную струйку с губ, дрогнувших в улыбке. – Посмертно…

И умер.

Медленно выдохнув, Призрак Медведя ладонью прикрыл неподвижные веки друга – и стремительно покинул квартиру. Бронированная дверь замкнулась с жирным щелчком, словно пасть чудища, отведавшего человечинки.

* * *

Кровавые капли вели индейца, как волка, упустившего оленя-подранка. Заодно и тоску отгонишь – некогда на охоте тосковать.

– Врешь, – бормотал Чак, люто скалясь, – не уйдешь!

В холл наемный убийца спускаться не станет – там охрана. На крышу ходу нет. Двинет по колонной галерее…

Метнувшись от входа к колоннаде, Призрак Медведя услыхал зловещий зуд пули. Увесистый калибр щелкнул по камню, выбивая щербину у каннелюры. Индеец мрачно улыбнулся – хромой стрелок теряет силы.

Мягко толкая ногами мраморный пол, Чарли пронесся через всю галерею, не заглядывая между круглившихся колонн – пятна крови указывали путь, – и с разбегу прижался спиной к стене:

– Х-ха! – вышибло воздух из легких.

Киллер засел у входа в западное крыло – пуля чиркнула по полу, вызванивая – не подходи!

Опустившись на колено, Чак выстрелил в белую, отделанную золотом дверь. За дрогнувшей створкой охнули, показалась нога в черной штанине, она вяло сучила, скребясь по полу башмаком. Вторая пуля перебила конечность.

Мгновенным прыжком одолев порог, индеец отнял пистолет, пьяно качавшийся в руке стрелка, и присел рядом.

– Кто тебя послал? – бесстрастно спросил он.

Искаженное болью, залитое потом лицо киллера словно плавилось от злобы, а голубенькие глазки смотрели, не мигая.

Призрак Медведя приставил дуло к колену наемника, и нажал на спуск. Подранок заверещал, словно подхватив короткий напев выстрела.

– Кто тебя послал? – хладнокровно повторил индеец, тыча дулом в пах.

– Это Мо-орган! – взвыл чужак. – Генри! Старший, который! Не стреляй только! Не…

Третья пуля оборвала дозволенные речи.

Вечер того же дня

Нью-Йорк, Итонс-Нек-роуд

Имение Морганов раскинулось на Лонг-Айленде, занимая приличную площадь и выходя к заливу Хантингтон. Тропинки и просеки ветвились от подъездной дороги, уводя к берегу, на травянистые лужайки или в тень деревьев.

Впрочем, зима внесла свои коррективы – мерзлый песок пляжа стыковался с льдистыми перепончатыми заберегами, бурая трава пучками торчала из-под белых наметов, а кривые черные ветви обвисали безрадостно и голо.

Невидимая обслуга расчистила от снега лишь центральные аллеи, сгребая сырые комья на газоны, где вились натоптанные стёжки.

Чак внимательно осмотрелся. Он стоял прямо под развесистой яблоней, и озябший дозорный, что ходил взад-вперед по дорожке, не замечал его. Секретов в том насчитывалось два – индеец стоял совершенно неподвижно, слившись с замерзшим садом, а белый маскировочный костюм помогал терпеть легкий морозец.

Часового, что обходил южный сектор периметра, Чарли снял и забросал снегом четверть часа назад. Как раз подъехал хозяйский «кадиллак» – необъятная приземистая машина цвета темной бронзы.

Генри Стерджис Морган-старший, не смотря на восьмой десяток, выглядел моложаво. Правда, сивая гривка на его голове, окаймлявшая изрядную плешь, явно не годилась для скальпа.

Призрак Медведя дернул губами в подобии улыбки.

А ведь чует угрозу хозяин поместья, тезка знаменитого пирата! Вон, сколько охраны снует вокруг и около особняка. Ничего, он дождется…

Сила и храбрость важны для воина, кто спорит, но нельзя забывать и о терпении.

Полчаса спустя солнце село, утонув в сизой хмари, и длинные синие тени слились в неразличимый сумрак. У главного здания, вдоль подъезда и центральной аллеи зажглись фонари, сгущая темноту. На террасу выбрался сам Морган-старший.

Отужинав, он расслабился, в чем ему помогла стопочка драгоценного «Хенесси Ботэ дю Сикль Коньяк». Вяло отмахнувшись от телохранителей, дедушка Генри неторопливо зашагал по выметенной дорожке, кутаясь в меховую доху.

Чак двинулся наперерез, ступая медленнее старика-разбойника. Если телохраны опытны, они перехватят быстрое смещение.

«Не перехватят…»

Стоило Генри Моргану-старшему увидать перед собой белое привидение, как он задохся от ужаса. Вырваться крику помешал нож – клинок вонзился в морщинистое горло по рукоять. Сиплый клекот вспух редким клубом пара, и Чак ловко подхватил доху, вытряхивая из нее мертвеца.

Скинуть камуфляж, сунув его в сугроб – секундное дело. Индеец накинул на голову меховой капюшон и застегнул доху на пару петель. Возвращался он неторопливо, копируя шаркавшую стариковскую походку.

Персонал почтительно ожидал босса на террасе, но «старик», сутулясь, добрел до лимузина и устроился на месте водителя, не забыв потопать, чтобы не выпачкать коврик под ногами.

В зеркальце было видно, как заволновалась прислуга, но бежать к машине не решился никто – знали крутой нрав хозяина.

Мотор взревел. Чак, взглядывая на зеркала, погонял шатуны с поршнями, и тронулся с места. Решетчатые ворота на выезде чернели узором наполовину – охранник бросился бегом, распахивая вторую створку, чтобы не дождаться гневного сигнала.

«Умный мальчик…», – усмехнулся Призрак Медведя.

«Кадиллак» неуклюже вывернул и понесся, набирая скорость.

Индеец откинул капюшон. Далеко уйти не удастся. Еще минут пять, и охрана наткнется на труп. Поднимут тревогу…

«Успею», – прикинул Чак.

Вопрос не в этом… Дальше-то что делать? Как быть? Кем и где?

Возвращаться на Пятую авеню? А смысл?

Товарища и друга больше нет, а мертвая плоть всего лишь опустевший сосуд, выпитый судьбою до дна.

«На Кубу? – безразлично подумал Гоустбир. – Наверное… Больше некуда».

Среда, 31 декабря. Вечер

Московская область, Щелково-40

Рита достала из холодильника блюдо, на котором разлеглась селедка под шубой. Темно-розовый слой майонеза, пополам с тертой свеклой, выпукло покрывал салат, а поверху Настя нарисовала огромную снежинку, пуская струйку «Провансаля».

Девушка грустно улыбнулась, глядя за окно. За темными соснами разливались желтые огни переулка, что скатывался к проспекту Козырева. Людей на улицах почти не видно, кроме самых запоздавших, да и транспорт накануне Нового года предпочитает дремать в гаражах. Лишь изредка проносились светло-оливковые «Волги» с шашечками, да новенькие такси ВНИИТЭ-ПТ, серые с красными крышами. Миша называл их «микриками»…

Рита длинно вздохнула, и попыталась прижаться лбом к холодному стеклу. Увы, не дано – огромный живот упирался в подоконник. Хорошо, хоть особый комбинезон поддерживает «пузо», а не то всё обвисло бы.

Глаза увлажнились, и ночные огни задрожали, расплываясь.

– Снег пошел… – тихонько сказала Настя, обнимая девушку со спины.

– Да… – вытолкнула Рита.

– Не реви, – нарочито сурово сказала Гарина-младшая. – Всё хорошо! Тебе же сказали – состояние стабильно-тяжелое.

– Вот именно, что тяжелое… – пробормотала будущая мама.

– Тут главное слово – стабильное! – с чувством молвила будущая тетя. – Поняла? А кома… Подумаешь, кома! – она небрежно повела плечиком.

– Ты не представляешь, до чего тяжко его видеть! – вырвалось у Риты. – Лежит… Неподвижный… Весь обклеенный датчиками, трубками какими-то. И только приборы попискивают… Тоже, как ты, утешают – сердце бьется, легкие дышат…

– Ох, Ритка… – теперь и Настя вздохнула. – А ты с Мишечкой разговаривала? Доктор сказал, что он может слышать…

– Болтала, – слабо улыбнулась Гарина-средняя.

Зависла тишина, перебиваемая мурчаньем холодильника.

– Девчонки-и! – донесся зов Лидии Васильевны.

– Иде-ем! – откликнулась Анастасия Петровна, и затеребила старшую подругу. – Пошли, пошли! Хватит нюнить! Не-не-не! – она бережно перехватила блюдо. – Тебе нельзя тяжести таскать!

– Пошли уж… Кот, отстань!

– У-у, животное! – неодобрительно затянула Настя. – Вон, сколько уже наложили! И тебе еще мало?

– Ма-ау! – басисто отозвался Коша.

– Проглот! – засмеялась Мишина мама, дотягиваясь до макушки наряженной елки и увенчивая деревце красной звездой.

Рита старательно улыбнулась свекрови, хотя благодарность испытывала самую настоящую. Бросили, ведь, всё, приехали к ней, запасшись носовыми платками… У Лидии Васильевны – любящий муж, у Настены – жених. Хотя обе дуэтом уверяли, что так уж вышло – заявку на пропуск в самый канун подписали… Ну-ну.

– Наливайте, Лидия Васильевна! – громко и бодро сказала она. – Пора!

– Шампанское не будем, – живо ответила Гарина-старшая, – проявим солидарность с обеими вами… А точно – девочка?

– Точно, – улыбнулась Рита, – дважды УЗИ делали.

Сразу вспомнилось, как холодный датчик скользил по надутому животу, а на сером экране «Узис-3» проявлялись белесые тени, складываясь в ножки, ручки, головку… В ее дочь!

Отсылка к памяти сбавила минор. Ведь всё, как всегда! Те же самые гирлянды перемигиваются на елке, из телевизора рвется веселый говор «Кабачка 13 стульев». А Мишечка…

Он ведь живой! Только как бы спит. Но обязательно проснется! Рита улыбнулась, глядя, как Лидия Васильевна раскупоривает абрикосовый сок «Глобус». Не-ет, вовсе не из солидарности отказались гостьи от шампанского! Просто раньше именно Мише доверяли открывать бутылку игристого и пенистого, а теперь…

Покачав в руке бокал сока, девушка внезапно заговорила о том, что для нее самой стало табу.

– Знаете, я потом долго корила себя, всё искала вину, но так и не нашла… – Рита глянула поверх накрытого стола, в черноту за шторами, чуть тронутую желтыми блестками, рассыпанными по этажам. – Там, на яхте, была… такая… невысокая надстройка, но авиапушка пробивала ее насквозь – снаряды рвались с противоположного борта. Единственное укрытие – под бронепалубой, но надо было сделать десять шагов дотуда. Спуститься, открыть дверь, залечь… А времени нет! Вообще! «Фантом» стреляет, гад, и стреляет! Я упала, а Миша прикрыл меня… У него было такое лицо… Он словно прощался – и просил прощения. Думал, что не сможет меня защитить… Ну, да, хватило бы и одного снарядика – они мелкие такие, в два пальца толщиной, но нас бы порвало запросто. А пушка ударила по палубе, и брызнули осколки! Рикошетом! Я чувствовала, как Миша вздрагивал… Ох… Потом всё так закрутилось, завертелось… Я что-то делала, кого-то звала… Всё, знаете, как в тумане! По-настоящему я пришла в себя на борту самолета. На спецборту…

Лидия Васильевна всхлипнула.

– А давайте выпьем за Мишу! – сказала она звонким голосом.

– Давайте! – поддержала Настя.

Три бокала сошлись, издав гаснущий звон.

– Вкусненько, – оценила Рита, и чуть огорчилась, глядя на рассеянную маму Миши. – Ну, вот, и вы!..

– Нет-нет! – встрепенулась женщина. – Просто на ум пришло… Помнишь, ты как-то… Это в Германии было… Ты тогда рассказывала, как с девчонками лечила Мишу – наложением рук. И помогло же!

– А-а… – затянула девушка, отставляя бокал. – Да-а… Слушайте, а надо попробовать! – вдохновилась она.

– Так я и говорю! – с жаром поддержала Лидия Васильевна.

– Начинается, начинается! – подскочила Настя. – То есть, кончается! Год кончается!

Пани Каролина так и не допела – на экране высветились куранты Спасской башни. Легкий снежок косо скользил, трогая кремлевские ели, и крупным планом – чуть напряженное лицо Андропова. Так и не привык Юрий Владимирович к прямым трансляциям…

– Дорогие товарищи! – четко, даже слишком четко выговорил президент. – Мы провожаем уходящий тысяча девятьсот восьмидесятый год с разными чувствами… Много случилось всего – и всякого. Мы тщательно и последовательно перестраиваем плановую экономику, внедряя рыночные элементы, развиваем социалистическую интеграцию, и уже второй год подряд рост нашего ВВП превосходит четырнадцать процентов!

Мы одерживали победы, а нас пробовали на прочность. Наши ресурсы не дают коллективному Западу покоя. Но по обе стороны Атлантики снова просчитались, не учтя главный ресурс Советского Союза – человеческий! Народ и партия едины!

Именно поэтому мы поддержали народную Польшу, не дали расколоть соцсодружество зачинщикам переворота в Варшаве, и его заказчикам. Правда, в Вашингтоне нам прочат долгую войну с поляками… – он спокойно улыбнулся. – Нет, товарищи, войны не будет. Однако не стоит забывать о польском национализме и шляхетском гоноре – вот в чем корень всех бед! Надеюсь, четвертый раздел Польши охладит пыл националистов. ГДР уже приросла Силезией и Померанией, а к Советскому Союзу отошла польская часть Восточной Пруссии и Белостокская область. Но, в отличие от беспредела, учиненного властями Варшавы на так называемых «возвращенных землях» сразу после войны, поляки не будут подвергаться гонениям – ни в ГДР, ни в СССР. Национализм, товарищи, несет прямую угрозу завоеваниям Октября и вне наших границ, и в самом Союзе. Но мы не позволим врагам раздувать междоусобицы на нашей земле!

Добавлю к сказанному, что социалистическое содружество ныне сплочено, как никогда прежде. Новый лидер Югославии, Иво Милевич, решительно демонтирует порочную систему объединенного труда и основанную на ней «договорную экономику». Именно благодаря Милевичу была достигнута провозглашенная югославским руководством цель: «И после Тито – Тито!»

Иону Георге Мауреру, Генеральному секретарю Румынской компартии, лишь в ноябре вручили президентский скипетр, однако он успел за столь короткое время сделать многое. Например, восстановил Муреш-Венгерскую автономную область… Так же и Мехмет Шеху, Первый секретарь ЦК Албанской партии труда и Председатель Совета Министров Албании, успешно реализует курс «примирения с братьями по социализму»…

– А давайте, загадаем желание! – воскликнула Настя.

– Написать на листочке, – улыбнулась Лидия Васильевна, – потом сжечь – и выпить вместе с пеплом?

– Фу-у! – покривилась Гарина-младшая. – Еще чего! Да просто задумаем – и захотим, только сильно-пресильно!

– А давайте! – по-детски обрадовалась Рита. – Загадываем!

–…Поздравляю вас с новым, тысяча девятьсот восемьдесят первым годом! – донеслось с экрана. – С новым счастьем, товарищи! С новыми победами!

Накатил дальний гул, куранты звонко отыграли мелодию – и поплыл набат.

–…Три! Четыре! Пять! – громко считала Настя.

«Пусть Мишечка выздоровеет! – взмолилась Рита. – И пусть всё-всё-всё будет хорошо!»

– Двенадцать! Ура-а!

Бокалы, налитые соком, сошлись, цокая и звеня. Огромная голубая планета вкатывалась на следующий виток вокруг Солнца.

Четверг, 8 января 1981 года. День

Зеленоград, 1-й Западный проезд

Зябко кутаясь в шубку, Рита поднялась по ступеням к заводской проходной. Настя сегодня отдыхает после смены – очень гордая, она довезла подругу на Мишиной «Волге». Второй месяц с правами. Водит грамотно, осторожно, хоть и ойкает шепотом…

Рита сморщила носик – ей самой за руль рано пока. Доча упрется в руль… Да не дай бог!

Тот, кого она ждала, покинул проходную – крепкий мужчина лет сорока.

– Дик Владимирович! – запищала девушка. – Дик Владимирович!

Мужчина удивленно глянул на нее, поправив темные очки.

– Простите… – затянул он.

– Вы же Сухов? – затараторила Рита. – Военный представитель? Как это… Военпред?

– Ну, да… – подрастерялся Сухов. – Хм… Чем обязан такому вниманию?

– Понимаете… – заспешила девушка, и выдохнула, успокаиваясь. – Меня зовут Рита, я жена Миши Гарина. Помните такого?

– А-а! Ну, да, помню, конечно! – обрадовался военпред. – А где он сам?

– В больнице! – выпалила Рита. – Миша в коме, и… Понимаете… Он рассказывал мне однажды, что вы тоже обладаете… м-м… энергией или силой… Не знаю, как вы ее называете… Вы ее не потеряли?

Усмехнувшись, Сухов снял очки.

– Взгляните.

Девушка присмотрелась. Очки, как очки… Вот только на черных стеклах светились прозрачные точки, будто прожженные взглядом.

– Дик Владимирович! – Рита сложила ладони. – Помогите Мише!

– К-как? – оторопел военпред.

– Просто поделитесь силой! – горячо заговорила девушка, хватая Сухова за рукав. – Мы сегодня соберемся – я, Света, Наташка, Зиночка, Аля, Марина… У нас однажды получилось – мы спасли Мишу! В тот самый год, когда вы с ним встретились! Наложили руки – и передали Мише нашу энергию. У меня или у Светки той силы – ка-апелька! Но, когда мы вместе, она хоть что-то, да значит. А у вас ее много!

– Да мне не жалко, – растерялся Дик Владимирович. – Просто… Я никогда не пробовал… хм… делиться…

– Так попробуйте! – воскликнула Рита. – Да? Поехали⁈

– Поехали! – махнул рукой Сухов. – Уговорили…

Тот же день, позже

Москва, улица Грановского

Убедить охрану кремлевской больницы оказалось непросто, но этим «тупым сторожам» не стоило злить Риту. Звонок самому Иванову сработал, как «сим-сим», а тут и Марина Ершова подъехала – охранники увяли.

«Эгрегор!» – гордо подумала Гарина, оглядывая подруг.

Девушки шагали по гулким коридорам, шикая, прикладывая палец к губам, но тут же поднимая голоса.

– Ой, девчонки, я боюсь! – запричитала Альбина Динавицер.

– Да чего? – вытаращилась Рита.

– Ой, не знаю… Я Мишку целую вечность не видела! А вдруг у нас ничего не получится?

– Типун тебе на язык! – энергично завернула Тимоша – так свои продолжали звать, по старой памяти, Зиночку Жукову.

– Девочки, не ругайтесь, – попеняла подругам Света Сосницкая, и вздохнула: – Житие мое…

– Какое житие твое? – передразнила ее Наташа Истли, косясь на Сухова, и затянула: – Молоде-ежь!

– А сама-то! – засмеялась Марина Ершова, и в испуге зажала рот ладонью.

Военпред ничего не говорил, лишь головой качал, посмеиваясь, да с любопытством глядел вокруг – в «кремлевке» он не бывал.

– Тс-с! – сказала Настя, осторожно открывая дверь палаты.

– Недолго, – сказала очень строгая медсестричка, вряд ли намного старше самой Анастасии.

Девушки клятвенно закивали, поправляя белые халатики.

В палате стояла лишь одна единственная койка. Миша Гарин лежал, как его положили – одеялом укрыт по грудь, голова утопает в пухлой подушке. Проводки от налепленных датчиков тянутся к стойке приборов, какая-то трубка торчит изо рта…

Экран монитора старательно выписывает плавные синусоиды и пильчатые линии, ритмично попискивая и мигая.

– Дик Владимирович, – почему-то шепотом позвала Рита, – становитесь за спинкой кровати. Ладно?

– Ладно, – кивнул Сухов, занимая отведенное ему место.

– Мы начнем – и сразу вы.

– Понял…

Марина осторожно потянула одеяло, раскрывая пациента.

– Тимоша, Аля, – велела она негромко, – вы со мной.

– Ой, совсем, как тогда… – зашептала Альбина.

Рита со Светой и Наташей встали по другую сторону койки.

– Начали! – выдохнула Настя.

Девичьи ладоши легли на Мишину грудь и живот.

– Дик Владимирович… – Ритин голос вздрагивал от напряжения.

Военпред резко кивнул, и осторожно, боязливо даже возложил обе пятерни на голову коматозника, кончики пальцев сдвигая на лоб.

Гарина облизнула губы – в ладони толкнулся потаенный жар.

– Теплее, теплее… – голос Марины позванивал.

Приборы запищали, и Рита испуганно вздрогнула.

– Всё нормально, девчонки! – пробормотала Светлана. – Пульс участился… И наполнение хорошее…

– Ой, Дик Владимирович, даже мне печет!

– Нормально, нормально, товарищ Сухов! – нервно хихикнула Наташа.

Рита вздрогнула, уловив шевеление под руками.

– Девчонки! – охнула она.

Миша Гарин моргнул – и открыл глаза.

Глава 10

Четверг, 22 января 1981 года. День

Вашингтон, Пенсильвания-авеню

Джек меланхолично собирал манатки, пакуя в картонный ящик, когда позвонили из Белого дома. Рассеянно оглядывая свой бывший кабинет, Даунинг слушал вежливого пресс-секретаря, и его брови медленно вползали на лоб.

– Хорошо, Джеймс, – промямлил он, – выезжаю.

Вызов к президенту раздражал и злил. Какого черта⁈ Форд выехал из апартаментов Белого дома, вдвоем со своей Бетти, и место хозяйки заняла Нэнси Рейган.

И куда экс-директору ехать теперь? К Первой Леди на чай?

А ведь он хотел спокойно, без дурацкой спешки собрать свои вещички, прогуляться напоследок, набираясь впечатлений для будущей ностальгии… И опять всё кувырком!

Или президент нацепит ему блестящую цацку на грудь?

…Даунинг криво усмехнулся, глядя за окно лимузина. Со служебным «Линкольном» он распрощался еще на днях…

Удивительно, но Белый дом встретил его сосредоточенной тишиной. Никакой беготни по случаю заселения президента № 39.

Шла тихая, незаметная глазу работа – госслужащие принимали входящие и слали исходящие.

– Мистер Даунинг? – строгая глыбоподобная дама, затянутая в глухое платье, чопорно кивнула Джеку. – Президент примет вас в Желтой Овальной комнате.

Даунинг с трудом удержался от того, чтобы не пожать плечом, и зашагал следом за женщиной, ступавшей по-мужицки широко и грузно.

В Желтой комнате затаилась пугливая тишина. Она цеплялась за картины, развешанные по стенам нежно-канареечного цвета, или забивалась под антикварную мебель, как пугливая кошка.

Долго высиживать и напрягаться Джеку не пришлось – щелкнула дверь, и вошел Первый Джентльмен. После инаугурации минуло всего два дня, но Рональд излучал спокойствие и бодрость, как будто избрался на второй срок.

– Добрый день, Джек, если позволите так себя называть, – легко поздоровался президент, перетягивая улыбку в угол мужественного рта.

– Я не против, сэр, – вытолкнул Даунинг.

Рейган повел рукой, указывая гостю на диван, и непринужденно расселся напротив.

– Актерствуя, вживаясь в роли, – доверительно заговорил он, – поневоле становишься психологом… Вижу, что вы раздосадованы и нервничаете. Понимаю. Поэтому сразу начну с главного… Я предлагаю вам возглавлять ЦРУ и дальше. Ну, по крайней мере, на весь мой первый срок!

Ошалевший разведчик не сразу ответил.

– М-м… – замычал он. – Довольно неожиданное предложение, сэр… Но я готов принять его. Только… А как же Кейси?

– О, не переживайте за Билли! – рассмеялся Рейган. – Работы хватит всем! Ага… – прищурился он. – Узнаю подозрительный взгляд завзятого шпиона! Вам непонятен мой выбор, Джек? Объясню. Знаете, какое кредо у мистера Кейси? «Задействуй негодяев, если хочешь быстро выполнить работу!» Знаете, я не лицемер, и понимаю, что за политику не берутся в белых перчатках, но гордиться собственной нечистоплотностью… Это уже перебор. Нет, я бы смирился с позицией Билла… если бы вы, Джек, не показали иной пример. Помните, как мы тут собрались втроем, и вы запросили отставки? Вы меня поразили тогда. Самим своим желанием – сохранить лицо Америки! Сидите, сидите… – упруго поднявшись, президент сделал два шага к балкону, и развернулся на месте. – Меня ругают и будут ругать – за жесткость, за непримиримость… А, не важно! Не важно, потому что всеблагой Господь на моей стороне, а я желаю народу Америки лишь блага! – помолчав, словно обдумывая это нескромное убеждение, Рональд спросил: – Кстати, Джек, а что там рвануло тогда, в Инджирлике? Что-то атомное?

– Хуже, сэр, – усмехнулся Даунинг. – Инверсия времени.

Президентский лоб изрыли морщины.

– Это как? Сгоревшая спичка снова горит – и делается целой?

– О, нет, сэр! Там всё куда сложней. Как мне объясняли наши физики… В общем, следствие не возвращается к причине. Просто какая-то часть атомов потухшей спички меняет знак – частицы становятся античастицами. И тут же – аннигиляция! Вспышка! Взрыв!

Напряженный взгляд Рейгана обрел колючесть.

– Русские это умеют, а мы – нет?

– Умеем, сэр, – весомо ответил директор ЦРУ. – В Аламагордо испытали инвертор… его подняли на самолете, и смогли обратить мишени – всякие списанные танки – на расстоянии в сорок миль. Было такое впечатление, что броня лопалась как пузырь, надутый из жвачки! Следующий этап – размещение инвертора на орбите. Из космоса можно будет мгновенно поразить любую цель на Земле, будь то корабль, бункер или ракетная шахта. Форд так и не решился, побоялся рвать договора о неразмещении…

– Я – решусь! – отрезал Рейган, и презрительно фыркнул: – Договора – это бумажки! Их соблюдают, пока это выгодно, а раз выгоды нет – рвут! Вот что, Джек… Пусть эти ваши физики напишут для меня доклад – так, чтобы я понял! – его губы изогнула хищная улыбка. – Трумэн грозил коммунистам атомной бомбой, а я их пугану инвертором времени. И удачи нам, Джек!

Тот же день, позже

Москва, проспект Калинина

Я вышел из метро, чуть прихрамывая, но все равно, это куда лучше, чем ковылять с палочкой. Звездная внешность обеспечивала улыбки девушек, но зачем мне их жалостливые взгляды?

Хотя сейчас более-менее нормально. Боли миновали. В первую неделю я не мог разогнуть ноги в коленях, связки будто усохли, но ничего, разработал потихоньку.

Больше внимания требовали пролежни. Язвы на щиколотках я залечил, спасибо Сухову. А то сидеть мог, лишь подкладывая под зад надувной круг, но и эта неприятность миновала. Остался самый неприятный шрам на темечке, похожий на лысинку – тонкая розовая кожица затянула скальп, и волосы там не росли.

Я усмехнулся. Конечно, плешка для красавчика невыносима, но пережить можно. Пере-жить. Улавливаешь, звезда экрана? Коса смахнула всего лишь клочок шевелюры, но ты-то жив! И цел! Оба глаза лупают, обе ноги топают, обе руки хлопают в ладоши…

«Радуйся, придурок!»

Я с удовольствием измерил взглядом этажи высоток, выстроившихся вдоль проспекта. Утренний морозец скатился до нуля, а небо расчистилось от надоевших туч – в холодной синеве плескалось негреющее солнце. Картинка!

Прибавив шагу, я вышел к роддому имени Грауэрмана, серому четырехэтажному зданию. Обещал же своему «пузатику», что попадет именно сюда!

Второй день Рита лежала там, регулярно отзваниваясь, утром и вечером. Она бы и чаще болтала со мной, и дольше, но суровые медики отобрали у нее радиофон – санитария и гигиена прежде всего…

Я переступил порог соседнего дома в два этажа, обжитого врачами, и обратился к дежурной:

– А свидеться тут можно?

– Какая палата? – отрывисто поинтересовалась врачиня.

– Вторая.

– Фамилия?

– Гарина… Э-э… Жилина!

– К Жилиной нельзя!

– Ну, хоть глянуть… – заныл я, льстиво сгибаясь.

– Ладно, – буркнула медичка, и грозно воздела перст. – В халате! Дверь не открывать, с роженицей не разговаривать!

Моя голова чуть не отвалилась, усиленно кивая.

Накинув халат, я дисциплинированно поднялся на второй этаж, и по переходу попал в роддом. Тутошняя медсестра тут же увязалась за мной, и зорко следила, чтобы посетитель мужеска полу не разводил антисанитарию.

– Подождите, я вас запишу! – она открыла пухлую, потрепанную тетрадь. – Полностью фамилия, имя…

– Жилин, Иван Федорович.

– А вы ей кто?

– Муж, – одним гнусным слогом я разбил девичьи мечты.

Дверь в палату сквозила чистым стеклом, и я разглядел Риту. Нет, вовсе не перепуганную и не тоскующую – она лежала поверх одеяла, в просторном больничном халате, и листала журнал «Крестьянка». Ножки в коротких белых носочках вытягивались из-под полы, и вяло пошевеливали пальчиками.

Задумавшись, девушка опустила периодическое издание, тут же замечая меня. Обрадовалась, заулыбалась, а уж как я изображал счастье – челюсти заболели. Пересахарил, конечно, но позитива добавил.

Как мы с Ритой объяснялись знаками и жестами – это отдельная тема. Медсестричка сдалась первой – зафыркала, не в силах удержать смех, и убежала на пост. А я еще минут пять постоял, рисуя пальцем на стекле сердечки, пока громкое сестринское «Хм!» не достигло моего слуха.

Усиленно помахав на прощанье, я вербально сказал постовой:

– До свиданья!

Девушка знойно улыбнулась, тревожа сердце захожего симпатяги.

– До свида-анья, Иван… Федорович! – сладко затянула она.

– Нет уж, – буркнул я, шагая по переходу. – Если б я был султан, был бы холостой! Переживай теперь за главную жену…

* * *

Похоже, за время комы я отвык работать. Больничный не в счет. Хожу себе, гуляю… Прогуливаю… Даже не звонил в лабораторию. Киврин сам со мною связался, бодро доложил об успехах. «Ага» – сказал я, и продолжил валяться с томиком Хемингуэя…

В гулких залах «Новоарбатского» рассеянность покинула меня. Надо было запастись хлебом насущным. «Орловским», по шестнадцать копеек буханка, а заодно и колбасой насущной, и сыром, и навагой для Коши. Кто нас еще накормит? Всё сам, всё сам…

Молоденькая продавщица свесила мне полкило «Российского», столько же «Докторской», завернула все в серую бумагу, бойко защелкала костяшками счетов, и начеркала карандашом на обертке, озвучив сумму неожиданно грудным голосом:

– Два семьдесят в кассу.

Кассирша продолбила закаленными пальцами по тугим клавишам, и гремящий аппарат высунул чек с чернильными цифрами, будто язык показал. Полная женская рука безжалостно оторвала его, и протянула мне.

– Следующий!

Надо же, даже не глянула на красна молодца! В нахлобученном белом колпаке, обжимавшим пергидрольную челку, кассирша смотрела в пространство скучающим взглядом, терпеливым, как у буренки.

Набив продуктами модный пластиковый пакет из-под джинсов «Аврора», я поднялся в кафе. Пюре с парой зажаристых биточков, да с хрустящими огурчиками пошло впрок – меня настигло благодушие.

Вообще-то, у меня жена на сносях, и я, по идее, должен переживать, но вот, не переживалось как-то. Даже обычную свою мантру – «Всё будет хорошо» – твердить не пришлось. Я точно знал, что с Ритой ничего не случится. Единственная неприятность заключалась в том, что роды начнутся ночью – завтра или послезавтра.

Неспешно выхлебав чай с рогаликом, я продолжил свой «шопинг». Купил лезвий «Шик», пену «Флорена», и задержался у стеллажа, заставленного телевизорами. «Рубин», «Рекорд», «Горизонт», «Тесла», «Колормат»…

На всех экранах цвела одна и та же картинка – парад на площади в центре Варшавы, перед Дворцом Культуры и Науки. Поза-позавчерашняя трансляция. В записи, наверное.

Наши заняли Варшаву недели две назад. Наводили порядок, переселяли виновных из правительственных кабинетов в тюремные камеры, а Эрих Хонеккер, по слухам, предложил устроить парад в честь победы над «американскими наймитами».