Текст книги "Как на Дерибасовской угол Ришельевской"
Автор книги: Валерий Смирнов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
А Гарий не был таким переборчивым насчет вьетнамских грузов, как Молодцов. Пока его бригада брезговала паркетом, так Гарий доказал, что и вьетнамские деревяшки на что-то годятся. Он надыбал вагон с жалюзями, сбегал за Фаткудиновыми на его любимый десятый склад и портовики приступили до трудового рекорда. Известно, что из порта при большом желании можно вытащить все. Так у этих ребят большого желания не было. И поэтому одни только жалюзи летели темной ночью через портовую ограду, будто вьетнамцы засобачили на них пропеллеры. А потом Гарий дал вохровцам обследовать свой пустой «газик», выскочил из порта и, уже погруженный, попер товар потребителю, минуя базы, магазины и прочие точки, где его могли разворовать.
Фаткудинов не зря торчал на десятом складе, по которому бегали поезда и любители всего, что там лежит. И Молодцову с Гарием было непросто завоевать доверие набившего руку на любых видах груза Фаткудинова, чтоб иметь с ним равную долю. Они прошли проверку. Фаткудинов пообещал расценивать их труд, как собственный, если эта пара сумеет вынести из порта говяжью тушу без приглашения в долю вохровцев. Причем вынести, а не вывезти, что любой дурак сможет.
Гарий с Молодцовыми с ходу доказали, что им нет преград на море и на суше, а тем более – у жалкой проходной. Они себе спокойно натягивают на тушу портовую робу, которую, как специально шьют таких фасонов, с понтом ее таскают на себе не живые люди, а дохлые коровы. Напяливают на мороженую тушу без усилий эту самую робу, а до куска горла закрепляют каску по правилам техники безопасности. Берут эту тушу между себя и с песенными шатаниями прут через ворота. А бдительный вохровец удивляется, как такое трио пьяни еще перебирает по земле кирзовыми сапогами, хотя тот, что посередине, вроде бы швендяет босиком.
После этого Фаткудинов понял – с такими ребятами вполне можно даже строить коммунизм и стал объяснять: в их годы воровать все, что плохо лежит, не годится. Потому, что хорошо лежит – так этого вообще у нас не существует, если не считать Мавзолей. И предложил уже компаньонам не просто красть товар, но улучшить благосостояние советского народа. А Молодцов с Гарием как раз об этом со школы только и мечтают. Так что они ударными темпами в честь юбилея морского флота набивают грузовик ситцем, со скоростью трудового рекорда в честь обороны Одессы гонят по Измаильской дороге до села Великая Долина у переводе с немецкого, а потом по-быстрому, как на празднике труда, посвященном 60-летию СССР, лепят на грузовик транспарант. На том транспаранте не привычно написано что-то вроде «Верной дорогой идете, товарищи», а совсем «Автолавка». Фаткудинов ко всем своим достоинствам был психологом. Он понимал, если скидывать товар дешевле, все поймут, что он ворованный. А если скидывать товар дороже госцены? Тогда натуральная советская торговля и никто ни о чем стучать не будет. Докеры по-быстрому загоняют ситец обалдевшим от дефицита селянам по спекулятивной цене и гонят поближе к родному складу. А там какие-то гады нагло воруют их любимый товар, как будто ситец имеет манеру сам себе размножаться в закрытом складском пространстве. И три ударника коммунистического труда вступили у самый настоящий бой с этими ворюгами, чтоб они не покушались на достояние всего советского рабочего народа и его трудовой, и никак иначе, интеллигенции. Конкуренты убежали со склада красть у другое место, радуясь, если не новым синякам, так тому, что в порту куда ни плюнь – всего не своруешь.
А потом менты из линейного отдела стали интересоваться: что это за болезнь поселилась на десятом складе, где половинятся не то что хрупкие ткани, но даже стальные лезвия «Нева»? И Фаткудинову со своим шоблом пришлось сделать вид, что этот склад им так же остро необходим, как Украинскому театру постановка «Малой земли» исключительно для кассового успеха. Потому что кроме складов с вагонами у порту еще ошиваются и суда. Вот по этому поводу Фаткудинов и решил зайти к генералу в отставке Канону.
10
Докер сделал Капону предложение, от которого он чуть не проглотил свою вставную челюсть. Фаткудинов с утра пораньше без вредных мыслей о плановом задании порта по переработке зерновых грузов, сбежал с этого важного для наших колхозов мероприятия и гордым бакланом носился по причалам, выясняя, на какое масло они сегодня богаты. И тут ему подвернулся не какой-то там затрушенный «Вишва Уманг» с соком манго, а знаменитый красавец «Друг» с белыми парусами. «Друг» притянул до себя Фаткудинова еще сильнее, чем Молодцов за барки во время ситцевой дележки. Фаткудинов видел столько фильмов с этим парусником под разными названиями, что попер на него рогом, хотя понимал: на такой посудине можно с лихвой разжиться разве что мачтами. В общем любознательный докер швендяет по судну, восхищаясь его леерным ограждением, а потом начинает сам себя уговаривать: любое время должно перековываться в наличный расчет. И если он уже до рези в зрачках насмотрелся на эту красоту, так, что, на память о ей здесь и украсть нечего? И с удовольствием вспомнил, как его вместе с другими советскими туристами один-единственный раз пустили на флагман пассажирского флота «Максим Горький». Может, западным немцам, которые годами торчали на этом судне, воровать и нечего, а наши люди за два дня так расстарались, что капитан заявил: в следующий раз соотечественники-туристы смогут подняться на борт только после того, как его повесят на локаторе. Потому что многим повезло куда больше Фаткудинова, так и не успевшего из-за поломки инструмента отвинтить хоть один из судовых унитазов.
И тут, как на радость, мимо сходу сделавшего рабочий вид Фаткудинова прошли две совершенно незапоминающиеся личности. На руке одной из них был браслет, до которого металлической цепочкой привязали «дипломат». Хотя Фаткудинов в свое время и закончил вечерний институт, он прекрасно понимал, откуда могут явиться такие очень незаметные личности, истекающие потом в строгих костюмах. И если чемодан куется до руки, так понятно – в нем несут что-то ценнее тех носков, что протер Молодцов, улепетывая с «Ленинского пионера».
Сперва Фаткудинов решил: это самые обыкновенные шпионы, которыми его начали пугать с детства и продолжают до сих пор. Всю свою сознательную жизнь Фаткудинов мечтал, чтоб какая-то падла завербовала его продавать всякие тайны хоть за сто рублей в месяц, но, как назло, с деловыми предложениями до докера никто не обращался. Видимо шпионы, которых империалисты ежедневно засылали к нам пачками, кишели в каком ты хочешь месте, но только не там, где ошивался Фаткудинов. Поэтому докер подумал: может быть, если это не их шпионы, так наши разведчики? А потом понял, что разведчики и шпионы – не главное событие на «Друге». Основное – чемодан, который отрывается только вместе с рукой. А что в таком чемодане может лежать, кроме больших денег? Правильно, только секретные документы, которые тоже стоят пару копеек. И если они попадут в умелые руки, так невидимые шпионы, как и показано в наших фильмах, сползутся на их запах со всех сторон.
Самому выяснять, куда потащили этот интересный чемодан, Фаткудинову хотелось не больше, чем работать. Поэтому он слетел с «Друга» и побежал за своими компаньонами. Молодцова и Гария Фаткудинов нашел у вагона с сахаром. Молодцов протыкал полный мешок металлической трубкой со срезанным под острющим углом концом, а Гарий подставлял пустое ведро под тупой конец той же трубки. Как и положено их руководителю, Фаткудинов шепотом наорал на ударников труда, чтоб пошли заниматься более серьезным делом, потому что для их сахара в городе уже не хватает самогонных аппаратов.
Ближе к вечеру к нервно перегружающему сверхплановые тонны зерна Фаткудинову подгребли Молодцов в ботинках и Гарий с радостью на лице. Перебивая друг друга в рассказе за незначительные мелочи, они еле-еле добрались до главного: интересующий Фаткудинова чемодан во всю бегает по каюте, прикованный до руки помполита. А послезавтра «Друг» вместе с этой неразлучной без ключа парой отчалит в рейс прямо из пропитавшегося трудовыми свершениями порта на запах загнивающего капитализма. Фаткудинов понимал, что его команде не по зубам захват «Товарища» до того, как он выпрется на рейд. А вот помощь корешка Капона, у которого судимостей в три раза больше, чем у ударника Фаткудинова, была бы в самую жилу. Поэтому Фаткудинов поперся к Капону и у того от изумления вставная челюсть заскакала между небом и глоткой. Наглый Фаткудинов забивал пари с самим Спорщиком, что на «Друге» есть интересный чемодан, внутренности которого легко превратить в чистое золото.
Так Капон сам привык спорить за такие вещи. А тут ему открытым текстом предлагают не оставаться в тени, а возглавить экспроприацию чемодана с рукой помполита. В другой раз Капон категорически отказался бы, но после службы в армии он стал таким военным, что решил: чемодан как раз то, чего ему не хватает до генеральской пенсии. Тем более, что спорщик с ходу догнал: один такой чемодан может оказаться тяжелее всех вместе взятых, что вытаскали из Белого дома. Пообещав Фаткудинову его честную пятую долю, Капон окончательно решился тряхнуть этого «Друга» и своей стариной.
11
Спорщик прекрасно понимал, что для успешной операции ему нужны не столько ребята, умеющие уговаривать чемоданы не привязываться до одного места, как ее хорошая организация. Потому что всего за сутки подготовить сюрприз на «Друге» безо всяких партсобраний по этому поводу, так это не достать фунт изюма. Но и без помощи стоящих людей вряд ли Капону удастся заспорить помполита отдать ему цепку вместе с «дипломатом», даже если снова напялить генеральский мундир и кусать своей вставной челюстью его настоящий глаз.
Когда Спорщик заявился у Моргунова, Славка лежал на диване в позе римского императора, по ошибке нажравшегося яду. Только вместо цикуты у моргуновской руке дрожал бокал с кубиками льда в огуречном рассоле.
Два раза приглашать в долю Моргунова не пришлось. Славка еще лучше старика Капона понимал, что деньги не бывают резиновые, особенно в его руках. А в последнее время Моргунов так интенсивно отдыхал от тягот своей военной жизни, что свято уверовал – сто рублей тоже деньги. Так Спорщик же прямым текстом намекает ему: за сто рублей не может быть и речи. Славка доглотал свой живительный напиток, выплюнул мимо Капона чесночную дольку и всем своим видом стал показывать, что для него оторвать какую-то руку с чемоданом – только вопрос времени.
А времени остается все меньше и меньше. И если помполиту таки-да оторвать руку, как он сможет вести в рейсе разъяснительную работу среди мориманов? Это же выйдет не напет, а идеологическая диверсия – оставить парусник без помполита. Разве такое судно сможет правильно бегать по морю, когда на нем даже нечем будет объяснить экипажу, как надо вытирать зад в свете последних постановлений партии и правительства? Совсем другое дело, если в операции примет участие хороший кукольник. Тогда помполит сможет агитировать и пропагандировать двумя руками, несмотря на то, что к одной из них привязан портфель, набитый разными газетами с одинаковыми партийными постановлениями, чтоб бойцу идеологического фронта стало особенно приятно, когда он рискнет отковаться от этого счастья.
Поэтому Спорщик в меру своего возраста решил не спеша пробежаться по Новому базару, где с утра до вечера делал покупки Профессор Алик.
Алика звали Профессором не потому, что он даже во время июльской жары не вылазил из костюма-тройки и редко отрывал от носа очки в золотой оправе, хотя и с очень простыми стеклами. А звали его так оттого, что он вытворял людям фокусы, которые им нравились гораздо меньше, чем те, что преподают у цирке. Капон встретил Профессора с его задумчивым видом возле базарного туалета, в котором венчался великий Бунин. Поздоровавшись, эта пара срочно поменяла место разговора по поводу мемориального запаха и отошла от бунинских мест туда, где пахло свежими огурцами и мочеными яблоками.
Выслушав Капона еще внимательнее, чем очередную сводку радио по дальнейшему улучшению благосостояния советского народа, Алик покачал золотыми очками со своим задумчивым видом.
– Знаешь, Капон, – сказал Профессор, – я недавно подумал за то, что праздники – это все-таки не главное в жизни. Вы ждете праздника, готовитесь до него, и он проходит так быстро, что не врубаешься с ходу – наступило утро и все кончилось. И остаются только грустные воспоминания, если нет изжоги. Скажу тебе честно, мне не хочется гулять на вашем празднике, за который могут наградить так, что и вспомнить ничего не успеешь.
В это время к ним подошла цыганка и задала вопрос, известный каждому одесситу с детства:
– Молодые люди, можно вас на минуточку спросить?
– Вот ты не веришь мне, – с грустью в голосе сказал профессор, – так послушай, как она тебе нагадает.
– Все зависит от клиента, – забряцал характером Капон, – чего он захочет – тем и порадует. Как по заявке.
Цыганка переводила взгляд с Профессора на Спорщика.
– Мальчики, хотите я вам фокус покажу? – изменила она тактику, потому что врубилась за этих ребят и их способности самим себе предсказывать будущее. – У вас рубль есть?
Капон иногда мог забыть выйти из дому с челюстью, но рубль при себе держал постоянно. Да и Профессор всегда имел на кармане такие сбережения. Кореша положили на ладонь цыганки две рублевки, она молниеносно сжала сухой маленький кулачок и замолола горячку со скоростью бывших пациентов генерала Капона, только менее рычащим голосом.
– А теперь дуньте мне на руку, – завершила разговорную часть выступления базарная фокусница. Капон с Профессором одновременно подули на кулак. Цыганка разжала пальцы: на ее ладони их кровные рубли превратились в то же самое, во что сбереглись банковские вклады советского народа, когда он поперся к рынку с такой же решительностью, как Капон к базару с его профессурой.
Цыганка, не ожидая просьб за бенефис, развернулась от начавшего заливаться хохотом и слюной Капона и продолжавшего грустить Алика.
– Чего ты лыбишься? – тихо спросил Капона Профессор, глядя на кореша с таким изумлением, будто он обозвал синий баклажаном. – С понтом не знаешь этот старый трюк.
– Да знаю, – продолжал клацать вставной челюстью развеселившийся Капон, – просто, пока она у меня доила рубль, я вытащил у нее четвертак.
– А, тогда другое дело, – даже не улыбнулся Алик. – Семи тебе футов под этот праздник, и чтоб воспоминания не были горькими.
Капону резко расхотелось продолжать хихикать, когда он увидел свой бумажник в протянутой на прощание руке профессора. Задуманный план по судну «Друг» предстояло перекраивать на ходу.
12
Писатель Гончаренко почему-то стал отбиваться нецензурными словами от возможности прочитать лекцию на паруснике «Друг». Как будто Майка попросила его рассказывать мориманам совсем другую херню, чем ту, что он воспроизводил из своей головы на бумаге. И чего он брыкал копытами по дивану, Майка никак не могла понять. Потому что Гончаренко лично убеждал ее: если бы наши писатели попытались жить исключительно за счет написанного, так от истощения отбросили бы свои копыта в сторону еще быстрее, чем он сам ими сейчас выпендривается.
Гончаренко был не против заработать. Потому что пока обком не решил: допускать его до ручки или пожизненно не печатать, жрать и особенно пить что-то надо. Так идти договариваться за лекцию с одной стороны, вроде, как полезно. Писатель может вылить на голову империализма столько грязи, сколько нет во всем Союзе. Что, несомненно, ему зачтется. А с другой стороны: конкуренты по творческому союзу только и ждут его попрошайничества работы, чтоб поржать над Сергеем вместе с тем Пегасом, с которым Гончаренко раньше самолично гарцевал на большой идеологической дороге. В писателе Гончаренко боролись два жизнеутверждающих начала и пока самолюбие брало верх над желудком.
– Ноги моей здесь больше не будет, – била Майка по плечу писателя, – всю жизнь только и мечтала побывать на настоящей бригантине.
Испугавшись больше не почувствовать Майкину ногу на своем плече, Гончаренко капитулировал с той же скоростью, с какой Моргунов примчался до Капона.
– Знаете, что, Капон, – доложил ему бывший маршал всех одесских недоразвитых для армии, – у меня одни сведения лезут на другие. В «Инфлоте» говорят, что «Друг» уходит завтра, в «Трансфлоте» – послезавтра, в диспетчерской уверяют, что сегодня. Так я звонил в управление пассажирского флота – они свистят, будто «Друг» вконец отчалил, потому что этот теплоход не пассажирский. Морвокзал мне ответил, что вообще-то с парусникам они завязали в двадцатом году, а этот самый «Друг» по их данным свалит через неделю. Если уже не уплыл.
– Так когда мы будет снимать кино? – не выдержал такой критики от государственных организаций Капон.
У Спорщика был до того клевый план, что пронюхай за него, Рыжий Боцман мог бы по-доброму позавидовать и присвоить себе всю операцию. Но Рыжий Боцман пока еще не высовывал на свет свой шнобель с бриллиантовыми сережками, поэтому Капон не опасался конкуренции.
Когда Спорщик изложил Моргунову свои взгляды на помполитский чемодан и как его лучше всего использовать, Славка с ходу понял, что Капон умеет не только таскать погон на плече, но и разработать стратегию с тактикой не хреновее своего бывшего однофамильца генерала Скобелева. А Капон, уловив тень восхищения на Славкиной морде, надулся так важно, будто Юнеско уже решило назвать следующий год его именем. Но Моргунов до того возбудился, что, хитро прищурившись, высказал Капону просьбу:
– Покажите мне этих евреев.
– Каких евреев? Что за мансы? – пристально уперся в Моргунова Капон своим вставным глазом, потому что настоящий судорожно бегал по всем предметам в комнате, пытаясь догнать, чего хочет Славка.
Но Славка просто рассмеялся, а Капон, так ничего и не поняв, сделал вид, как ему тоже весело. Надо заметить, что дядька Моргунова по материнской линии во время войны спасал евреев. Но разве этот добрый человек сумел бы спасти хотя бы половину из опрометчиво оставшихся в Одессе? Нет, конечно. Оттого он спрятал у своей хате на Фонтане только двух своих бывших коллег – портных Аксельрода и Фишмана. Честно говоря, как мастера, они были лучше своего спасателя, но тем не менее он не только не выдал конкурентов сигуранце, но и сильно рисковал своей жизнью. Потому как те стукачи, что прежде лупили доносы на своих соседей в НКВД, по мере способностей и инерции продолжали одолевать сообщениями эту же организацию в импортном варианте. Только теперь вместо интернациональных кулаков, троцкистов и вредителей, стукачей сильно интересовали евреи, а больше их – только коммунисты, которым они привыкли капать. Потом кое-кому из сексотов не повезло, а остальные после освобождения города Красной Армией с радостью закладывали полицаев и других предателей.
Так что война войной, но не все ушли в подполье делать оккупантам вырванные годы. Кое-кто продолжал работать по основной специальности. Моргуновский дядька, чтоб прокормить семью с двумя неучтенными ртами, вкалывал в три раза больше, получая сильную поддержку из персонального подполья. Некоторые постоянные клиенты с удовольствием отмечали: стоило большевикам уйти из города, и портной стал шить гораздо лучше. А когда за окном начиналась облава, стрельба или другое мероприятие, портной топал сапогами по полу и приговаривал «Немцы! Румыны!» Под эти слова Аксельрод и Фишман тут же прекращали трещать машинками «Зингер» и замирали.
В апреле сорок четвертого Славкин родственник – скромняга не стал выпирать свои заслуги, как он спасал людей от неминуемой гибели. Больше того, от этой войны он, видимо, заимел склероз и начисто позабыл сообщить Аксельроду и Фишману, что они могут дышать не только подвальным воздухом. До того вредные побочные явления дал тот склероз, что еще в начале сорок шестого года, минимум раз в неделю, моргуновский дядька топал по полу и рычал свою оккупационную присказку. И продолжал брать столько заказов, что сегодняшняя налоговая инспекция с ходу бы сообразила: или у этого человека есть дополнительный швейный цех или у него больше лап, чем у паука-многостаночника. Как в конце концов Аксельрод и Фишман вышли из подполья, не столь важно. Гораздо важнее понять, почему после этой истории Моргунов задал Капону такой вопрос.
А у Капона и без подсказок сионистского подполья все приготовлено, даже письмо с киностудии при печати, которую за два часа запалил Сашка Буркин. Если дед Сашки во время оккупации из подметки сапога делал за целый день вручную такую печать, что немцы не могли отнюхать от собственной, так его внук имел более совершенное оборудование. А Капон, кряхтя от усердия, самолично расписался за директора киностудии и секретаря парткома, высовывая язык от излишней старательности. Да что там письмо; вызова ожидали двадцать статисток, завербованных режиссером Моргуновыми для съемок в главной роли. Правда, непонятно, зачем Славка попутно выяснял кривизну их ног, если Капон за это его не просил. Уже потел на собственной хате бывший майор милиции с чемоданом из Белого дома, а теперь разнаряженный пиратом Жорка Кондратенко. За кушаком Жорки нагло торчали два громадных бутафорских пистолета и настоящий кинжал, а девятимиллиметровый «Стечкин» он собирался засунуть за пазуху перед самой съемкой. Мало того, во время капоновского дебюта директором фильма алиби Жорке Кондратенко был готов обеспечивать в кабаке «Кавказ» его брат-близнец Петька, который по всем официальным документам переисправлялся на «химии».
Напарник Жорки Кондартенко оператор Колька Боця имел не только треногу от неисправной кинокамеры, но и вполне действующий «шмайсер». Даже сам писатель Гончаренко, не проканавший на роль сценариста, созрел прочитать лекцию мориманам «Друга» о страшных ловушках, которые готовят им в дальних странах проклятые капиталисты. Наконец, красавица Пилипчук была готова доказать всем помполитам в мире, что ласкать ее одной рукой – это не та техника, которая устоит Майкин темперамент.
И самое главное: возле столика, за которым Капон со Славкой тупо смотрели друг на друга, стоял «дипломат» с цепочкой, набитый газетами «Правда». Потому, когда Майка покажет помполиту, до чего она способна, так от счастья ему уже будет все равно, каким хомутом приковываться до руки.
После Славкиной информации Капон и без генеральского образования усек: ему надо срочно сбегать в наступление. Потому, что если «Друг» еще ошивается у причала, надо поскорее снимать кино. А если он ушел, так платить пирату, режиссеру и оператору нужно в любом случае.
Славка срочно выдергивает статистик с хорошо обследованными ногами, Майка вместе с Гончаренко тоже не читают его коллекцию ценников, а бегут поближе к месту съемки, где директор фильма Капон нервничает в ожидании своей шараги, так как «Друг» до его фарта пока еще не рыпнулся с места, трепыхаясь парусами от попутного ветра.
Вахтенный, плывя от счастья, попросил автограф у Капона, попутно сообщив ему: их новый помполит пидор хуже старого. А по палубе дышат морским воздухом телки-статистки, стреляя глазами на режиссера Моргунова, и не спеша разгуливает пират Кондратенко, радуясь возможности не ныкать за пазухой холодное оружие, потому что там нет места из-за огнестрельного. Оператор Колька Боця со своей пятидесятизарядной камерой готов ее направлять на каких угодно артистов по сигналу директора фильма, а писатель Гончаренко обмывает вместе с капитаном свою последнюю, не дай Бог, книгу представительским армянским коньяком тираспольского разлива. И попутно выясняет: какой именно страной ему нужно пугать мориманов в лекции «За фасадом „свободного“ мира». В это время Майка Пилипчук каждые три секунды намекает помполиту, что с пеленок мечтала побывать на экскурсии в трюмном отделении парусного судна. Помполит, мало того, что упорно доказывает свою моральную устойчивость при такой буре любознательных чувств, так еще зачем-то отковался от портфеля и наливает себе с Майкой чуть ли не с двух рук без единого наручника.
Как бы там ни было с чемоданом, но Гончаренко прется рассказывать экипажу за то, что так называемые свободные страны существуют исключительно для нанесения пакостей советскому народу. Майка Пилипчук идет впереди помполита до его каюты, покачивая бедрами и громадной сумкой «Пума» на плече, где лежит двойник интересующего Капона чемодана. А сам Спорщик в это время на палубе выспрашивает у готового до съемок оператора Боци, в состоянии ли его экспонометр показывать нужное кинофильму освещение.
Пока помполит нырнул на минутку в ванную комнату, Майка стала судорожно оглядываться по сторонам, сдирая с себя одежду из «Каштана» и разбрасывая ее по каюте. Потому что на поверхности каюты никакого чемодана с цепкой в упор не видно. Помполит вылазит из ванной застегнутый на все пуговицы с контрабандной бутылкой «Мартеля» и видит, что его гостье стало донельзя жарко. И он поступил так, как должен вести себя в этих случаях гостеприимный хозяин, идеологический работник и настоящий мужчина. Взял и включил кондиционер. А потом сорвал пробку с бутылки и сказал Майке, что скоро станет попрохладнее и она сможет не потеть в своей мини-юбке.
Майка зыркает на помполита и не понимает, чего он еще хочет. Потому что она не какая-то там завшивелая утка с кривыми ногами, а хорошо себе загорелая зеленоглазая белокурая лебедушка с дерзко стоящей грудью и крутым бедром. Но помполит ведет себя так, будто его все эти подробности не касаются, хотя он на вид нормальный человек, который из-за такой красоты вполне мог бы рискнуть партбилетом. Тем более, свидетелей возможной любовной сцены, по-советски именуемой аморалкой, пока не предвидится, а судовыми микрофонами он сам командует.
Так помполит все-таки подошел вплотную к Майке, взял ее за руку и обжег своим дыханием со словами: «Давай выпьем за предстоящие ноябрськие праздники». И протягивает Майке стакан. Пилипчук с гораздо большим удовольствием увидела бы у него в руке полный чемодан, а не полупустой стакан, но виду не подала, хотя время операции и нервы уже шли за предел.
В это самое время на палубу парусника поднялись пограничники и начали портить капоновский сценарий своей цензурой. Оператор Коля Боця вместе с пиратом Кондратенко ждут команды режиссера или директора фильма для начала батальной сцены, а бывший генерал Капон понимает: война с пограничными войсками завершится явно не в пользу съемочной группы. Моргунов, прочувствовав Спорщика, напускает на военных статисток, а Капон, вставляя чужие слова в свой лексикон, объясняет их командиру, что все официальные бумаги у него есть. Но для пограничника важнейшим из искусств является не кино, а разрешение на съемку в нашем порту. Тут без разрешения фотоаппаратом щелкнуть нельзя, не то что чем-то похожим на кинокамеру. Потому что неподалеку от «Друга» ржавеют стратегические подводные лодки времен первой русско-японской войны, которые только тем и заняты, что отравляют акваторию так хорошо, как не снилось вредителям из ЦРУ. Может, поэтому пограничник советует директору фильма Капону сперва взять разрешение на съемку, а уж когда он его через недельку иди знай получит – тогда милости просим снимать эту героическую эпопею за гражданскую войну. И тут же указывает оператору Боце, чтоб он прекратил шарить своей камерой вокруг палубы.
Раз Капон молчит, просить Боцю два раза за одну долю не нужно. Он отходит от камеры, попутно замечая, что солнечное освещение вконец скурвилось. А Моргунов распекает одну из девушек за плохо выученную роль со словами «Я готова на все».
Так и Майка внизу на все готова, а помполит далеко не в том возрасте, когда от жары может подымать только стакан. Но он не реагирует на Майкины намеки, и Пилипчук, растерев остатки терпения по цейтноту, виснет у моряка на шее, как якорь на цепи. А тот ведет себя так, словно его тянет книзу не прекрасная дама, а тот самый якорь, на который Майка при всем желании была непохожа. Тогда Пилипчук, сделав перепуганные глаза, отпускает загорелую шею помполита и визжит: «Нахал! Как вы посмели!» Помполит отходит в сторону, извиняется за свою невнимательность и доливает Майкин стакан. А она нагло требует вовсе не долить «Мартеля» так, как пьют у нас, а не там, где помполит так мелко привык наливать. Просто из себя выскакивает от гнева, чтоб моряк вышел и дал возможность скромной девушке одеться. Помполит с видом лоха спокойно вылазит за дверь, а Майка радуется, что разбросала свою робу по всей каюте и может ее спокойно обшмонать в поисках нижнего белья. Как на радость, майкино белье было антисоветского производства. И своими размерами не напоминало те чехлы от танков, что поставляет дамочкам под видом трусов наша самая легкая в мире промышленность. Вот такое белье можно с ходу найти без бинокля во Дворце съездов, не то что в судовой каюте. Так Майка ищет не такие, а свои собственные, далеко не хоккейные, трусики, но чемодана с браслетом не увидела даже в стенном шкафу. И в конце концов ей пришлось дослушивать лекцию любимого Гончаренко вместе с экипажем и капоновским портфелем в большой сумке. А моряки что-то плохо стали вникать, как враги в своих магазинах подсовывают им отравленную аллергией жвачку, и стали облизываться на Майку с большим интересом, чем на популярного писателя.
Киносъемочная группа прикрытия спускалась на причал, где вертел краном передовик Фаткудинов. Заметив доброе выражение морды Канона среди заливающихся хохотом статисток возле режиссера Моргунова, Фаткудинов на кране стал догадываться, как Штирлиц у полуподвале: что-то у них не сложилось. И от такой мысли уронил поддон на причал.
– Что ты наделал! – заорал бригадир. – Теперь, мать твою туда, придется, пошел ты туда же, выкупать это такое же оливковое масло, мать и его, за свои собственные деньги, их тоже мать.
И бригада стала весело собирать упавшие на причал и слегка согнувшиеся жестяные банки с дефицитным грузом, на который предварительные заказы были давно собраны.
Съемочная группа уже смылась с территории порта, а Фаткудинов все еще думал за последствия этого кино. В себя его привело обращение бригадира:
– Ты что там, спишь? А ну веселее…
Фаткудинов оторвал поддон от причала, поднял его на метровую высоту и бережно грохнул вниз.
– Что ты наделал! – снова заорал бригадир…
Притихшая Майка и возбужденный больше моряков своей собственной лекцией Гончаренко шли к трапу в разных настроениях. Вахтенный на всякий случай взял автограф и у Майки.
