Текст книги "Сабина Шпильрейн: Между молотом и наковальней"

Автор книги: Валерий Лейбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Стоит только завершиться очередному нашему разговору, как он тут же начинает прижимать мою руку к своему сердцу. Подчас я даже не слышу, что он говорит мне. Голова идет кругом, ноги подкашиваются. Но я все же держусь.

Правда, как только Юнг покидает меня, мои фантазии вырываются на свободу. Я уношусь вместе с ними в ту сказочную даль, где растворяюсь в объятьях любимого, который дарит мне истинное счастье. Но, находясь вместе с ним, мне все время приходится сдерживать и себя саму, и его, такого пылкого и несдержанного.

Я так понимаю нетерпение Юнга!

Дружба держала нас на определенном расстоянии друг от друга. А теперь все внезапно изменилось.

Раньше только я говорила ему о своей любви. Он внутренне сопротивлялся, отмалчивался и в лучшем случае, светясь радостью, поглаживал распущенные волосы своей египтянки.

А вот после благополучного разрешения того недоразумения, которое несколько месяцев сводило меня с ума, произошли разительные перемены. То ли стараясь загладить свою вину передо мной, то ли не в силах сдерживать свои бушующие страсти, Юнг стал держаться со мной совсем иначе, чем ранее.

Он целует кончики моих пальцев и говорит, что любит меня. Я не в силах отказать себе в том, чтобы доставлять ему удовольствие прикасаться губами к моим рукам.

Моя мама говорит, что я и Юнг не можем оставаться друзьями после того, как признались друг другу в любви. Мужчина не может долго сохранять отношения чистой дружбы. Если ему нравится женщина, то он захочет не просто духовного родства, но и физической близости.

Конечно, мама права. Наверное, действительно мужчине трудно ограничиваться лишь родством души с любимой женщиной. Но ведь у Юнга есть жена, дети и, следовательно, определенные обязательства по отношению к ним.

Быть может, именно это является для него сдерживающим фактором, охлаждающим его внезапные порывы, которые готовы прорвать все создаваемые им самим преграды?

Правда, мне трудно понять психологию мужчины.

Как это можно любить одну женщину, а спать с другой?

Юнг говорит, что любит меня. И в то же время живет со своей женой, от которой имеет детей.

Может ли мужчина одновременно любить двух женщин? Неужели мужчины по своей природе настолько полигамны, что готовы иметь сексуальные отношения с разными женщинами и при этом не чувствовать разлада в своей душе?

Любит ли Юнг свою жену точно так же, как любит меня? Или он уже разлюбил ее и теперь не знает, что делать?

Наше сознание вынуждает нас следовать установленным в обществе правилам, даже если нам хочется чего-то другого. Но наше бессознательное свободно от сковывающих нас уз. Оно дает знать о себе в сновидениях и фантазиях, по которым мы можем судить о собственных скрытых желаниях.

Как это ужасно, когда обнаруживаешь в себе что-то низменное, от чего сознательно бежишь и в чем не хочешь признаться!

Когда Юнг рассказал мне об обрывке одного своего сновидения, то я была просто шокирована тем, что творится в глубинах его души.

Он увидел во сне свою жену с отрубленной правой рукой. Судя по всему, это сновидение вызвало у него довольно сильные переживания. Другое дело, что он не стал говорить о них. Вместо этого он обратился к мифологии, пытаясь воспроизвести по памяти какие-то символические сюжеты.

Не знаю, почему он вдруг поделился со мной этим кошмарным сновидением. Возможно, потому, что не мог сам справиться с тем грузом, который взвалил на свои плечи.

В самом деле, что может чувствовать мужчина, некогда любивший свою жену, но увидевший ее в своем сновидении с отрубленной правой рукой? Кто отрубил ей руку? Он сам, полюбивший другую женщину и воспринимающий свою жену как помеху, стоящую на его пути к новой любви?

Почему у его жены отрублена правая, а не левая рука?

Правая рука как олицетворение того, что жена права, когда подозревает мужа в возможной измене?

Отрубленная правая рука жены как избавление от того укора, который может преследовать моногамного мужчину, втайне мечтающего о другой женщине, но неспособного решиться на осуждаемый обществом поступок?

Жена без правой руки как символ обретения долгожданной свободы?

Я не могла поставить перед Юнгом эти вопросы. Да и вряд ли он смог бы ответить на них искренне, так как скорее всего сам не понимал до конца, о чем говорит его собственное бессознательное.

Но что меня шокировало больше всего, так это те чувства, которые я испытала во время рассказа Юнга о его кошмарном сновидении.

С одной стороны, меня словно током ударило в самое сердце. Мне стало нехорошо от ужасающего видения женщины с отрубленной рукой.

С другой стороны, я неожиданно для себя испытала какую-то непонятную радость.

Впрочем, почему непонятную?

Очень даже понятную, если учесть, что в сновидении Юнга речь шла не просто о женщине с отрубленной рукой, а именно о его жене. Другое дело, что мне самой не хотелось признаваться в той радости, которую я на мгновение ощутила во время рассказа Юнга о кошмарном сновидении.

Кстати, почему Юнг поделился со мной именно этим сновидением?

Может быть, тем самым он хотел дать понять мне, что жена уже ничего не значит для него? Что в своем бессознательном он уже частично освободился от нее и, следовательно, я могу надеяться на то, что со временем он будет полностью принадлежать мне? Или он имел в виду что-то другое?

Любил ли Юнг свою жену в то время, когда женился, как любит сейчас меня?

Я узнала, что его жена Эмма, в девичестве Раушенбах, принадлежала к семье богатого промышленника и была довольно состоятельной. Юнг женился на ней в феврале 1903 года, то есть за полтора года до того, как я попала в клинику Бургхольцли, где Юнг стал моим лечащим врачом.

Был ли он настолько увлечен Эммой, что не представлял без нее своей дальнейшей жизни или в его женитьбе на ней определенную роль сыграло ее материальное состояние?

Я этого не знала, да и не хотела знать.

Для меня Юнг был олицетворением честного, бескорыстного, благородного мужчины. Только инцидент 1909 года заставил меня если не пересмотреть свое мнение о нем, то во всяком случае усомниться в том, что он именно такой, каким я его себе вообразила. Правда, и после этого инцидента я воспринимала его скорее как большого ребенка, чьи не всегда достойные поступки обусловлены его болезнью, связанной с любовью ко мне.

И все же мне было до слез больно и обидно, когда в декабре 1908 года у четы Юнгов родился третий ребенок, их сын Франц Карл.

Мне казалось, что моя любовь к Юнгу и желание иметь от него сына, Зигфрида, являются теми составляющими нашей дружбы, которые оставляют надежду на наше совместное будущее.

Неужели мои мечты о Зигфриде подтолкнули Юнга к тому, что он пожелал иметь сына, но, к сожалению, не от меня?

Неужели его жена Эмма забеременела именно тогда, когда он стал проявлять ко мне интерес не только как пациентке, но и как к женщине, вызывающей у него вполне определенные сексуальные желания?

Интересно, не появлялась ли я в фантазиях Юнга в тот момент, когда он занимался любовью со своей женой?

Было ли зачатие ребенка, его будущего сына, бессознательным намерением, навеянным не сексуальным желанием по отношению к жене, а той страстью, которую он начал питать ко мне?

Или, быть может, зачатие и рождение его сына явились своего рода защитой от возможных посягательств с моей стороны, которых он страшно боялся?

Это сейчас смешение прошлого безоглядного увлечения Юнгом с трезвыми, сиюминутно возникающими мыслями по поводу некогда происходившего смущают и бередят душу. А тогда, в конце 1909 и последующих двух лет, я пребывала в таком возбужденном и радостном состоянии от переполнявшей меня любви к Юнгу, что ни о чем другом я просто не могла думать.

Любовь к нему наполняла меня безумным жаром. Это был потрясающий, можно сказать, опаляющий меня изнутри жар любви, который все время рвался наружу. Он требовал от меня неимоверной стойкости духа, ибо мог, вырвавшись на простор нашей обоюдной с Юнгом любви, или доставить нам обоим величайшее наслаждение, или сжечь нас дотла.

Мне трудно было сопротивляться неистовству Юнга. Я позволяла ему целовать каждый мой пальчик и прижималась к его губам, теряя сознание от любви. И это все делала я, обычно такая рассудительная и предусмотрительная. А потом, после его ухода, я долго пребывала в блаженном, полуобморочном состоянии, постоянно ощущая вкус его терпкого поцелуя.

Этот вкус преследовал меня и днем, и ночью. Он не давал мне покоя, теребил душу, вызывал дрожь в теле. Я уже не могла отличить свои фантазии и грезы от действительности, которая оказалась такой манящей, желанной и опаляющей, что, казалось, еще немного, и мы с Юнгом, позабыв все на свете, сольемся в страстном экстазе.

Однажды, в очередной раз целуя мне руки, Юнг сказал, что для нас обоих наступает новая эра.

Что он имел в виду?

Свое окончательное решение, завершившее изматывающую его борьбу с самим собой?

Желание осчастливить меня, раскрыв передо мной тот мир неистовых отношений между мужчиной и женщиной, которые он познал сам и теперь был готов ввести в этот мир и меня?

Помнится, Юнг как-то говорил о своем, как он выразился, замечательном прозрении. Я не сразу поняла, о каком прозрении идет речь, но он недвусмысленно пояснил мне суть своего открытия.

Это было еще до инцидента, который, слава Богу, получил благополучное разрешение. Я пребывала в глубокой депрессии и с надеждой ждала Юнга. Он пришел ко мне возбужденный и сияющий от удовольствия. Заметив мое удрученное состояние, он чрезвычайно эмоционально стал говорить об одном своем пациенте, Отто Гроссе, и о том замечательном прозрении, которое пришло к нему. Речь шла о полигамии как целительном средстве, способствующем не только снятию внутренних напряжений и конфликтов, но и лечению психических, а также психосоматических расстройств.

В тот раз Юнг впервые, пожалуй, озвучил мысль, что больше не хочет подавлять свое чувство по отношению ко мне. При этом он признался, что я являюсь его первой и самой дорогой подругой.

Прозрение Юнга не получило немедленного претворения в реальность. Я не была готова к такому повороту событий, хотя в моих фантазиях он давно был моим любовником.

Позднее инцидент с гнусной сплетней на несколько месяцев заслонил «замечательное прозрение» Юнга. Ему и мне было не до того, чтобы размышлять о пользе моногамии.

Честно говоря, в тот момент, когда он стал рассказывать мне о Гроссе, я была далека от того, чтобы воспринимать какие-то идеи.

Меня захватило признание Юнга в том, что именно я являюсь для него первой и самой дорогой подругой. Хотелось бы, конечно, быть еще и единственной для него женщиной, но, к сожалению, у него есть жена, и с этим фактом приходится считаться.

После того как инцидент со сплетней был исчерпан, а наши отношения с Юнгом вышли за границы чистой дружбы, меня не раз посещали мысли о том, почему примерный семьянин захотел найти прибежище в полигамии и какую роль сыграла я в прозрении женатого мужчины.

Меня тешило то, что именно я, его бывшая пациентка, а не другие влюбленные в него женщины, о чем он сам неоднократно говорил, стала причиной произошедшего в нем изменения. И меня почему-то не смущала мысль о полигамии, так как я воспринимала ее через призму решения Юнга изменить своей жене и иметь физическую близость со мной.

Мне не приходила в голову мысль о том, что полигамия предполагает интимные отношения Юнга не только со мной, но и со своей женой. О других женщинах я вообще не думала. Я даже не могла себе представить, что, помимо меня, Юнг может увлечься кем-либо еще.

Меня распирала гордость от осознания того, что я любима Юнгом и что моя любовь к нему растопила лед неприступности профессионального врача и рассудительного ученого, поглощенного исключительно своей работой.

Я полагала, что именно мои чары околдовали Юнга и, заразившись моей страстью к нему, он дрогнул, не устоял перед своими потаенными, скрываемыми от всех, в том числе и от самого себя, желаниями. Во всяком случае мне хотелось, чтобы это было именно так. Ни о чем другом я не могла и помыслить.

Полигамия как средство лечения

На самом деле все было далеко не так, как представляла себе Сабина.

Да, действительно, привлекательная и чрезвычайно чувствительная молодая девушка нарушила семейный покой Юнга и привнесла в его жизнь глубокие переживания, связанные с вполне понятными эротическими желаниями любого здорового мужчины.

Да, действительно, первый его опыт использования психоаналитического метода лечения оказался таковым, что он вовлек молодого Юнга в терапевтические отношения, оказавшиеся для него серьезным испытанием.

Да, действительно, не обладая ни теоретическими знаниями, ни практическим опытом работы с переносом и контрпереносом, Юнг не представлял себе те опасности, которые поджидают начинающего аналитика на тернистом пути свободного ассоциирования пациента и свободно плавающего внимания врача, когда бессознательное того и другого врывается в сферу сексуальности и вступает в конфликт с сознанием, обремененным социальными нормами и культурными запретами.

Вместе с тем врачебная деятельность Юнга преподнесла ему «подарок» в лице одного из его пациентов, который в контексте его терапевтических и вне-терапевтических отношений с Сабиной Шпильрейн фактически взорвал ранее разделяемые и неукоснительно соблюдаемые им ценностные установки, связанные с браком, семьей, сексуальностью.

Речь идет об Отто Гроссе, оказавшем своеобразное влияние на Юнга.

Кем же был этот человек и какую роль он сыграл в жизни швейцарского психиатра, лечившего Сабину Шпильрейн?

Отто Ганс Адольф Гросс родился в 1877 году. Он был сыном известного в то время криминалиста Ганса Гросса, занимавшегося исследованием и анализом улик, создавшего Институт криминалистики и написавшего первый учебник по раскрытию преступлений.

Он получил медицинское образование в Грасе, экспериментировал с воздействующими на психику человека веществами и в период работы судовым врачом во время морского путешествия в Южную Америку в 1900 и 1901 годах прибегал к наркотикам, чтобы не предаваться тоске. Позднее он стал настолько злоупотреблять морфием, что ему приходилось дважды в день прибегать к этому средству, без которого он уже не мог обходиться при исполнении своих служебных обязанностей в психиатрической клинике в Грасе, где он одно время работал.

В 1902 году по просьбе отца он был принят на лечение в психиатрическую клинику Бургхольцли, где ему был поставлен диагноз «морфинизм». Через три месяца его выписали из этой клиники, но в 1907 году он попал в клинику Эмиля Крапелина в Мюнхене, где прошел краткосрочный курс лечения.

К тому времени Гросс познакомился с психоаналитическими идеями Фрейда, сравнил их с представлениями Крапелина о маниакально-депрессивном умопомешательстве и в 1907 году написал небольшую работу, в которой отдал предпочтение психоанализу.

Фрейд не только ознакомился с этой книгой, но и в какой-то степени был признателен ее автору.

Особенно его порадовало письмо от немецкого писателя Эриха Мюзема, выразившего Фрейду свою благодарность за исцеление с помощью психоаналитического метода, который использовал его лечащий врач в процессе шестинедельного лечения своего пациента.

Он написал Фрейду о том, что «имел возможность наблюдать, как в один прекрасный момент, благодаря вопросу врача и моему ответу на него, внезапно отвалился весь болезненный нарост». Гросс как раз и был тем врачом, который проводил по-своему понятый курс психоаналитического лечения Эриха Мюзема.

Гросс вращался в среде писателей и художников, проводил своеобразные психоаналитические сеансы среди богемы в одном из кафе в Швабинге, прозванном «кафе мегаломанов». Он завораживал своих слушателей идеями, почерпнутыми из работ Ницше и Фрейда, призывал их к тому, чтобы они никогда не подавляли свои влечения, говорил о необходимости сексуальной свободы.

Переезжая из Швабинга в Цюрих и в Аскону, небольшую деревню в итальянской части Швейцарии, Гросс приобщился к богемной жизни. Вместе с тем, осуществляя психоаналитическое лечение обращавшихся к нему за помощью писателей и художников, он пробудил у них интерес к психоанализу Фрейда.

Сам Гросс не только излагал свои взгляды перед теми, кто его охотно слушал, но и, претворяя теорию в практику, демонстрировал на примере собственного образа жизни необходимость развития новой этики, основанной на полной свободе сексуальных отношений. Сторонник полигамии, он имел интимную связь со многими женщинами, в том числе женами и сестрами своих друзей.

В 1907 году его жена Фрида, в браке с которой он состоял с 1903 года, и одна из сестер супруги его знакомого, а он был в близких отношениях с обеими сестрами, одновременно родили от Гросса сыновей.

Юнг знал кое-что о Гроссе.

Как и Фрейд, он обратил внимание на работу Гросса, посвященную сравнению психоаналитических идей с концепцией Крапелина о маниакально-депрессивном умопомешательстве. В конце июня 1907 в письме к Фрейду Юнг высказал несколько далеко не восторженных соображений о данной работе, в то же время заметив, что у Гросса «блестящий ум». Одновременно он попросил Фрейда высказать свое мнение о Гроссе и его работе.

В ответном письме Юнгу мэтр психоанализа написал, что Гросс – «высоко интеллектуальный человек», но в его работе много теории и слишком мало наблюдений. Сделанный им в работе анализ далеко не полон, а мотивировка не вполне адекватна. Все это является, на его взгляд, отражением «абнормальной аффективной жизни», о которой известно Юнгу. При этом Фрейд заметил, что Гросс напоминает ему маленького древнего египтянина, который никогда не меняет свой пантеон, но каждый раз выбирает себе нового бога и выдвигает новую концепцию вместо старой, в результате чего возникает «неправдоподобная путаница».

Личное знакомство Юнга с Гроссом состоялось в 1907 году на Международном конгрессе по психиатрии и неврологии в Амстердаме, то есть на том конгрессе, на котором он излагал случай лечения Сабины Шпильрейн. Изложенные Гроссом идеи не только не вдохновили его, но, напротив, вызвали у него осуждение.

Свое первое впечатление о Гроссе Юнг выразил в письмах Фрейду, написанных в сентябре 1907 года после завершения работы Международного конгресса.

В одном из них он писал о том, что на психологической секции Международного конгресса выступал Гросс из Граса, который подробно говорил о значении учения Фрейда, особенно в той части, где оно касается вторичной функции. По его мнению, Гросс большой умница, а его идеи о вторичной функции были с одобрением восприняты рядом психологов, принимавших участие в работе данного конгресса. Жаль только, что Гросс, как выразился Юнг, «психопатический тип».

В другом письме Юнг поделился с Фрейдом информацией, полученной непосредственно от Гросса. Этот психоаналитик сказал ему, что стремится превратить пациента в сексуально аморального человека. Гросс полагает, что перенос пациента и его жесткая фиксация являются не чем иным, как проявлением его моногамии, и как таковые представляют собой регрессивные симптомы. Поэтому подлинно здоровым состоянием для невротика может быть только сексуальная распущенность. При этом он сослался на Фрейда, соотнеся его идеи с философией Ницше.

В своих письмах друг другу Фрейд и Юнг неоднократно касались личности Гросса, его идей и болезненного состояния. Фрейд ценил интеллектуальные способности Гросса и в этом отношении сравнивал его с Юнгом. Так, в последних числах февраля 1908 года он писал, что размышления швейцарского психиатра о паранойе задевают в нем чувственную струну и что Юнг действительно является единственным, кто может внести оригинальный вклад в психоаналитическое понимание данного заболевания., за исключением, пожалуй, Отто Гросса. К сожалению, добавлял Фрейд, Гросс не совсем здоров.

Весной 1908 года отец Гросса, обеспокоенный беспорядочной жизнью сына и его наркотической зависимостью, вновь обратился с просьбой к Блейлеру. Он полагал, что повторное лечение сына в клинике Бургхольцли может дать положительный результат.

Блейлер передал просьбу отца Гросса Юнгу, но тот, не испытывая к полигамному психоаналитику никакой симпатии, не спешил брать его на лечение. Скорее, напротив, он не желал видеть Отто Гросса в качестве своего пациента. И если бы не настоятельная просьба Фрейда к Юнгу о необходимости оказания помощи Гроссу, швейцарский психиатр вряд ли бы взялся за лечение последнего.

Фрейд просил Юнга поработать с Гроссом с целью освобождения того от наркотической зависимости. В апреле 1908 года он написал Юнгу о том, что Гросс срочно нуждается в медицинской помощи. Фрейд выразил сожаление по поводу того, что такой «одаренный, решительный человек» попал в зависимость от кокаина и находится, вероятно, на ранней стадии токсической паранойи. Он также заметил Юнгу, что питает симпатию к жене Гросса, являющейся одной из немногих тевтонских женщин, которые ему нравятся.

Несколько дней спустя Юнг написал Фрейду, что вскоре должен по делам поехать на встречу со своим архитектором в Мюнхен, где встретится также с проживающим там Гроссом, который передаст ему свою медицинскую карту. При этом он сообщил, что Гросс, как ему известно, употребляет не только кокаин, но и опиум, причем в значительных дозах.

В начале мая 1908 года Фрейд написал Юнгу о том, что Эрнст Джонс (английский психоаналитик, будущий официальный биограф Фрейда), восхищавшийся способностью Гросса раскрывать бессознательные мысли людей, собирается поехать в Мюнхен для оказания помощи своему коллеге. При этом он просил Юнга сделать так, чтобы Гросс не узнал, что Джонс лечит его жену.

Чуть ранее, на прошедшем в апреле 1908 году в Зальцбурге первом Международном психоаналитическом конгрессе, Фрейду удалось уговорить Гросса согласиться на лечение у доктора Юнга. В мае того же года Гросс приехал в Цюрих, и Юнг начал его лечение в клинике Бурхгольцли, считая, что у того начинает развиваться обсессивный невроз.

Фрейд согласился с диагнозом, поставленным Юнгом Гроссу. Этот диагноз подтверждался, на его взгляд, тем разговором, который состоялся между ним и Гроссом на Международном конгрессе в Зальцбурге, где Фрейд излагал клинический случай, известный под названием «человек-крыса». В беседе с мэтром психоанализа Гросс поделился своими переживаниями, связанными с воспоминаниями об инфантильных страхах по поводу того, что отец может укусить его.

Предполагалось, что Юнг проведет первоначальный курс лечения Гросса с тем, чтобы попытаться избавить его от наркотической зависимости. После этого Фрейд сам хотел заняться Гроссом и провести с ним более полный курс психоаналитического лечения.

Пребывание Гросса в клинике Бургхольцли было недолгим – чуть больше месяца. За это время Юнг предпринял усилия по снижению доз сильнодействующих наркотиков, принимаемых Гроссом. Опиум был заменен кодеином, дозировка которого тоже уменьшалась. Психическое состояние Гросса было подчас таковым, что Юнг с оптимизмом оценивал возможность его выздоровления. Не случайно в конце мая того же года Юнг сообщил Фрейду об улучшении состояния пациента и о том, что «будущее выглядит перспективным». При этом он добавил, что дни и ночи проводит анализ с Гроссом, этим «славным парнем», с которым через некоторое время Фрейд может плодотворно поработать дальше.

В действительности поведение Гросса в клинике не было безупречным: у него наблюдалась инфантильная раздражительность, его легко можно было довести до крика, он мог рычать, как животное, и кататься по полу.

Юнг был свидетелем подобных сцен, поскольку стал уделять много времени лечению своего пациента. Он был заинтересован в успешном исходе лечения, так как оно могло поднять его авторитет в глазах Фрейда.

Но, сообщая об успехах лечения Гросса, Юнг не писал ему об агрессивном поведении пациента, выражающемся в его проявлениях вспыльчивости и ярости, когда в порывах гнева он мог даже крушить мебель. В своих клинических записях Юнг отмечал неадекватное поведение Гросса, но в силу понятных причин, связанных с желанием предстать перед Фрейдом молодым, но опытным специалистом, не сообщал последнему об истинном положении дел.

Мэтр психоанализа с удовлетворением воспринимал данные о прогрессивном ходе лечения Гросса. В ответ на слова Юнга о пациенте как «славном парне» он заметил ему:

«Гросс такой прекрасный человек, с таким блестящим умом, что Ваша работа должна быть вознаграждена той пользой, которую Вы приносите обществу. Это должно быть прекрасно, если дружба и сотрудничество между вами обоими только возрастут от этого анализа. Я должен сказать, что поражен тем, как Вы, молодой человек, работаете. Такая непростая задача и такой результат всего за две недели. У меня бы это заняло больше времени. Но исход остается неопределенным до тех пор, пока пациент использует наркотики для преодоления своего сопротивления. ‹…› Я никогда не имел такого пациента, как Гросс; работая с таким пациентом, аналитик должен быть способен правильно видеть суть дела».

19 июня того же года Юнг послал Фрейду письмо, в котором подробно описал свою работу с Гроссом. Он сообщил, что ради своего пациента приносит в жертву не только все дни, но и ночи, на протяжении которых удается поработать с очень ранним инфантильным материалом.

По словам Юнга, подчас Гросс впадает в меланхолию, так как выражает сомнения по поводу того, что его инфантильные комплексы могут быть полностью описаны и поняты. Хотя пациент начинает обращать внимание на свои комплексы, они по-прежнему сильны и только благодаря усилиям с обеих сторон их фиксация дает определенный эффект. Глубокая эмпатия не достигается, инфантильные комплексы остаются тенями прошлого. События сегодняшнего дня воспринимаются так, как будто пациент является шестилетним мальчиком. Для него жена всегда является матерью, каждый желающий ему добра или зла человек – отцом, а окружающий его мир – мальчишеской фантазией, наполненной ощущением того, что вокруг находятся различные монстры.

Если в начале лечения Гросса Юнг находил у него обсессивный невроз, то теперь сообщает Фрейду о том, что у пациента Dementia praecox – раннее слабоумие. Этот диагноз он поставил на основе тщательного изучения истории заболевания Гросса и частично – психоанализа его жены. При этом Юнг впервые признался Фрейду в том, что порой Гросс ведет себя как дикий зверь.

Вместе с тем Юнг писал о своем пациенте следующее:

«Вопреки всему он мой друг, в глубине души он очень хороший и прекрасный человек, наделенный необычным умом. Он живет теперь иллюзией, что я вылечу его, и пишет мне благодарственное письмо, как будто вылетевшая из клетки птица. В своем экстазе он не думает о мщении реальности, которая никогда даже не мелькает перед ним. Он является одним из тех, кто отвергает жизнь. Он не способен жить с кем-либо долгое время. Его жена не признает этого только потому, что Гросс представляется ей плодом ее собственного невроза. Теперь я понимаю ее, но не могу простить ей этого.

Я не знаю, с каким чувством Вы воспримите эти новости. Для меня данный опыт является наиболее тяжелым в моей жизни… Dementia praecox. Это трагично. Вы можете догадаться, какие силы мне приходится находить в себе, чтобы лечить его. Но, вопреки сожалению об этом, я не отступлю; благодаря неординарной личности пациента завершение этого лечения приведет меня к более глубокому пониманию Dementia praecox. ‹…› Если Гросс напишет Вам письмо, не упоминайте, пожалуйста, о моем диагнозе. Я не могу говорить ему об этом. Но его жена знает все».

Два дня спустя Фрейд ответил на признательное письмо Юнга. В нем он поблагодарил своего юного коллегу за интенсивное лечение Гросса и заметил, что описанное Юнгом состояние пациента не лишено определенного терапевтического эффекта. Он также сообщил о том, что получил телеграмму от находящейся в Гейдельберге Фриды Гросс, которая обратилась к нему с просьбой оказать содействие в поиске временного местожительства, поскольку ее муж планирует оставаться в Бургхольцли.

Фрейд также написал о том, что поведение Гросса перед его лечением у Юнга было параноидальным. Он извинился перед Юнгом за использование старомодного термина, заметив при этом, что в паранойе он усматривает психологически клинический тип, в то время как Dementia praecox еще не укладывается в его представления. Он не берется судить о том, является ли неизлечимость или неудовлетворительное завершение лечения характерной чертой Dementia praecox в отличие от истерии или обсессивного невроза. Однако он считает, что поведение Гросса во время лечения связано с использованием кокаина, приводящего к токсической паранойе.

Не может ли быть болезнь Гросса обсессивным психоневрозом, отмеченным печатью негативного переноса, обусловленного его враждебным отношением к своему отцу? – спрашивал Фрейд. К сожалению, подчеркивал мэтр психоанализа, он обладает недостаточными знаниями в отношении механизмов возникновения и протекания Dementia praecox или паранойи по сравнению с истерией и обсессивным неврозом.

Глубоко симпатизируя Гроссу, Фрейд не мог недооценивать важность вклада Юнга в его лечение. Он подбадривал последнего, говоря о том, что тот никогда не получит более ценного знания, чем от данного клинического случая. Одновременно он писал о том, что, несмотря на некоторые расхождения во взглядах на психические заболевания, их позиции должны быть согласованы между собой и что между ними не возникнет отчуждения.

Лечение Гросса продолжалось.

Время от времени его психическое состояние улучшалось и он чувствовал себя вполне сносно. Ему разрешили самостоятельно гулять по прилегающей к клинике территории. Воспользовавшись этим, он перелез через стену и сбежал. Через два дня Юнг получил от Гросса письмо с просьбой прислать ему немного денег для оплаты гостиницы. Но он лишь проинформировал жену Гросса о побеге ее мужа.

Фрида Гросс сообщила руководителю клиники Бургхольцли Блейлеру о том, что ее муж действительно стал параноиком. Он заявил, что не может оставаться в цюрихском отеле, поскольку проживающие на верхнем этаже люди шпионят за ним. Заняв у одной своей знакомой деньги, Гросс перебрался в Мюнхен. Там, в своей квартире, он слышит голос с улицы, спрашивающий: «Доктор дома?» Затем ему кажется, что раздается стук в его дверь. Стучат и по стенам, и по полу. Гросс мечется по квартире и тем самым изводит свою жену.

Блейлер рассказал Юнгу о сообщении Фриды Гросс, который, в свою очередь, написал об этом Фрейду. Выразив сочувствие жене Гросса, Юнг в то же время высказал Фрейду несколько соображений, связанных с его несогласием по поводу рассуждений мэтра психоанализа о негативном отцовском переносе, имевшем место в клиническом случае Гросса.