Текст книги "В поисках Минотавра (сборник)"

Автор книги: Валерий Михайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Митота шестнадцатая. Жертвенный огонь

Теперь мы оказались на поляне в лесу. Была ночь. Но огромная, как на фентезийных картинках, луна, прекрасно всё освещала. Посреди поляны горел здоровенный, с меня ростом, костёр. Вся публика, что наблюдала за нашим совокуплением, тоже очутилась здесь. Но только теперь одежды не оставалось ни на ком. Был здесь и прежний мужик с посохом, но теперь в роли водочерпия. Несмотря на то, что прежде я видел его в плаще с закрывающим лицо капюшоном; несмотря на то, что посох он сменил на странной формы черпак, которым черпал воду из бьющего на краю поляны родника, я сразу понял, что это он. Ему было под шестьдесят. Крепкий, с мужественным лицом и сиянием мудрости в глазах, похожий на бога какого-нибудь племени воинов.

Не было среди нас только богини.

Я подошёл к нему, и он наполнил мою чашу водой.

– Слава богине! – сказал я.

– Слава прекраснейшей из женщин! – ответил он.

Я залпом выпил воду. Она сразу опьянила меня намного более приятным опьянением, чем те, что бывают после алкоголя или наркотиков. Кровь в моих сосудах превратилась в свет, а мысли сменились пониманием без слов.

Откуда-то из бесконечного простора осознания приплыли строки моего юношеского стихотворения:

Поведал старый винодел за чаркою-другой:

Лишь то вино пьянит сердца, что стало вновь водой.

Приплыли, посмотрели на меня, и поплыли дальше.

Между тем люди вокруг занимались, кто чем хотел: кто танцевал под звучащую в их сознании музыку; кто беседовал, сидя на траве; кто ударно поглощал воду, не забывая славить богиню и объясняться ей в любви.

Богиня не приемлет рабов, она принимает только возлюбленных, понял я.

Другие прославляли богиню, занимаясь любовью прямо на поляне, и в любовном экстазе были великолепны.

А я был пьян. Пьян от эликсира, пьян от любви, пьян от происходящего. Я был пьян и счастлив, и я впервые чувствовал себя дома. Эта поляна, этот костёр, эта луна, эти люди или нелюди… всё это было домом моей души, местом, по которому я тосковал всю жизнь, и куда временами приходил в снах, после которых так тоскливо просыпаться.

Как же я был пьян! Всё плыло перед глазами. Луна вместе со звёздами отплясывала канкан, а земля рвалась из-под ног, как дикий, необъезженный конь. А из сердца лилась песня. Это было бессвязное бормотание почти без слов, но в нём выражалась вся моя безграничная любовь к богине, чьим возлюбленным я был несколько мгновений или несколько кальп назад. Да разве время здесь имеет значение!

Богиня появилась почти под утро. Она вышла прямо из костра. Всё ещё обнажённая. Увидев её, присутствующие радостно закричали:

– Слава богине! Да пребудет с нами её любовь!

Народ столпился вокруг, соблюдая почтительную дистанцию. Даже те, кто занимался любовью, прервали занятие, чтобы поприветствовать богиню. К ней приблизился водочерпий с чашей и, преклонив колени, произнёс:

– О, прекраснейшая из женщин, благослови праздник наш, и наполни бокалы своим великим даром.

Богиня взяла чашу и подмыла себя так, чтобы окрашенная менструальной кровью вода вернулась в чашу. Затем, намочив в чаше пальцы, брызнула в лицо коленопреклонённому водочерпию, и торжественно произнесла:

– Благословляю. Да пребудет с вами моя любовь.

Все вновь закричали «ура» и «слава богине», затем встали в очередь к водочерпию, который стал ловко наполнять бокалы благословенной водой. Когда вода была разлита по нашим бокалам, мы встали перед богиней на колени, и водочерпий произнёс тост.

– О, величайшая из богинь! В знак нашего преклонения, из любви к тебе, пьём за тебя коленопреклонёнными. Слава богине!

– Слава богине! – повторили все, и выпили залпом.

После этого встали с колен.

Затем кто-то выкрикнул из толпы:

– А теперь, несравненная, просим танец!

Все тут же подхватили просьбу. Долго упрашивать богиню не пришлось. Она подняла руку, и все замолчали.

– Хорошо, – сказала она, – я станцую для вас, мои возлюбленные. Пойте.

Присутствующие запели очень тягучую и, я бы сказал, бездонную песню, и богиня начала танец.

Не знаю, на кого, а на меня её движения оказывали гипнотическое воздействие. Каждое движение вызывало резонанс в глубинах сознания, и вскоре там, в бездонном океане бессознательного, танцевало отражение богини. Сначала это было любовью в её наиболее мистическом проявлении, и любовь вызывала небывалое даже по сравнению с тем, что я испытал, блаженство. Затем, по мере того, как ритм танца начал ускоряться, мне стало плохо: потемнело в глазах, стало трудно дышать. Живот сводили непрекращающиеся спазмы, а в голову словно вбили огромный гвоздь. Мне стало страшно. В голову полезли мысли о бессмертной душе, о шабаше ведьм и о коварстве дьявола. Кто-то внутри меня кричал, что надо бежать; что ещё немного, и моя бессмертная душа навсегда перейдёт к дьяволу; что сейчас ещё можно всё спасти, всё исправить, что господь милостив, что он простит… Этот кто-то убеждал, что я прохожу испытание дьяволом; что он искушает меня; что я должен быть твёрд, и, подобно тому, как Спаситель отверг предлагаемое Сатаной, я тоже должен оставить адские блага и отречься от них во славу господа… Мне стало настолько страшно и плохо, что я готов был послушаться говорящего, но вдруг сошедшее на меня понимание осветило его лицо, и я понял, что говорит мой тюремщик, что это его страх и боль, что он боится меня, боится Минотавра, боится, что мы вырвемся на свободу, и тогда ему несдобровать.

Он был смешон и жалок… прямо как я. И понимание этого заставило меня рассмеяться ему в лицо. И тогда боль и страх исчезли, и я увидел Минотавра. Он сражался с Тесеем, сражался насмерть. Их силы были равны, поэтому даже такой никудышный боец, как я, мог решить своим вмешательством исход боя. Вот только как решить, если и Тесей, и Минотавр – неотъемлемые части твоей личности, части тебя, и убийство любого по сути является психологическим аналогом лоботомии. Невмешательство же грозило смертью обоих бойцов. Вот уж поистине дзенский коан!

Спасла меня богиня. Она схватила за руку и потащила танцевать под ставшую неистово дикой песню. Я никогда не был хорошим танцором, и лучшее, что получалось – танец говномеса, который я исполнял в гостях во время застолья, когда отмазаться от участия в танцах не представлялось возможным. В какой-нибудь танцевальный клуб меня вообще затащить нельзя. Вот и здесь я начал неловко топать ногами, стараясь примерно в такт, но постепенно богиня заразила меня страстью, и мной овладел танец. Настроившись на пение, тело само начало совершать танцевальные движения, и сознание вновь вернулось в лабиринт, где меня ждал самый большой сюрприз. Дело в том, что танец помог Минотавру понять, что тот сражается не с Тесеем, а с загораживающим выход из лабиринта зеркалом. А это означало, что никакой Тесей не приходил в лабиринт убивать Минотавра, а сам Минотавр, приближаясь к выходу из лабиринта, принимал отражение за Тесея, и в битве с самим собой попросту убивал себя, вместо того, чтобы разбить зеркало и обрести свободу.

– Иди, он ждёт! – крикнула богиня, и я понял, о ком речь.

Без малейшего страха или сомнения я вошёл в пламя, и оно осветило мой лабиринт. Не выдержав жара, зеркало лопнуло и рассыпалось на множество осколков. Минотавр обрёл свободу, а вместе с ним обрёл свободу и я.

Меня пламя встретило, как родного, как близкую часть себя. Оно ласкало меня, как искусная в любви женщина, и ласки заставили меня полностью отдаться огню, позволить сжечь меня, слиться со мной, стать одним целым. И когда это произошло, я вспыхнул в последний раз яркой вспышкой, и превратился в свободное от тяжести материи чистое сознание. Я был нигде и одновременно повсюду среди звёзд.

И тогда откуда-то издалека услышал, как богиня сказала:

– Свершилось.

Затем дракон вновь хлопнул в ладоши, и всё вокруг вместе со мной рассыпалось на мелкие осколки.

Прощание

– Ну, вот и всё, – сказал дракон, – инспекция завершена. Ты был достаточно хорошим помощником, поэтому, согласно договору, держи, – он положил на стол небольшую коробочку с жемчужиной или волшебной пилюлей, открывающей принявшему её истинное положение вещей.

Мы разговаривали на кухне в доме-музее, где и материализовались после того, как дракон хлопнул в ладоши. О том, что это – последний разговор, были оповещены все заинтересованные лица, и теперь они толпились во дворе, ожидая окончания таинства приёма суперпилюли.

– И что мне делать? – растеряно спросил я.

Несмотря на абсолютную ожидаемость финала, расставание с драконом застало меня врасплох. Нечто похожее бывает, когда заканчивается интересная книга.

– Принять пилюлю. Подождать, пока подействует, а потом выйти к людям и поведать истину.

– А какая она, истина? – спросил я, чтобы хоть ненадолго отсрочить расставание.

Так уж случилось, что за эти дни я сильно сроднился с драконом, и перспектива расставания навсегда заставляла меня чуть не плакать.

– Не знаю. Я жемчуг никогда не принимал.

– Почему?

– А зачем? Мне нравится процесс постижения. К тому же, мало ли какое оно, истинное положение дел.

– Но ведь другие… Они что, тоже ничего не рассказывали?

– А они тоже не принимали. Спускали в аналог унитаза, а потом несли бред, который считали истиной. То же, кстати, и тебе советую. Только не забывай разбавить свою истину хорошей порцией дурацкого бреда, ибо без него она не усваивается в умах человеческих.

– А если я не хочу вещать никакую истину? Если от одной мысли о том, что придётся отправиться на съедение толпе, которая ждёт, что я мановением руки разрешу все проблемы и сделаю их жизнь прекрасной… если от одной только мысли об этом меня тошнит, что тогда?

– Ничем не могу помочь, – ответил дракон, – людям нужна истина, какой бы чушью она ни была. Прощай.

Он уже взялся за ручку двери в свою комнату, когда меня осенило.

– Подожди! А если ты врёшь, как обычно?

– Почему обычно я вру? – обижено спросил дракон.

– Но ведь ты соврал, когда давал мне аламут; соврал, когда говорил, что я прошёл лабиринт. Вы ведь его мне только показали, да к тому же издали, так что основная работа впереди. А теперь пилюля. Может, и нет никакого истинного положения дел, а есть бесконечная вереница версий?

– Да ты оказался смышлёным, – сказал дракон, и довольно оскалился. – Будем считать, что ты заслужил особого отношения.

– Скажи, пилюля… Она ведь просто конфетка?

– Ну, зачем обижаешь. Это – одно из сильнодействующих слабительных. Истина ведь тоже требует жертв, и чтобы ею проникнуться, нужно, как минимум, порвать себе очко. Ответ на этот вопрос – всё, что ты хотел?

– Нет. Послушай, ты можешь отправить меня в одну из реальностей, где можно жить в уютном доме; где можно иметь несколько кустов марихуаны во дворе – для себя или для встречи с друзьями; где никто ни к кому не лезет, и каждый занимается своим делом; где рядом с домом есть приличное и недорогое кафе; где можно встретить милую женщину и полюбить; где с мамой всё будет хорошо.

– И всё?

– И всё.

– А что делать с истиной?

– Сейчас.

Найдя карандаш и лист бумаги, я написал:

«Дорогие коллеги! Я ухожу с драконом навсегда. Но, чтобы не лишать вас Истины, я оставляю её здесь. И пусть она достанется тому, кто первый её найдёт – такова воля дракона.

Я же прощаюсь с вами и желаю удачи в вашем нелёгком деле.

С любовью и уважением, ваш Константин Борзяк»

– Ну, всё, истина пристроена.

– Тогда пошли, пока они не ворвались, и не оставили тебя силой, – сказал дракон, открывая дверь.

– Пошли, – ответил я, входя в его мир.

Конец

Опадение листьев

Только не отвергай это учение как ложное, потому что я сумасшедший. Причина моего сумасшествия – в истинности этого учения.

Керри Торнли. «Principia Discordia».

1

– Вперёд, – приказал мне детина в маске, указав стволом автомата на директорский кабинет.

Наконец-то. Стараясь не делать резких движений (в присутствии вооружённых людей, считающих работой нанесение телесных повреждений ближним, резкие движения недопустимы), я встал со стула и, пройдя через вестибюль, вошёл в кабинет, временно ставший комнатой для допросов. За директорским столом, сидела симпатичная женщина лет сорока на вид. Красивое лицо, чёрные волосы, короткая стрижка. Белая блузка, серый пиджак… Всё, что ниже пояса, к моему огромному сожалению, скрывал стол. Единственное, что её портило – потухшие огоньки в глазах, которые когда-то плясали чёртиками, а потом… Потом кому-то или чему-то удалось их затушить, и с тех пор женщина стала собственной тенью, чего никогда не смогут заметить те, у кого нет и не было подобного блеска в глазах.

На столе перед ней лежал открытый ноутбук и сканер отпечатков пальцев.

– Здравствуйте, – сказал я, входя.

– Здравствуйте, – ответила она, – проходите, садитесь, положите правую руку на сканер, чтобы её положение совпало с изображением ладони на приборе.

Она произносила это, наверное, в сотый раз за вечер, поэтому, думаю, не надо объяснять, какая у неё была интонация и выражение лица.

Я положил руку, куда следовало.

«Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет нам Джа»! – так и вертелось на языке, но я не осмелился ёрничать. Полицай – он и в Африке полицай.

Когда, считав отпечатки, сканер зачирикал, я убрал руку. На экране монитора появилось моё досье, и полицейская приступила к допросу:

– Фамилия? Имя? Отчество? Год рождения? Адрес?..

Она спрашивала, спрашивала, спрашивала… А я отвечал, отвечал, отвечал… Предельно глупая формальность, если учесть, что все данные были на мониторе ноутбука.

– Работаете или на пособии? – спросила она.

– Работаю.

– Где?

– Здесь, в клубе.

– Кем?

– Поэтом.

– Я серьёзно, – сказала она, одарив меня недовольным взглядом.

– И я серьёзно. Я провожу здесь два раза в неделю поэтические вечера.

Теперь она посмотрела на меня, как на марсианина.

– И много у вас слушателей? – спросила она, решив поверить.

– Полный зал.

– Правда, что ли?

– Приходите как-нибудь, посмотрите. Только без кордебалета. К вооружённым людям подходят только революционные стихи, а это не мой жанр.

На этот раз она улыбнулась.

– Причина лишения гражданства? – привычно спросила она, но потом, прочитав в соответствующем параграфе или пункте досье, что мой статус всё ещё «гражданин», – удивлённо спросила, – так вы гражданин?

– Вполне возможно, – ответил я.

– Где ваш паспорт Гражданина?

– Потерял, – соврал я. На самом деле я его сжёг, перейдя на эту сторону от «Жёлтой стены».

– Я могу вас направить на тест на употребление незаконных для гражданина средств, а потом…

– Спасибо, не надо, – перебил я.

– Но почему?! По вам же видно, что не употребляете. Даже траву?!

– А если и так?

– Вы что, не понимаете, что это, возможно, ваш последний шанс вернуться в приличное общество?

– Я понимаю. И спасибо вам за участие в моей судьбе, но не хочу.

Она посмотрела на меня, как будто я вновь у неё на глазах превратился в марсианина.

– Может, вы объясните мне причины такого вашего…

– Поведения? – подсказал я.

– Пусть будет поведения.

– Боюсь, я не знаю, как объяснить, – ответил я.

И я действительно не знал. Я не знал, почему пять лет назад бросил всё, и, перейдя через кордон, спалил свой паспорт Гражданина. Когда это просыпается в тебе, у тебя просто нет иной возможности, кроме как идти у этого на поводу туда, куда оно ведёт. И тогда ты бросаешь уютный дом, прибыльную работу, невесту, друзей, и идёшь, не понимая куда и зачем… В моём случае за «жёлтую стену», и там, повинуясь порыву, сжигаешь паспорт, сжигая тем самым мосты. И когда тебе потом пытается вдруг помочь полицейская, ты отказываешься. И ни она, ни ты… вы оба не понимаете, почему.

– Ты ведь знаешь, что будешь жалеть, – перешла она на «ты»…

– Знаю.

– Тогда какого ты?..

– А вот этого я не знаю.

– Ладно, свободен. И… Какой же ты идиот! – с этими словами она подписала мой пропуск.

– Возможно, вы правы, – ответил я, вставая со стула. И уже у самой двери добавил, – спасибо вам. Вы – хорошая женщина. Очень хорошая. Вы из той ныне редкой породы людей, которые стараются помочь людям просто так, без всякой выгоды.

«Какие же черти занесли тебя в полицию?» – подумал я, но не сказал.

Показав пропуск мордоворотам у двери, я вышел из клуба.

На улице было прохладно, и даже раскалившийся во время дневной жары асфальт успел подостыть, и не отравлял жаром воздух. Утомлённый полицаями, я решил пройтись пешком, благо идти было минут двадцать-тридцать. Район у нас далеко не безопасный, поэтому улицы были не то, чтобы людными. Ну да мне бояться нечего. Для здешнего населения я своего рода священная корова, раздающая путёвки в рай. В общем, я был под защитой, и для любого наезд на меня гарантированно не прошёл бы без последствий. К тому же я ни к кому не цеплялся, не лез в чужие дела и старался быть вежливым. Всё это позволяло мне ходить в клуб без ствола в кармане.

Грация уже ждала у меня дома. Она лежала на кровати поверх одеяла в чулочках и летних сапожках на высоких каблуках. Ничего другого из одежды не было. Она читала «Квантовую психологию».

Женщина-сфинкс или женщина за семью замками… Впервые я увидел её на дне рождения приятеля пару лет назад. Тогда она сначала устроила стриптиз на столе, а потом села за пианино и врезала Рахманинова, да так, что я до сих пор не мог освободиться от её чар. Не мог, да и не хотел. Вскоре она стала мне самым родным незнакомым человеком. Почему незнакомым? Во-первых, я до сих пор не знаю, где она живёт и как зарабатывает на жизнь. Она приходит сама, когда вздумается. Иногда предварительно звонит по телефону. Иногда приходит без звонка, открывая дверь своим ключом. При этом меняет роли, как перчатки, исполняя каждую с поразительным мастерством: проститутка, деловая женщина, светская львица, «блондинка», домохозяйка, интеллектуалка, роковая женщина… и так далее, и так далее, и так далее… При этом всегда красивая, всегда с озорным блеском в глазах и всегда сводящая с ума…

– Чего так долго? – спросила она, когда я, приняв наскоро душ, улёгся рядом с ней на кровать.

– Полицаи в клуб нагрянули, – ответил я, целуя её в губы.

– Тогда ты, наоборот, слишком быстро.

– Они устроили допрос прямо в клубе.

– Понятно. А что им надо?

– Не знаю. Наверно, опять кто-то нашухерил в «Муравейнике».

– Сегодня я хочу быть туманом. Холодным-холодным туманом…

– Как пожелаешь, милая… Как пожелаешь…

И мы начали превращаться в туман. Мы обволакивали друг друга объятиями, перетекали друг в друга поцелуями. Наши ласки были медленными и нежными, как гипнотический танец тумана. Мы не спешили, и когда я добрался до её киски, она уже была мокрой-мокрой, словно от осевшего тумана. Я принялся её лизать, слизывая нектар с этого цветка, (а цветы – это гениталии растений). Я лизал медленно, словно не я, а сам туман ласкал лепестки. Нектар был слегка пряным, островатым на вкус, а ещё сносил мою крышу напрочь. Затем, когда Грация была готова кончить, я сел и усадил её сверху лицом ко мне. Она сидела, обнимая меня руками и ногами.

– Не шевелись, – прошептал я, – просто смотри в глаза и постарайся впустить в себя взгляд как можно глубже.

– Хорошо, – ответила она.

И мы впустили в себя друг друга, и лишь когда начали свободно перетекать из тела в тело, она начала ласкать член мышцами влагалища, также медленно, в ритме тумана, пока смерть, (а оргазм – это смерть), окончательно не объединила нас в единое целое со всем сонмом богов. Тогда мы, счастливые, повалились на бок, и впервые за сеанс любви поцеловали друг друга по-настоящему страстным поцелуем.

– Разуешь меня? – попросила она, сладко потянувшись, когда мы вернулись из безвременья.

– Конечно.

Я спустился с небес к её ногам и, стараясь быть нежным, снял сначала сапоги, а затем и чулки. После этого мне захотелось приласкать её маленькие, идеальной формы ступни, и я начал целовать их, покусывая подушечки пальцев, затем подушечки на подошве сразу за пальцами…

– Сумасшедший, они же вспотели, – прошептала она.

Вспотели, и были солёными на вкус, вот только она была настолько моей, что запахи её тела не казались неприятными. Затем, когда член вновь набух, я взобрался на неё, и в миссионерской позе трахнул на грани с грубостью. Она кончила чуть раньше, а когда кончил и я, мы легли рядом и провалились в глубокий сон, не разжимая объятий.

Она ушла до моего пробуждения. Упорхнула в свою жизнь, туда, куда у меня доступа не было. Улетела, чтобы вернуться, как Карлсон, который живёт на крыше. Меня же ждало обычное утро или, лучше сказать, день: подъём, заход в сортир, затем душ, затем завтрак и чашка крепкого кофе. Затем…

Затем я включаю музыку. Я устраиваюсь удобно на кровати, закрываю глаза.

Я расслабляю руки… ноги… спину… живот… грудь… плечи и шею…

Особое внимание я уделяю лицу: лбу, глазам и векам, губам, челюстям, языку…

Затем я внутренним взором сканирую своё тело, начиная с пальцев ног…

Я медленно двигаюсь вверх, останавливаясь там, где осталось напряжение…

Я концентрирую своё внимание на напряжённых участках тела и жду расслабления…

Я прохожу своё тело снизу вверх несколько раз… до тех пор, пока оно не превращается в нечто бесплотно-аморфное.

Затем я отключаю Мир.

Сначала я мысленно отключаю дальний космос… затем ближний… затем солнечную систему… землю… свой дом… комнату… себя…

Затем я отключаю свой мозг, для чего мысленно выключаю воображаемые выключатели сначала во лбу, затем в затылке, затем в темени…

После этого я настраиваюсь на музыку…

Я попускаю её сквозь себя, через всё тело, и, проходя через меня, она растворяет всё то, что осталось ещё нерастворенным. Затем музыка подхватывает меня и переносит в океан звуков, где я растворяюсь в океане, становлюсь им… бескрайним, безбрежным, безграничным…

Я полностью исчезаю в этом океане… я превращаюсь в ничто… в ничто в этом мире музыки…

И, будучи ничем, я пребываю в этом состоянии до тех пор, пока мои глаза не открываются, и я не возвращаюсь в реальность…

После этого я лежу ещё какое-то время, пока тело вновь не осознает себя, затем поднимаюсь с кровати.

Часа в четыре вечера позвонила Грация.

– Пойдём куда-нибудь поедим? – предложила она.

– Пойдём. Где встречаемся?

– У тебя.

– Хорошо. Когда?

– Прямо сейчас, – ответила она, открывая дверь.

На этот раз на ней было платье скромницы. На ногах босоножки на невысоком каблучке. Прическа предельно простая. На лице ни капли косметики.

– Куда пойдём? – спросил я.

– Сначала сюда, – ответила она, увлекая меня в спальню.

Она усадила меня на кровать и, сорвав трусы (на мне были одни трусы), впилась ртом в подскочивший член. Она принялась играть с ним, как с игрушкой, наплевав на все техники минета. Она играла с членом, а я словно выкачивался через член в абсолютное ничто. И когда последняя капля покинула тело, я взорвался оргазмом чистой энергии. Я кончил, но не спермой, а огнём, извергая его из каждой поры тела.

– Вот теперь можно пойти поесть, – сказала Грация, глядя на меня всё тем же взглядом святой девственницы.