Текст книги "Знак небес"

Автор книги: Валерий Елманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Теперь-то доволен?

И тут же на бешеный крик нарвалась. Оставалось лишь губы поджать да выйти гордо, всем своим видом показывая – чай, не девка дворовая перед тобой – княгиня.

– А в Переяславле кого мыслишь наместником посадить? – полюбопытствовала вскользь.

– Есть у меня боярин один. И воин из первейших, и поговорить красно умеет. Евпатием кличут, а прозвищем Коловрат.

– Это хорошо, – одобрила Ростислава. – Переяславцы – народ такой. Их лучше лаской повязать. Тогда и они за тебя куда хошь… – и осеклась испуганно.

Это у нее вновь привычка сработала.

– Ты сызнова меня учить вздумала! – взвился бы муженек дорогой. – Что бы понимала умишком своим бабьим в делах княжьих, а туда же лезет.

Только перед ней не Ярослав – Константин сидел. Едва голос его услышала, сразу разницу поняла.

– Мудро ты, княгиня, рассуждаешь. Сдается мне, не у каждого князя столько ума имеется, сколько в твоей головке красивой.

Ох, ну лучше бы крикнул. И без того тошно, а от похвалы такой – еще горше. Ведь сказал так, как ей до сей поры лишь в мечтаньях сладких и виделось. А голос все продолжал звучать, мечту в явь воплощая:

– А подскажи-ка, сделай милость, на кого ему из твоих людишек опереться? Чтоб не корыстный был, не злой и в суждениях спокойный – сгоряча дров не наломал?

– Да где же мне с умишком бабским в княжеские дела соваться, – попробовала было она увернуться, как с отцом своим Мстиславом Удатным, но не тут-то было.

– Женский ум иной раз позорчее мужского бывает, – возразил спокойно. – Да и разный он. У нас так глядит на мир, у вас – иначе, а чтоб полнота была – их непременно соединить нужно.

И вновь как ножом по сердцу его слова полоснули.

«Где же ты раньше был, витязь мой желанный?! Нет, нет, нельзя тебе больше оставаться! – это она уже самой себе строго. – Еще час какой-нибудь, и у тебя вовсе сил на задумку не останется. Уходи немедля, Ростислава, или быть тебе до скончания жизни Перпетуей какой-нибудь. Беги отсель, куда задумала!»

Встала резко, а в голове мысль шалая: «Поцеловать бы на прощанье. Теперь уж все одно – помирать, так под веселые гусли».

Но делать этого не стала, прочь отогнала мысль коварную. Вдруг он целуется так же, как говорит: мягко, ласково, сладко, нежно. Тогда-то уж у нее точно больше ни на что силенок не останется.

Вместо этого иначе решила поступить. Кубок не свой – его взяла, почти доверху медом хмельным наполненный. Решила: «Пусть думает – невзначай перепутала». Сама же тихохонько посудину серебряную к себе тем краем повернула, где он его губами касался.

«Хоть так, а поцелую», – подумала решительно.

– Пора пришла, княже, прощаться нам с тобой. Напоследок же одно скажу, от всего сердца – сколь жить буду, столь и тебя помнить.

А Константин все в глаза ей смотрел, пока она говорила, и никак понять не мог, что же такое творится. Вроде искренне говорит, от души, и волнуется изрядно: голос дрожит и даже вон кубки с медом перепутала, хотя перед ним явно побольше стоял, вот только отчего же в глазах-то ничего не видно? Пустые они какие-то. Или даже нет – иные. Словом, как их ни назови – все не то будет. И где-то когда-то он уже такие глаза видел, вот только припомнить бы – у кого именно. Почему-то казалось, что стоит вспомнить, и сразу хорошо все станет.

Но, как назло, на ум ничего не приходило.

Он в свою очередь оставшуюся чару поднял и тоже аккуратно к себе ее той стороной повернул, которой ее губы касались. Эх, сейчас бы ее саму поцеловать, да нельзя. Ну хоть так, через мед душистый. Покосился осторожненько, не приметила ли, как он ее кубок в руках вертел. Кажется, нет.

А она только усмехнулась горько. Даже в такой малости у них мысли сошлись.

«Эх, судьба ты, судьбинушка! Что ж ты так погано над людьми скалишься?! Мало того что всю жизнь мне перекосила ни за что ни про что, да еще перед смертью все раны сердечные солью обильно посыпала! Что ж я тебе такого сотворила, что ты так надо мной изгаляешься?!»

Вслух же спокойно молвила:

– Ныне пора мне пришла, княже. Благодарствую за хлеб-соль. Мыслю я, переяславцы мои тебя завтра не хуже угостят.

– Я провожатых дам, стемнеет скоро.

– Передумала я, – отказалась напрочь. – Тут и ехать-то всего верст пять – рукой подать. А ежели твои люди будут со мной – кто-нито подумает, будто под стражу меня взяли.

– Но своих-то ты тоже отпустила, – возразил Константин.

– У меня Вейка есть.

– Так ведь она… – оглянулся на нее и осекся, чтоб не обидеть, помянув лишний раз про хромоту.

И снова княгиня на помощь пришла:

– Лошадьми править – не ноги, руки нужны. А они у нее в порядке.

– А все-таки я людей дам. Мало ли, – заупрямился Константин.

– Ну, пусть полпути проводят. А дальше – не взыщи. Я и сама доберусь, – согласилась Ростислава.

Полпути не страшно. Там как раз дорога резкий поворот делает. Вот перед ним она и отправит назад охрану. Самой же иная дорога: через луг заливной и прямиком к Плещееву озеру. В городе будут думать, что она в монастырь сразу подалась, а Константин – что в город отъехала. Завтра поймет, спросит, искать станет, но ей уже к тому времени все равно будет. Плохо только, если найдет не сразу. Она ведь, поди, некрасивая будет. Отвернется еще, чего доброго. Хотя какая ей разница.

Все она как задумала, так и осуществила. Вот только Вейка подивилась немного, зачем с дороги понадобилось сворачивать и куда ее княгиню на ночь глядя понесло, но Ростислава так зло на нее прикрикнула, что той и переспрашивать расхотелось.

Поняла Вейка все, лишь когда лошади уж чуть ли не к самому озеру донесли. Поняла и в кои веки не послушалась, стала возок вспять поворачивать. Но княгиня ее живо как пушинку оттолкнула, вожжи перехватив – и откуда сил столько взялось, – да сызнова коней послушных к озеру направила.

Как на беду, Вейка, отлетев назад, виском обо что-то твердое приложилась. Когда же в сознание пришла, то увидела, как Ростислава уже всю одежду с себя поскидала, в одной нижней рубахе оставшись, и неспешно в воду заходить стала. Еще чуток совсем, и поздно будет – не остановить.

– Тогда и я с тобой, – крикнула отчаянно.

– Не смей! – крикнула княгиня, как плетью ожгла – наотмашь, до крови.

А Вейка уже и в воду забежала. Ростислава, подумав малость – не пошла бы подмогу звать, – назад немного вернулась, ласково произнесла:

– То я грех смертный творю. А тебе иное велю – до сорока дней за упокой души грешной в соборе Дмитриевском за меня молитву возносить. Авось смилостивятся там, на небесах, чуток убавят от мук адских. А это вот перстенек, – в руку ей сунула неловко. – То батюшки Мстислава подарок, князю Константину его передашь. Может, и сгодится ему, как знать. И еще скажи, что… – но осеклась на полуслове, рукой лишь обреченно махнув. – Ничего не говори, не надо. Что уж теперь.

– А я всё равно с тобой, – жалобно пискнула Вейка.

– То мое дело, – строго сказала Ростислава. – Сама посуди, глупая. Мне ныне только два пути осталось – в монастырь инокиней или сюда.

– А может, в монастырь лучше, – попыталась было возразить служанка. – Богу бы молилась.

– Может, и лучше для кого-то, но не для меня. А ты молись, – напомнила княгиня. – Свечи ставь. Бог-то он добрый, глядишь, и простит.

А кого он простит, так и не сказала. Если рабу свою, то это плохо получалось. Не по ее это характеру. Да и не нужны на том свете рабы. Богу они уж точно ни к чему. За переяславскую княгиню Феодосию сказать, тоже как-то плохо выходило. Ответ сам собой пришел:

– За Ростиславу, княжескую дочь, молись, – и, видя, что глупая девка еще колеблется, хоть и переминается с ноги на ногу, а назад из воды не выходит, снова ее, как плетью, стеганула с размаху: – Пошла прочь, дура хромоногая.

Так больно Вейке за всю жизнь не было. За что ж она ее, холопку верную, обидела безжалостно? Даже слезы на лице от таких слов высохли.

И уже не пошла она за Ростиславой дальше, оставшись на месте стоять, и только наблюдала безучастно, как княгиня все глубже и глубже в воду погружается. Холодно ей, видно, что ежится, но идет, не останавливаясь. Вот уже голова одна видна, а вот и ее не стало.

И только тут поняла Вейка, что не обидеть ее Ростислава хотела, а отрезвить. Бывает, что опьянение смертью от одного к другому передается.

Древние старики правы были, говоря, что на миру и смерть красна. Умный поймет, а мудрец следом домыслит, что еще и заразна она, как немочь черная.

Если бы не это оскорбление, то Вейка в первый раз свою княгинюшку ненаглядную ослушалась бы, а теперь уже не то, да и ногам холодно в воде студеной.

Взвыла она в голос и к лошадям пошла. А им что, скотине глупой, знай себе травку пощипывают на лужке прибрежном. Не понукают, и ладно.

Глава 9
Эх, Ростислава,
или Песенка водяного

В поле дуб великий, —

Разом рухнул главою!

Так, без женского крика

И без бабьего вою —

Разлучаюсь с тобою:

Разлучаюсь с собою,

Разлучаюсь с судьбою.

М. Цветаева

Константин даже дожидаться не стал, когда шустрые слуги остатки снеди вынесут и сам шатер свернут. Уж больно не терпелось ему город увидеть, в котором княгиня живет. А еще ему хотелось с Любимом без свидетелей поговорить. Да, подло это, по мыслям Ростиславы втихую шариться, но Константин и не собирался ничего у парня выспрашивать.

К тому же тот, скорее всего, и не слышал ничегошеньки. Ну, а если слышал да вдруг сам скажет, то это уже совсем другое дело будет. Князь ему, конечно, тут же замолчать велит, но, пока остановит, кое-что само и услышится. Короче, сам себя обманывал.

А тот и рад стараться – почти тут же разговор завел. Когда княгиня перед отъездом из шатра выходила, он, на всякий случай, поближе подошел. Думка у него, конечно, о другом была – мало ли какую встречу князю в Переяславле приготовили. Стелют-то мягко, да вот спать бы жестковато не пришлось. Случись-то что, с кого спрос? С него, с Любима. И не перед князем ответ держать придется, а еще хуже – перед своей совестью. Да она, окаянная, поедом его сожрет.

Вот только услышать ему ничего не довелось. Из такого смешения слов и беспорядочных мыслей разве что мудрец какой слепить что-то смог бы. А он, Любим, кто? Простой смерд из селища Березовка. Так уж получилось, что березка-берегиня ему подарок сделала – одарила способностью слышать мысль чужую, вслух не высказанную. Но мысль, а не слов невнятных нагроможденье.

О том он и князю простодушно поведал. Дескать, у княгини переяславской в голове как копна сена намешана. Там тебе и клевер сладкий, и дурман-трава, и полынь горькая, и белена ядовитая.

– Молчи, – сердито оборвал его Константин, но в голове предательски шевелилось: «Говори, говори».

Любим слышал, но обиженно молчал, и Константин не выдержал:

– Белена-то ядовитая проступала, когда она обо мне, поди, думала? – и даже дыхание затаил в ожидании ответа.

– О ком – не ведаю, но точно не о тебе, – немного подумав, осторожно вымолвил Любим, еще немного подумал, после чего добавил более уверенно: – Ее думки о тебе, княже, я повторять не стану. Уж больно сокровенные они. Только скажу, что сладость в них была одна, хоть и с горчинкой. А белена ядовитая об озере Плещеевом, да и о себе самой тоже полынью горькой отдавало.

И снова у Константина холодок по коже прошелся. Будто тоненькой струйкой морозца обдало. Но нездешний тот морозец был, стылый какой-то и с душком неприятным. Обдал и ушел куда-то. Только будто колокольчик где-то звонко пропел. Тоненько так и невесело, явно о чем-то предупреждая.

В это время те самые всадники вдали показались, которые Ростиславу провожали. Возвращались они обратно весело, на ходу о чем-то приятном переговариваясь.

– Проводили?.. – спросил князь, когда поравнялись они с ним.

– А чего ж не проводить, – ответил старшой. – Только чудно она как-то поехала – не по дороге, коя ко граду ведет, а прямо через луг заливной.

– Может, лошади понесли? – встревожился Константин.

– Нешто я бы не приметил, – почти обиженно ответил старшой. – Возок ничего себе катил, шибко, однако не опрометью.

– А в той стороне у нас что? – уточнил Костя на всякий случай, хотя сердце уже правильный ответ дало.

И вновь морозец по лопаткам пробежался. На этот раз был он намного злей, чем тот, первый.

– Да, окромя озера, почитай, и нет ничего. Берег-то низкий, каждую весну, поди, подтапливается. Луга для выпаса знатные, а жилья там никакого быть не может.

И опять где-то вдали колокольчик звякнул – дин-дон. Жалобно так, будто отпевали кого. Отпевали… И тут он вспомнил, у кого еще такие глаза видел, как у Ростиславы в минуту прощания, и даже коня придержал.

Под Коломной это случилось, прошлой зимой, сразу после первой битвы с Ярославом. Еще не стемнело.

Константин после уговора с Творимиром о сдаче в плен обоза, пока шли приготовления к пиру, решил самолично поле битвы осмотреть.

Там-то он и встретил совсем молодого паренька, который на снегу лежал. Даже усов мальчишка отрастить не успел за недолгую жизнь – один только пух на верхней губе и виднелся. Рана у него была страшная, во весь живот. Кто-то его, как свинью, от бока До бока вспорол острием меча. Но он не морщился от страданий, не стонал – то ли болевой шок сказывался, то ли сил кричать не было. Так, лежал себе тихонечко и в небо смотрел, не шевелясь.

Константин подумал поначалу, что он уже мертвый. В тот день погодка порадовала, было ясно, безоблачно, наверх посмотришь – синь неохватная. Вот и у него такая же синь в глазах застыла. То ли небо в них отражалось, то ли сами по себе они у него такими были.

Хотел Константин мимо проехать, но пригляделся и тут же с коня соскочил. Дышал еще, оказывается, мальчишка. Медленно, с натугой большой, как говорится, через раз, но дышал.

Князь людей позвал, чтоб подсобили, но первый же, кто на зов князя подошел – опытный уже ратник, в боях закаленный, едва посмотрел на мальца, как тут же шапку с головы скинул, перекрестился истово и заметил:

– Ему подсобляй – не подсобляй, ан все едино, – и посоветовал: – Ты в глаза ему, княже, загляни.

– Синие они, – не понял Константин.

– Так то цвет, а я о другом, – пояснил ратник. – Смерть в них застыла. Она теперь своей добычи нипочем не упустит.

– Но он же дышит, – возразил князь.

– Скоро перестанет, – философски заметил старый воин. – Когда глаза такой мертвой пленкой подернулись – верная примета, что не жилец.

Вот точно такие же глаза и у Ростиславы в минуту прощальную были. Вроде и синие, и добрые, а знакомая пленочка в них уже застыла, и холодком из них немного веяло. Недобрым таким. Могильным.

… До Плещеева озера мчать – нет ничего, но уж больно зло князь жеребца плетью охаживал, вот все остальные и отстали маленько. Хорошо, что еще сумерки не наступили – Константин и сам следы от колес хорошо видел. А у озера и совсем легко стало. Вон они, лошадки ее с возком, а вон и Вейка на земле распласталась неподвижно. Что случилось с девкой?

Подбежал быстро, повернул ее и глазам не поверил. Всего час назад, да какое там, полчаса не прошло, совершенно иная была девка – милая да пригожая. Теперь же вся растрепанная, а лицо так от рыданий опухнуть успело – мать родная не признала бы. Но вглядываться некогда. Его другое интересовало – куда Ростислава делась?

Вейка без слов, молча на озеро указала.

– Только что, – выдохнула почти беззвучно. – Вон, даже круги на воде еще не разошлись, – а во взгляде у нее шалая, почти безумная надежда читалась – неужто и впрямь успеют спасти?! Неужто не все еще потеряно?!

Тут и остальные подскочили вместе с Любимом. Что к чему, мужики сообразили мигом, разоблачились до портов, но в озеро шагнули, три шага сделали и остановились в нерешительности.

– Студена водица-то, – протянул один.

– Десять, нет, двадцать, сто гривен тому, кто достанет ее! – выпалил Константин.

Дружинники переглянулись. Сто гривен – это тебе не кот начихал. За них надо лет десять княжьей службе отдать, да еще в походы сходить при этом, долю не раз и не два в добыче получить, тогда только и наберется. Сто гривен – это конский табун в такое же количество голов. Сто гривен – это… Не додумав дальше, только булькнули разом и под водой скрылись.

Рядом только всхлипывающая Вейка осталась, Любим, которого князь в озеро не пустил, удержав близ себя, да еще двое.

Один из старых, ему и вдесятеро дай – все равно не полез бы. И так спину крутило – порой мочи не было терпеть. Да еще один из самых юных. Тот-то порывался, но старый не пустил, пояснив князю:

– Больно холодно, да и к ночи дело. Вылезут ребята, померзнут, а так мы для них костер запалим – хоть пообсохнут.

Константин только кивнул молча – делайте, что хотите.

Тем временем все восемь в холодной сентябрьской воде бултыхались, оживленно переговариваясь между собой и то и дело ныряя. Однако постепенно первоначальный азарт поиска под влиянием холода осеннего озера стал улетучиваться.

Вот уже первый из воды вылез. Весь дрожа от холода, к Константину подошел и, стуча зубами, повинился:

– Воля твоя, княже, а у меня сил нет. Еще чуток – и я сам утопну.

– И я боле не могу, – произнес, вылезая на берег, второй.

– Ее, поди, водяной прибрал давно, – проворчал третий.

Следом потянулись остальные. Последние двое продержались чуть дольше, но в конце концов сдались и они.

– И впрямь водяной утащил, – откашливаясь, произнес один из них.

– Княгиня, чай. Такие не каждый день в гости к нему забредают. Вот он и рад, – поддержал его другой.

Константин не отвечал, продолжая пристально вглядываться в темную воду, затем встал и тихо произнес:

– Тысячу гривен, – и на всякий случай – вдруг у кого со счетом плохо – тут же пояснил: – Десять раз по сто гривен.

Все переглянулись и, как по команде, молча повернувшись, пошлепали обратно.

«Все равно не найдут. Вон уже сколько времени прошло», – мелькнула тоскливая мысль.

«А ты сам водяного попроси», – раздался вдруг в ушах звонкий девчоночий голос.

Константин посмотрел на Вейку. Та молчала и, затаив дыхание, вглядывалась в озерную гладь.

– Вейка, – окликнул он девушку.

Та повернулась недовольно.

– Ты сейчас что-то сказала? – спросил удивленно, хотя понимал, что голос явно не ее.

– Не до разговоров мне, княже, – отрезала она почти сердито, но потом, вспомнив что-то, подошла к Константину и протянула перстень с крупным синим сапфиром.

– Она тебе передать просила.

– А сказала что при этом?

Вейка отрицательно мотнула головой:

– Сказала, ты сам все поймешь.

Константин повертел его в руках, попробовал разглядеть, что там написано мелкой славянской вязью по внутреннему ободку, но света костра для этого было слишком мало.

С тяжким вздохом он надел его на палец, и в этот самый миг в его ушах вновь раздался звонкий девчоночий голос. Вот только на этот раз в нем уже явственно звучали легкие нотки раздражения: «Ну что, налюбовался? А теперь к водяному беги, да скорее, а то не успеешь».

– Ты что-нибудь слыхал? – обратился он к Любиму.

– Тишина кругом, – пожал тот плечами. – Только… – он, не договорив, изумленно уставился на Константина.

«Ну и бестолочь ты, а еще князь, – проворчал голос. – И вслух не ори – я и так хорошо слышу. Вон у Любима своего спроси, коли мне веры нет».

Константин в свою очередь уставился на дружинника.

– Берегиня, – выдохнул тот еле слышно.

«А как вызывать-то его?» – переспросил Константин недоверчиво, но вслух ничего не говоря.

«Как, как, – передразнил его голос. – Палочку найди какую-нибудь да по воде ею похлопай – он и появится. Только отойди подальше, саженей за пятьдесят, чтоб не видал никто».

«А потом что делать?» – не понял князь.

«Потом попроси отдать то, что он взял».

«Как попросить?»

«Вот раскакался тут. Словами, конечно, – досадливо произнес голос и тут же, опережая следующий вопрос князя, добавил: – А какими именно – я не знаю. Ты, главное, понастойчивее, и чтобы от души они шли. Он враз почует, если соврешь. Понял?»

Честно признаться, Константин ничего не понял. Точнее, что делать – тут-то как раз все ему толково разъяснили, а вот выйдет ли из этого что-то путное – вопрос спорный.

С другой стороны, можно попытаться и этот способ испробовать. Благо в случае неудачи Константин совершенно ничего не терял. Да если надо, он бы черту в ножки поклонился – только бы Ростиславу спасти.

Какую-то кривую загогулину удалось отыскать почти сразу. Оглянувшись на трясущихся от холода дружинников и ошалевшего Любима, крикнул, чтобы за ним никто не шел, пока сам не позовет.

Отбежав метров на сто в сторону, он с силой принялся лупить палкой по озерной глади, поначалу сидя на корточках у самой кромки воды, затем зайдя в нее по щиколотку, а потом и еще дальше, так что она уже стала перехлестываться за отворот сапога.

Ситуация складывалась щекотливая, поскольку промерзшие насквозь бедолаги, позабыв про свою трясучку, удивленно прислушивались, какого рожна их князь вдруг принялся деревяшкой по воде барабанить. Менять же позицию поздно, да и ни к чему. Чтобы его перестали видеть и слышать, нужно было удалиться по меньшей мере еще на полкилометра. Хорошо хоть, что умница Любим удерживал всех у костра, запрещая пойти взглянуть хоть краешком глаза.

– Ну и хрен с ними, – в сердцах буркнул князь, продолжая со всей силой охаживать воду палкой. – Пусть слушают.

Голос тоже молчал, не желая мешать процессу.

Когда появился водяной – Константин не заметил. Да и трудно было распознать водяного в обычной травяной кочке, лениво дрейфующей мимо него.

– А ты упрямый, – одобрительно булькнул чей-то голос почти у самых его ног.

Константин от неожиданности вздрогнул, когда одновременно с этим кто-то невидимый, но очень сильный, легонько обхватив его ноги, с силой дернул за них, да так, что князь сел, а если откровенно – плюхнулся самым жалким образом в стылую сентябрьскую воду. Выронив при этом падении свою палку, он инстинктивно потянулся за нею, но булькающий голос отсоветовал:

– Она тебе уже ни к чему. Чай, свое дело сделала. А ты сказывай, почто звал.

– Девушка у тебя одна есть, хорошая, сгоряча к тебе в воду залезла, не подумавши, – начал было Константин, но голос тут же обиженно перебил князя:

– Они у меня все хорошие. Не веришь, так пойдем, покажу. – И вновь кто-то ухватил его за ноги и легонько потянул в глубину.

– Верю я тебе, верю, – отчаянно завопил Константин, что есть силы упираясь руками и чувствуя, что все равно соскальзывает все глубже и глубже.

– Ну ладно. Раз веришь – показывать не буду, – несколько разочарованно произнес голос и неожиданно похвалил: – А ты смелый. Боишься, а из воды не идешь. Стало быть, над страхом своим хозяин будешь.

– Княже! Ты там живой или как? – крикнул кто-то из дружинников, не вытерпев, и тут же его поддержал второй, видно, почуяв неладное:

– Вода-то холодна больно. Не застудился бы часом. Али помочь надобно вылезти?

– Сам знаю, что холодна, – сердито проворчал Константин и громко ответил: – Сидите, где сидели. Я мигом.

– Так ты из каковских князей будешь? – лениво осведомилась травяная кочка.

– А из тех… кто с Хладом воевал и его одолел, – нашелся подходящий ответ.

– Вона как, – булькнул растерянно голос. – Не иначе как сам князь Константин в гости пожаловал. А я-то, старый дурак, все думаю, откель же мне твоя речь знакома. Ты уж звиняй, княже, что не признал сразу, – повинилась травяная кочка и тут же пожаловалась, оправдываясь: – Видеть я что-то плохо стал, особливо ежели к ночи. Токмо на ощупь все, на ощупь.

И в подтверждение своих слов по княжеским ногам вновь что-то проползло-прошелестело.

– А с чем пожаловал-то? – полюбопытствовал голос из кочки.

– С просьбой, – отрывисто бросил Константин. – Выполнишь?

– Кому иному сразу бы отказал, – заметил голос. – А над твоей подумаю. Только чтоб легкая была, – попросил он, тут же поясняя: – Чтобы и мне, старому, силу последнюю не тратить, и тебе угодить.

– Да у тебя силищи еще немерено осталось, – искренне воскликнул Константин.

– Буль, буль, буль, – раздалось из воды, и все пространство вокруг кочки мгновенно покрылось пузырями. – Это я так смеюсь, – пояснил довольный голос. – Оно, конечно, знаю, что брешешь, а все равно приятно. Ты продолжай в том же духе и считай, что просьбу твою я выполню.

– Тогда верни мне девушку, которая недавно здесь утопла, – выпалил Константин. – Люблю я ее.

Из воды раздалось озадаченное бульканье.

– Это такую красивую, – уточнил наконец голос.

– Ее самую, – радостно подтвердил Константин.

– Так она же сама буль-буль-буль ко мне захотела. Не отбивалась, не брыкалась, даже, буль-буль, подсобить пыталась.

– Не подумавши она, сгоряча, – пояснил Константин.

– Ну, это я уже слышал, – откликнулась кочка. – Но давай разберемся во всем по порядку. Ты сказал, что…

– Потом разбираться будем, – завопил Константин. – Все потом, а то поздно будет, – и тут неожиданная мысль промелькнула у него в голове. – Погоди, погоди. А ты мне, часом, не зубы заговариваешь, чтобы и впрямь уже поздно стало?!

– Да за кого ты меня принимаешь?! – возмущенно запузырилась вода вокруг кочки. – Ты вообще кем меня считаешь?! Я тебе что – колдун какой, чтоб зубы твои заговорами лечить?! Я честный водяной! Вот ежели у тебя, скажем, водянка была бы, или, к примеру…

– Точно! Резину тянешь! – твердо констатировал князь.

– Чего я тяну? – недоуменно булькнул голос.

– Потом поясню. Ты девушку мне отдай.

– Такая красивая, – сожалеюще вздохнул голос. – К тому же княгиня. Я сколько живу, а княгинь у меня отродясь не бывало. Даже обидно как-то. И все вы, люди, вот так, – перешла кочка к обобщенным выводам. – Когда что-то нужно, так сразу на поклон бежите – верни, мол, дедушка водяной. А вот чтобы просто, от души, в гости заглянуть – этого от вас не дождешься.

– А хочешь, я тебе песенку спою? – вдруг осенило Константина. – Твою песенку. Ну, ее один водяной сочинил про себя, – и уточнил сразу: – Но она и для тебя тоже хорошо подходит.

– В самом деле? – уточнила удивленно кочка.

– Да чтоб мне навсегда к тебе в гости попасть, если я вру.

– А не боишься? – булькнул предостерегающе голос. – Ты ведь не гляди, что я озерный. Мне слова твои передать всем другим легко будет. И уже никто не вступится, так что тебе не реки – тебе колодца хватит.

– Не боюсь ни чуточки, потому что не вру, – заверил Константин. – Только, чур, вначале Ростиславу отдай. А песню завтра тебе спою.

– Ну, ладно, – примирительно бултыхнулась вода вокруг кочки. – Сейчас ее тебе доставят прямо в руки. Уж очень мне песню охота послушать. Но впредь гляди, княже, – предостерег водяной, – ежели нужда в чем будет, просто так получить не надейся.

– Понятно. У вас все строго. Деловой подход, – вздохнул Константин обреченно. – Капиталистические отношения на дне великого русского озера Плещеева. Процветающий бизнес по вылавливанию молодых княгинь и прочих славянок.

– Чего?! – запузырилась вода возле кочки.

– Я говорю, что все понял! – гаркнул Константин. – Ты – мне, я – тебе. Без подарков в воду ни ногой, ни рукой. Да и с подарками тоже… с опаской, – добавил он, подумав.

– А-а, – с облегчением булькнул водяной. – Вот теперь вижу, что ты все понял. А то что-то буровишь там несуразное. Аж напужал. Я-то думал, что уже и слуха стал лишаться. Оно, знаешь ли, когда постоянно вода в ушах, то очень вредно для здоровья. Ага, ну вот и твоя княгиня, – булькнул удовлетворенно водяной. – Тогда я поплыл. Прощевай, князюшко. Завтра свидимся, – уточнила кочка и начала стремительно удаляться от берега.

– Эгей, а где девушка-то? – возмущенно заорал ей вдогон Константин, вскакивая на ноги, и в тот же миг увидел почти рядом с собой белое неподвижное пятно женской рубахи, хорошо различимое на темном фоне озерной воды.

Следующие полчаса ушли на то, чтобы попытаться вернуть Ростиславу к жизни. Трижды бывалые дружинники пытались объяснить своему князю, что померла она, что поздно, уж больно много времени прошло, но всякий раз, напоровшись на его бешеный взгляд, испуганно замолкали, осекшись на полуслове.

Спустя полчаса утопленница закашлялась и слегка открыла глаза. Дружинники стояли как вкопанные, боясь пошевелиться. Не бывало такого, чтобы через столь продолжительный срок пребывания под водой человека потом удавалось вернуть к жизни. Четверти часа вполне хватало, чтобы упокоилась душа христианская навеки. Нет, случалось, конечно, иной раз, что и откачивали, уж больно живуч оказывался человек, но ведь четверть часа, а тут-то вдвое больше времени княгиня под водой пробыла. Пробыла и… ожила.

«Нет, братцы, вы как хотите, но не иначе как тут что-то тайное замешано», – явно скользило во взглядах воинов.

Вслух об этом пока никто не заикался, даже намеком малым, но перепуганные лица красноречиво говорили сами за себя.

– Зачем? – прошептала княгиня и тут же вновь потеряла сознание.

– Зачем-зачем… надо! – пыхтел Константин, помогая дружинникам перенести ее свинцовое безжизненное тело к костру.

– Ох, и тяжела баба, – вытер пот со лба один из воев, когда княгиню донесли до огня. – А на вид и не скажешь. Вроде вовсе и не толста будет. Ну да нет худа без добра, зато согрелись малость, – констатировал он благодушно.

Другой, все это время с опаской косившийся на князя, улучив момент, вполголоса спросил у Константина, когда тот отошел к лошади, чтобы достать сменное белье:

– И как токмо тебе, княже, удалось ее найти? Не иначе как с водяным сумел договориться. – И, не дожидаясь ответа, присвистнул удивленно: – Ну, дела…

Вовремя вспомнив мудрые слова отца Николая, Константин веско произнес:

– Все в этом мире от бога, и каждую тварь на этой земле создал господь. И кто уж там чистый, а кто нечистый – не нам с тобой судить, а вседержителю. Иной человек, хоть и крест на груди имеет, а порою такое вытворяет, что похуже черта будет, – и посоветовал: – Ты Гремислава-то вспомни.

– Ну да, ну да, – покладисто пробормотал дружинник, но чувствовалось, что слова князя его не убедили.

– Кажись, совсем в себя приходит, – раздался в это время радостный голос Вейки, и Константин, так и не успев переодеться, поспешил обратно к костру.

Едва придя в себя, Ростислава вновь спросила, глядя в упор на склонившегося над нею князя:

– Зачем?

– Потом поговорим. Сейчас не время. Ты поспи лучше, а то умаялась, поди, – мягко ответил Константин и ласково коснулся пальцами ее лба.

Княгиня будто только и ждала этого прикосновения. Глаза ее тут же послушно закрылись, и она покорно уснула.

– Дивись, как у князя нашего ловко получается, – оторопело зашептал тот, кто спрашивал у Константина про нечисть.

– Замолчь, а то услышит, – так же тихо и испуганно огрызнулся в ответ другой.

Чтобы лишний раз не тормошить княгиню, Константин распорядился шатер ее здесь же, у озера поставить. Ловкие вои сумели полотнище прямо над княгиней натянуть. Оставалось только чуть сдвинуть ее вбок, на воилочную кошму, да укрыть потеплее. Вейка неразлучная тут же в ногах улеглась.