Текст книги "Крест и посох"

Автор книги: Валерий Елманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Спал он долго, почти сутки, и даже когда волхв вливал ему в рот, бережно приподняв голову, свой настой, Константин глотал, почти не просыпаясь, машинально, продолжая пребывать в тесных тенетах своих радужных сновидений. Лишь пару раз он за все это время приоткрыл глаза и вяло удивился, увидев возле старика какого-то невысокого мальчугана лет десяти, не более, а рядом с ним маленького щенка.

Зато когда, наконец, он пришел в себя, то все его тело, включая даже саму раненую руку, уже не было чужим, враждебно откликающимся на малейшее движение пронзительной болью.

Он попробовал приподняться, медленно опираясь на здоровую правую руку, и это получилось. Однако едва он встал на ноги, как из-за высокого кряжистого дуба, росшего метрах в десяти от места отдыха Константина, появился нахмуренный волхв.

– Рановато поднялся, княже. Тебе еще денька три, не менее, лежать надобно, – проворчал он рассерженно, на что Константин ответил лишь смущенной извиняющейся улыбкой.

– Благодарствую, дедушка, за постель мягкую...

Он окинул взором свое ложе, состряпанное из травы и мха и покрытое сверху рубахами верных дружинников. Тут же с удовлетворением отметил про себя, что ни мальчишка, ни щенок не были галлюцинацией или плодом воспаленного воображения. Вон они оба, затаились за дубом, осторожно выглядывая из-за него.

– За лечение славное, за заботу, за участие, – продолжил он, улыбаясь. – Однако надо мне ехать.

– Ежели теперь поедешь, – предупредил волхв, – рана вскрыться может. Тогда вой твои сызнова тебя ко мне приведут, – и поинтересовался: – И кому от того лучше будет? Лучше бы еще пару дней здесь побыл. Я за то время успел бы и баклажку с настоем приготовить. Ведь время нужно, чтобы травы подсобрать. Мой Липко на что шустер, ан и тот притомился.

– Внук, что ли, твой? – осторожно поинтересовался Константин.

– Вроде того, – усмехнулся старик, но пояснять подробнее не стал, лишь указал князю на его мягкую травяную ложницу, продолжавшую бережно сохранять отпечаток тела, и пояснил: – Чем меньше возиться будешь да на ноги вскакивать, тем сильнее настои мои телу твоему подсобить смогут.

Константин хотел было возразить, объяснить старику, что нельзя ему тут долго быть, да и опасно это для всех них, включая самого волхва, но тут неожиданно ноги его стали подкашиваться, и не упал он лишь потому, что в самый последний момент на удивление твердая рука волхва успела поддержать его и непринужденно перевести раненого в лежачее положение.

Голова у Константина вновь закружилась, все поплыло перед глазами, и последним, кого он увидел, был щенок, ласково лижущий ему пальцы больной руки. Забвение вновь нахлынуло на него и уволокло в шумные мутные воды. Правда, на сей раз оно было недолгим, потому что, очнувшись, он заметил, что солнце, слегка подмаргивавшее Константину сквозь густую зелень дубовых листьев, сместилось всего на два пальца в сторону и теперь нежным теплом лучей скользило по его правой щеке.

Впрочем, на сей раз Константин уже не пытался вскакивать на ноги, а послушно оставался лежать, старательно глотая огненно-горячее варево, которым его вновь поил старик. Лекарю, казалось, сон был вовсе не нужен. Во всяком случае, когда бы князь ни просыпался, он все время видел волхва бодрствующим – то возле себя с дымящимся котелком в руках, то близ костра, что-то усердно помешивающего в том же котелке, а то задумчиво сидящего с потупленной головой и о чем-то напряженно размышляющего. Зато ни мальчика, ни щенка он больше уже так и не увидал.

Лишь на четвертый день волхв разрешил ему собираться в путь-дорогу. Перед тем как Константин забрался на коня, старик надел ему на шею какую-то небольшую деревянную статуэтку на кожаном шнурке, вырезанную грубо, без проработки деталей, и сказал загадочно:

– Едешь в один град – приедешь в другой. Мыслишь, что делать надо, ан уже все обмыслено. Тело я твое излечил, а душу другой волхв укрепит. Бездна пред тобой, тьма позади тебя. Назад шагнешь – живот потеряешь, вперед шаг сделаешь – души лишишься. Темны твои руны, страшно они ложатся и сами боятся правду до конца говорить. Лишь Перуну ведомо, какой тяжкий рок тебя ожидает, но и он молчит, пребывая в сомнении.

Затем он провел рукой по груди Константина, медленно скользя узловатыми старческими пальцами по нарядной вышивке на вороте белой рубахи, и добавил участливо:

– Крепись, князь. Пришел твой час испытаний. В чем он, то я не ведаю, ибо молчат боги. Одно лишь скажу – тяжек будет твой путь.

Тут он нащупал под рубахой амулет, легонько прижал его пальцами к телу князя и наказал:

– Не снимай даже на ночь. Пока он с тобой, то и Перун с тобой.

Хлопнув коня по крупу, он хотел было еще что-то сказать, но затем передумал и лишь взмахнул рукой, очерчивая ею в воздухе какую-то странную геометрическую фигуру, полную завитушек и углов.

Проехавшие чуть вперед дружинники с немалой опаской взирали на все происходящее, а трусоватый Афонька несколько раз даже перекрестился, шепча «Отче наш» в надежде, что молитва сможет уберечь его от колдовских чар волхва.

– Спасибо за все, дедушка, – поблагодарил учтиво на прощание Константин и, чуть помедлив, добавил: – Коли нужда какая возникнет, приходи ко мне.

– Ты вначале себе помоги, княже, – отвечал волхв. – А уж тогда и дальше речь вести будем.

Константин не нашел достойного ответа и, помахав рукой гостеприимному обитателю дубравы, пришпорил коня, догоняя своих спутников.

Все окружающее, казалось, застыло в послеполуденной дреме, изнемогая под палящими лучами солнца, и даже легкий ветерок, совсем не приносящий прохлады, еле шевелящий листву деревьев, окончательно утих, разморенный августовской жарой.

– Теперь на Ожск путь держим? – кратко осведомился Епифан.

Константин лишь кивнул в ответ – разговаривать совсем не хотелось, и некоторое время они продолжали ехать молча. Мысли у князя были направлены в одну сторону: «Если удастся добраться до города, то что делать дальше? Организовывать оборону? Не с кем. Покориться этому монстру, своему брату? Благодарю, но роль мученика не устраивает, да и людей жалко. Войти с ним в союз хотя бы временно? Ни за что. Просто нет, даже не подыскивая никаких аргументов. Тогда что?»

Однако, посмотрев вперед, он понял, что время размышлений закончилось. На небольшой холм, который находился у них на пути, с другой его стороны, из низинки, уже поднялась изрядная группа всадников.

Тем же, кто досель не веровал в бесовскую силу князя Константине, тако реку – руцею праведною поражен бысть оный богоотступник и руды черной диавольской немало вытекло из жил оного князя, одначе сатана не оставиша слугу своего заботами, послаша ему жреца своего именем Всевед, и излечиша оный князя богоотступного, ибо восхотеша того сам диавол.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

Но кто-то из слуг нечестивца Глеба поднял длань мерзкую на светлого князя, и руда алая из раны тяжкой полилася. Но ниспослаша Вседержитель, узрев мучения Константиновы, слугу своего, старца именем Всевед, и тот, с именем Божиим на устах, излечиша князя в одночасье, ибо того пожелаша Господь.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

Как раз тогда впервые в летописях упоминается имя волхва или отшельника Всеведа и говорится о его первой встрече с князем Константином. Навряд ли положение дел с княжескими ранами было так трагично, но нет сомнений, что Всевед, благодаря своему знанию трав, изрядно облегчил страдания Константина, слегка ускорив как процесс заживления, так и выздоровления.

Вообще же вокруг этого имени во многих русских летописях накручено необычайное множество различного рода легенд, включая предания о так называемом посохе Перуна, который якобы мог, как излечивать, так и убивать, в зависимости от того, хороший перед ним человек или плохой.

Однако в серьезном историческом труде, думается, было бы неверным отвлекать читателей, перенося их внимание от фактов и событий, действительно имеющих место, на средневековые выдумки и сказки, как бы они ни были красивы.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 106. СПб., 1830.

Глава 9
Пленение

Единственное, что хороший человек должен делать, – это быть справедливым. Жертва же своими силами, своею жизнью, своим счастьем есть всегда печальная и исключительная необходимость.

Л. Рескин.

Посмотрев по сторонам, Константин сразу понял, что ситуация складывается критическая. Краткая визуальная рекогносцировка местности к оптимизму тоже не располагала. Справа, буквально в ста метрах, виднелся овраг, причем достаточно глубокий. Попытаться его форсировать? Так пока лошади будут спускаться и подниматься по крутым склонам, те люди, что на холме, успеют несколько раз подскакать вплотную и расстрелять их в упор из луков.

Слева – низина с поблескивающей вдали озерной гладью, но до нее еще надо добраться, а судя по берегу, обильно поросшему камышом, кони увязнут в болотистой почве, не успев дойти до чистой воды. К тому же и озерцо-то само по себе маленькое, метров пятьсот в длину и вполовину меньше в ширину.

Назад дорога была открыта, но до заветной дубравы скакать и скакать, так что оставалось лишь два варианта. Первый – попытаться договориться, второй – идти напролом, однако от мысли прорываться с боем Константин отказался сразу же.

Отряд перед ними был небольшой, человек с полсотни, но для пятерых, из которых двое подранены, их вполне хватало, так что самым разумным было вступить в переговоры. Впрочем, командовавший им усатый воин, поджарый и уже в годах, был настроен миролюбиво. Он властно поднял руку, призывая своих бойцов не горячиться, на глазах у настороженных спутников Константина демонстративно снял с себя перевязь с мечом, вынул из правого голенища нож и все это передал одному из своих воинов. Затем он легонько толкнул сапогами в бока коню и, не торопясь, направился к небольшой группе, разыскиваемой вот уже четвертый день чуть ли не всей дружиной Глеба, разбитой на полусотни и разосланной по всем направлениям.

Константин еще ощущал слабость – все-таки немало крови вытекло, пока ее не успел остановить волхв, но чувствовал себя достаточно бодро благодаря многочисленным отварам, которыми чародей усиленно пичкал князя. Бутыль с одним из них и сейчас была пристегнута к его поясу.

Что и говорить, встреча с этим отрядом явно не входила в Константиновы планы, но драться с таким количеством воинов было явным безумием. Оставались переговоры и капитуляция, причем, скорее всего, безоговорочная, как у немцев весной сорок пятого. Существовала надежда, что удастся выторговать хоть какие-то поблажки для своих спутников. В идеале можно было просто договориться, чтобы их всех отпустили. Но с этой надеждой пришлось распрощаться. Сотник имел строгий наказ пленить всех, кто сопровождает Константина.

– Людей своих терять не хотелось бы, – пояснил он, поглаживая длинную багровую полоску шрама, тянувшегося от уголка левого глаза аж до подбородка, но, как ни странно, совершенно не портившего благородства и мужественной красоты немолодого лица бывалого вояки. Угольно-черные глаза его смотрели на Константина с неприязнью и каким-то затаенным презрением. Даже в речи его сквозила легкая тень сдержанной враждебности:

– Вои у тебя добрые, спору нет. Афоньку да Изибора в деле видать доводилось, особливо под Пронском. О Гремиславе слыхивал, будто он и народился с мечом в руках, ну а Епифан твой и вовсе стрыем[27]27
  Стрый – дядя по отцу (ст.-слав.).


[Закрыть] моему двухродному братану[28]28
  Слово «братан» у древних славян означало «двоюродный брат», соответственно «двухродный братан» – троюродный брат.


[Закрыть] доводится. Было дело, и добрый медок вместе не раз попивали. Словом, попотеть, ежели что, придется.

Он чуть помолчал, сделав паузу, и затем продолжил, многозначительно оглянувшись на свой отряд:

– Только зря это. Ну, положат они пяток-другой, а дальше-то что? А так, глядишь, и зачтется им у Глеба, коли без пролития руды нам в руки отдадутся.

– Тебя же за мной прислали? – уточнил Константин.

– Это так, княже, – согласился сотник.

– Стало быть, мои вои тебе не нужны. Давай тогда так – я с вами сам поеду, и никто из людей моих меча из ножен не вынет, но ты за это всех их отпустишь.

– Невозможно, княже, – отрицательно покачал головой сотник. – Князь Глеб строго наказал, дабы не только князя Константина, но и всех, кто с ним вместе будет, хватать, вязать и в Рязань немедля везти.

– Скажешь, что я один был, – попытался найти выход Константин.

– Я-то скажу, – усмехнулся сотник и вновь многозначительно оглянулся на своих дружинников, застывших в нетерпеливом ожидании окончания переговоров.

– Ну что ж, – слабо усмехнулся Константин. – Раз так, то ничего не попишешь. Плетью обуха не перешибешь. Поехали.

Сотник вздохнул с облегчением, повернулся к своим и вдруг на секунду застыл, пристально вглядываясь в дубраву, синеющую километрах в двух от них, из которой минут десять назад выехал князь. На краю дубравы одиноко белела крохотная человеческая фигурка.

Впервые за все время общения с Константином лицо сотника осветила легкая улыбка.

– Жив еще, стало быть, Всевед премудрый, – буркнул он себе в усы и уже веселее глянул на князя. – Поехали.

И далее они направились уже вместе. Сотник почти всю дорогу помалкивал, только изредка поглядывал на князя, собираясь что-то спросить, но в последний момент вместо вопроса только угрюмо подкашливал, будто першило в горле. Константин, подметив это, сам под конец не выдержал и обратился к нему, начав издалека:

– Как кличут-то тебя.

– Да на что оно тебе? – попытался уклониться тот от ответа.

– Хоть знать буду, кто пленил, – пояснил Константин.

– Невелика слава, – усмехнулся сотник, – десятеро меньших числом в полон взять. А звать меня Стояном.

– А может, отпустить повелишь? – влез в разговор Епифан, подъехав к сотнику с другой стороны, но держась почтительно, на одну конскую голову сзади дружинника. Мечи, луки, ножи и прочее у них всех уже забрали, оставив оружие только Константину, и потому сотник мог не опасаться внезапного нападения с целью задержать отряд и дать хотя бы минуту форы бегущему из плена князю.

– Чай, не чужой ты мне. И меды пивали вместе, и стрыем я довожусь, – добавил он для вескости.

– Пивали, – лениво и равнодушно согласился сотник. – Да мало ли с кем я их пивал. А стрыем ты не мне приходишься.

– Все ж таки сродственник, – не сдавался Епифан.

– Сродственник, – вновь не стал спорить сотник. – Двухродный плетень соседнему тыну. Все мы с одной дубравы, да разными топорами тесаны.

– А мы бы златом отдарились. Уж для такого дела, сам, поди, ведаешь, князь наш с ног до головы тебя осыпал бы.

– Глуп ты, Епифан, хоть и возле князя своего рядом ходишь. Сам ведаешь, что я роту князю Глебу давал и порушить ее мне совесть не велит. К тому же, – помолчав, веско добавил он, – рудою алою людишек безвинных это золото полито. То даже не Иудины сребреники будут, а Каиновы.

– Это как же? – поначалу не понял Епифан, но Константин, сразу сообразивший, какое страшное обвинение выдвинул против него этот немолодой воин, вздрогнув, тут же приказал стремянному отстать, желая поговорить подробнее и наедине.

– Стало быть, Каин я? – переспросил он Стояна.

– А то кто же? Чай, не чужими те князья были, что под Исады съехались. Братанами тебе доводились. А Изяслав с Глебом таки и вовсе самобраты[29]29
  Самобрат – родной брат (ст.-слав.).


[Закрыть]. Будь ты в моей воле, я бы тебя, княже... – он замешкался, и Константин пришел ему на помощь, предположив уверенно:

– Казнил бы прилюдно, нет? Или распял бы?

Сотник хмыкнул:

– Чести много. Ишь чего захотел, как Иисус Христос жизнь окончить. Это не по тебе.

– Тогда что же? – не отставал Константин.

– А как Господь Бог поступил бы. Жить оставил. Сдается мне, лучшей муки не выдумать – живи и вспоминай своих братьев Авелей. Я-то поначалу, когда услыхал о таком, не поверил...

– Так ты не был сам в Исадах? – перебил его Константин.

– В Рязани я оставался, – пояснил Стоян. – Там и услыхал весть страшную.

– От Глеба, поди? – прикусил губу Константин.

– От него, от князя нашего. Он у нас, конечно, тоже не медом намазан. Иной раз такое сотворит, что хоть беги. Однако до душегубства своих единокровных не додумался, как ты.

– А князю своему ты крепко веришь? – осведомился Константин. – Ведь он и солгать мог.

– Мог, – не стал возражать сотник. – Да я потом и тех, кто там был, поспрошал. Истинную правду на сей раз сказывал наш князь. К тому же я самолично Изяслава видел, како его на ладье в Колодках повезли в Пронск. Сказывали, твой боярин Куней его и порешил. – Он вдруг резко повернулся к князю: – Или вновь не так?

– Про Кунея – да, спорить не буду, – согласился Константин. – А про то, кто его самого порешил, не сказывали тебе?

– Так князь наш собственною дланью самолично зарубил гадюку.

– Да нет, не Глеб, – возразил Константин.

– Ну, может, и приврал чуток. Так ведь оно и не больно-то важно, кто именно суд правый свершил.

– Может, и не важно, – хмыкнул Константин. – А если это я сам был, тоже не важно?

Сотник вновь резко повернулся к нему. Какое-то время оба молчали, пристально вглядываясь друг в друга, затем, кашлянув, Стоян охрипшим голосом осведомился:

– Стало быть, как же? Выходит, одного ты пожалел? Или начал черное дело, да раскаялся? – и тут же успокоился от здравой логической мысли, пришедшей в голову, и уже обычным голосом иронично заметил: – Обеляешь себя? Только зачем?

Константин обернулся. Метров десять, не меньше, отделяло их от остальных всадников, и можно было идти на откровенный разговор.

– И правда, зачем мне перед тобой-то тень на плетень наводить, – согласился Константин. – Просто напраслину на меня князь твой возвел, и уж очень обидно стало. Я тебе больше поведаю, не Каина ты в Рязань везешь, а Авеля.

– Так ведь живой ты, – логично заметил сотник.

– Ну, будущего Авеля, – быстро поправился Константин. – А вот везешь-то как раз к Каину. На его руках руда братская застыла, не моих.

Сотник недоверчиво усмехнулся.

– Я понимаю, что ты мне не веришь, – продолжал Константин, нимало не смутившись от этой презрительной усмешки. – Но предлагаю проверить. Сейчас я тебе расскажу, что да как на самом деле было, а потом ты моих людей подзовешь по одному и расспросишь тихонько. А теперь слушай, – он чуть замялся, не зная с чего начать, но потом нашелся: – О том, что Глеб удумал, я случайно узнал, причем уже по дороге в Исады. Бояре мои с ним, это правда, в сговоре были, а дружина, знаешь, наверное, на мордву ушла. Будучи в опаске, порешил я следующее...

После подробного рассказа Константина о случившемся – только про гранаты он не стал говорить – сотник долго молчал, напряженно посапывая, затем искоса глянув на князя, испытывающе заметил:

– Дабы проверить, что не поклеп ты на князя Глеба возвел, вас бы свести[30]30
  Свести – устроить очную ставку (ст.-слав.).


[Закрыть] вместе.

– Я же сказал – людей моих опроси, коли мне самому веры нету, – напомнил Константин о своем предложении.

– Ну, это вы и сговориться могли, – не согласился Стоян.

– Могли, но только в главном, в сути, тогда остальное обязательно не сойдется, – возразил Константин. – К тому же не до того нам было. Я ведь тогда от погони Глебовой ушел и полумертвый в Дубраве валялся. Если бы не волхв, то и вовсе помер бы.

– Всевед? – удивился сотник. – Он что же, лечить тебя взялся?

– Как видишь, – улыбнулся Константин. – Иначе я бы с тобой не ехал. Хотя это не так уж и важно.

– Да нет, вот это как раз важно. – Изумление не сходило с лица старого воина. – А не дал ли он тебе чего с собой перед отъездом?

– Бутыль с настоем, – не стал скрывать Константин. – Сказал, чтобы я по утрам пил по два-три глотка.

– Ну да, ну да, для лечения, – охотно закивал Стоян и осторожно осведомился: – А боле ничего?

Константин немного помедлил, размышляя, стоит ли рассказывать, но, вспомнив, как сотник по-доброму улыбнулся, заметив стоящую вдалеке фигурку старика, решил ничего не скрывать:

– Еще вот это на грудь повесил и сказал, чтоб носил, не снимая.

Он извлек из-под рубахи небольшую деревянную фигурку, похожую на идола из числа тех, которые так любят показывать режиссеры в исторических фильмах. Вырезана она была несколько грубовато, однако можно было разглядеть и длинные усы, и другие черты лица неведомого божка.

Завидев ее, сотник даже присвистнул. Некоторое время он, ни слова не говоря, только бурчал себе под нос что-то невнятное. Затем пора напряженных раздумий сменилась робким вопросом, направленным даже не к князю, а скорее к самому себе:

– А может, ошибся старик? Чай, в годах уже немалых. По старости, по дряхлости, не разобравши толком, взял да нацепил кому ни попадя. Хотя чтоб Всевед, да вдруг ошибся... – Он вновь хмыкнул, не зная, как решить неразрешимое, и, наконец, поинтересовался у князя: – А долго ли он лечил тебя?

– Первый день и вовсе не отходил, – коротко ответил Константин, которого несколько озадачило такое странное поведение своего собеседника. – Точнее, всю ночь и весь день, – уточнил он. – Да и потом варил что-то все время.

– А посох его с ним был? Видел ли ты его?

– Так им он меня и лечил поначалу. Только странно как-то. К груди приставил и... – дальше рассказывать Константин не стал. Мало ли что кому в бреду померещиться может. Потому и оборвал он свою фразу на полуслове.

Изумлению сотника и вовсе не было предела. Он то покачивал головой, то тряс ею, то хмыкал недоверчиво, то принимался тереть свой шрам – словом, вел себя как человек, которому сообщили такое, чего не могло быть, но чему все-таки надо поверить, потому что имелись весомые доказательства этакого чуда.

Еще раз с видимым сожалением на лице он обернулся в сторону оставшейся далеко позади дубравы и протянул вполголоса:

– Дела-а.

Какое-то время они ехали молча. Наконец Стоян решился и спросил:

– А ведомо ли тебе, что означает эта вещица?

– Ну-у, – протянул Константин неуверенно. – Я так мыслю, что Перуна.

– Мыслит он, – передразнил его сотник, затем еще раз опасливо оглянулся на отряд, безмятежно скачущий на небольшом отдалении, и заговорщически извлек из-за пазухи аналогичную фигурку на точно таком же кожаном шнурке. Впрочем, имелись у них отличия: руки Константиновой фигурки были сложены на груди, будто в молитве, а у Стояновой опущены вниз и прижаты к бокам.

– Это знак тайного братства. Братства Перуновых детей. Потому и помстилось мне поначалу, будто Всевед маху дал, на братоубийцу знак этот нацепил. А когда ты про лечение посохом сказал, уразумел я, что никакой промашки здесь нет, – пояснил сотник, тут же убирая свой амулет назад, под рубаху. Константин незамедлительно последовал его примеру, поинтересовавшись:

– Одно тогда неясно. Разве туда, ну, в это Братство, вступают не по собственной воле? Ведь моего согласия никто не спрашивал.

– Смотря какой знак, – отозвался Стоян. – Заметил отличку от моего?

– Руки?..

– Точно. Я гляжу, око у тебя приметное, – похвалил его сотник. – Так вот, ежели они к груди прижаты, как на твоем, то ты еще не считаешься вступившим в Братство. Всевед такой знак на моей памяти только раз единый и давал. Означает он, что хоть сам носитель знака и не вступил еще в Братство наше, однако чист душой, светел мыслями и нуждается в помощи, которую ему любой, в Братство входящий, обязан оказать. После, когда нужда пропадет, Всевед этот знак с тебя снимет, а уж там тебе самому решать – вступать в наше Братство или нет. Обычно он другой знак дарует, но тот простой вовсе и больше на полено похож. И тут я уж сам решаю – помочь или как.

– А твой?..

– Мой гласит, что я уже в Братство вошел. Стало быть, ежели душа моя запачкается или злое что-либо учиню, то всего один день и проживу после этого. А может, и того менее. Словом, следующего восхода солнца мне уже увидеть не доведется.

– Ого, – покачал головой Константин. – А что с посохом?

– Это не простой посох был. Сила в нем великая сокрыта.

– Ну, еще бы, – не стал спорить Константин. – У меня на что раны тяжелые, а к утру уже рубцеваться начали.

– Тому и дивуюсь, – откликнулся сотник. – Будь ты вправду Каином, Всевед к тебе вовсе не притронулся бы.

– А я почти все время в беспамятстве лежал, – уклончиво заметил Константин.

– Неважно это. Всевед все едино учуял бы. А не он сам, так посох свое дело сделал бы.

– Это как? – не понял Константин.

– А так, – пояснил сотник. – Был человек и нет человека. Вмиг живота бы лишил. Сила в нем покрыта, от самого Перуна полученная. К тому ж приложил он его к тебе когда?

– В Перунов день, – ошарашенно ответил Константин. Надо же, оказывается, дед ему еще одну проверку на вшивость устраивал, а он-то думал, что это для лечения необходимо.

– Вот, – удовлетворенно заметил Стоян. – А в этот день у него сила и вовсе, страшно сказать, какая могучая. От тебя бы одни угольки остались в одночасье, ежели бы ты пусть и не сам задумал злодеяние на братьев своих, но хоть чуток поучаствовал в том.

– Но я все равно убивал в тот день, – возразил Константин. – Того же Кунея, к примеру, да и не только его.

– А вот это как раз не важно, – досадливо отмахнулся сотник. – Ежели за правое дело да в честном бою, Перун прощает. – Он криво усмехнулся. – Наши боги – это не Христос. Другую щеку подставлять не посоветуют... и правильно. За добро драться надо. Ударили по левой, а ты его в ответ, да так, чтоб не разогнулся. Оно по-нашему.

– Тут я согласен, – выразил солидарность в этом вопросе Константин и напомнил: – Вон уже Рязань показалась, а ты еще ни с кем из моих воев не поговорил.

– А для чего? – удивленно воззрился на него Стоян.

– Чтобы точно знать, правду я тебе рассказал или нет.

– Я и так знаю. Куда уж точнее, – отмахнулся сотник досадливо. – Ты мне лучше вот что скажи. Ежели отпущу я тебя сейчас, то ты до Ожска добраться... – не договорив, он тихо выругался, мрачно глядя налево.

А там показался и уже был хорошо виден довольно-таки крупный – не меньше сотни, а то и полторы – отряд, во весь опор скачущий им наперерез.

– Это вои Глебовы из-под Пронска возвращаются, – хмуро пояснил он Константину. – Не успеть тебе. Даже если я всех своих положу, все едино – не оторваться.

– Пусть будет, как будет, – согласился Константин. – Об одном прошу – людям моим по возможности участь облегчи. Они же не повинны ни в чем.

Стоян с уважением поглядел на князя.

– Тебе о себе ныне думать надо в первую голову, – заметил он все же.

– Обо мне князь Глеб позаботится, – невесело усмехнулся Константин. – А вот о них...

– О них тоже, – буркнул сотник. – У него в порубах места много. Там им и перина пуховая будет, и песни веселые, ежели Стожара попросят.

– Так гусляр жив? – встрепенулся Константин.

– Жив, – сумрачно подтвердил Стоян и уточнил: – Пока жив. – Впрочем, он тут же попытался приободрить князя: – Да ты не горюй. Перун нас в беде не оставит.

– Почему нас? – не понял Константин.

– А неужели ты думаешь, что я после слов твоих смогу князю свому как и прежде служить? – прищурил один глаз сотник, пытливо глядя на Константина.

– Оно, конечно, – протянул тот. – В порубе, как ты сам говоришь, у Глеба места много, и ты там вполне поместишься. Вот только пользы от этого никакой. Ты погоди пока. Да и о разговоре нашем помалкивай. Узнает Глеб – беды не миновать.

– Стало быть, Авеля собственноручно Каину привезти и при этом помалкивать, – уточнил сотник и ехидно заметил: – Ну да, конечно, помалкивать. О таком не говорят, и хвалиться тут нечем. Вот только не знаю, – заметил он чуть погодя. – Осина-то выдержит меня или как?

– Какая осина? – вновь не понял Константин.

– Ну а как же, – удивился Стоян. – Иуда же на осине повесился. С того времени она и трясется вся. Стало быть, мне прямая дорога к ней, родимой.

– Глеб меня не убьет, – твердо заметил Константин и тут же поправился: – Во всяком случае, не сразу.

– Это так, – подтвердил сотник. – И наказ у нас всех был такой – только живым. Да и людишек, кто с ним будет, с тобой то есть, – тут же пояснил он, – всех живыми брать. Потому я и сказал про пяток-другой, который мы потеряли бы, ежели бы до стычки дошло, – напомнил он про переговоры и улыбнулся. – А ежели бы не наказ такой, можно было бы и издали вмиг всех вас положить. Оно ведь не только Афонька Лучник по этой части горазд. У меня тоже с десяток таких отыщется, кто не хуже стрелу пустит. – И он оглянулся, окидывая почти любовным взглядом свой небольшой отряд.

– Ну вот, – пропустил мимо ушей его лирическое отступление Константин. – Стало быть, я ему нужен.

Стоян утвердительно кивнул, соглашаясь, но тут же поинтересовался:

– А зачем? Ты ж для него теперь самый опасный свидетель. Да и твои вои тоже.

– Зачем нужен – не ведаю. Но коли так, то он меня сразу не убьет, да и остальных тоже. Значит, твоя помощь мне и им еще понадобится. Если сумеешь – выручишь или хоть что-то сделаешь, ну а если нет, тогда не судьба.

– Будь по-твоему, княже, – согласно кивнул сотник. – Оно, конечно, загадывать наперед сейчас глупо. Но вот тебе мое слово – все, что только в силах моих будет, все для выручки твоей исполню.

– Спросят, о чем говорили мы с тобой, – торопливо заметил Константин, видя, что приближающийся отряд находится уже в какой-то сотне метров от них. – Скажи, что я оправдывался. Говорил, будто невиновен. Ну а ты мне, конечно, не поверил.

– Ишь ты, – Стоян вновь, на этот раз недовольно, мотнул головой. – Всю жизнь ни вот на полстолька никому не солгал, а тут придется душой кривить.

– Это святая ложь, – заметил Константин. – Во спасение людей. – И замолчал, угрюмо глядя на подъехавших и радостно скалящих зубы дружинников.

С этой минуты говорить им больше не пришлось. Плотное кольцо второго отряда тесно обступило их со всех сторон и бдительно сопровождало до самых городских ворот, где их – видать, гонца заранее послали с радостной вестью – встречал сам князь Глеб собственной персоной.

Широкая улыбка, причем искренняя, от всей души, не сходила с его смуглого скуластого лица все время, пока он распоряжался, кого из дружинников брата и в какой конкретно поруб поместить. Лишь покончив с последним из них, Епифаном, он обратился к Константину. Тот все это время продолжал молчать, внимательно разглядывая братоубийцу и ни на секунду не отрывая своего взгляда от его лица.

– Теперь и до тебя очередь дошла, братец мой единственный, – ласково пропел Глеб, и улыбка его стала еще шире и еще радостнее. – Тебя, как князю подобает, мы в своих покоях поместим. У меня, правда, там скудновато – не взыщи уж.

– Зато от души, – в тон ему подхватил Константин.

– Это точно. От самой что ни на есть. А ты, – он повернулся к Стояну, – после зайдешь, расскажешь, где да как вы его поймали, какие речи он вел, пока ехали. Да и награду заберешь за улов знатный. Уж я не поскуплюсь. – И он заговорщически подмигнул ему.