Текст книги "Подводные волки"

Автор книги: Валерий Рощин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Здесь шлюхи от своих обязанностей освобождены. По крайней мере, с тех пор, как экипаж U-3519 уснул, а подводники «Верены» изолированы для медицинского обследования, – не сдавался профессор. – Однако состояние двух стремительно ухудшается. И то же самое я могу сказать обо всех машинистах.

– Послушай, Карл, все это чистой воды совпадение… – начал было Циммерман, но в железную дверь отсека громко постучали.

– Войдите! – крикнул Нойманн.

– Прошу прощения, господа, – появился на пороге один из ассистентов. – Только что скончалась одна из женщин. Вторая находится в критическом состоянии.

Профессор откинулся на спинку стула и обвел коллег победным взглядом:

– Что теперь скажете?

Те потерянно молчали…

К концу 1945 года в страшных мучениях скончались все машинисты, помощник инженера-механика и сам инженер-механик «Верены». Еще раньше – в ноябре – испустила дух последняя из плененных американок. Умерли также двое постоянных обитателей «Потсдамской площади» – кок и матрос-электрик, отвечавший за работу электроподстанции. А из выживших хуже других выглядели матросы и унтер-офицеры, чьи спальные места располагались в том же четвертом кормовом отсеке.

К январю следующего года половина врачей разделяла версию профессора Нойманна о гибельном излучении изотопа урана с атомной массой 235.

– Забудьте об инфекции и вирусах. Мы имеем дело с сильнейшим излучением, которое не способна остановить даже металлическая оболочка контейнеров, – говорил Нойманн своим заместителям. – Более того, мы не можем знать, останавливает ли его прочный корпус субмарины. Поэтому запрещаю вам появляться рядом с «Вереной» и использовать в пищу продукты из запасов ее экипажа.

– Что с назначенным курсом новейших препаратов – стрептомицина и пенициллина?

– Отменить – у нас мало этих препаратов. Обследование подводников «Верены» закончить, а истинную причину заболевания хранить в строжайшей тайне.

– Какова официальная версия летальности?

– А кто-нибудь интересовался? – скривился профессор.

– Нет, но…

– Отравление. Пусть будет отравление вредными газами от дизеля или подгоревшей смазки – не имеет значения. Они слишком долго плавали, и данная причина не вызовет подозрений…

Люди из экипажа «Верены» чахли и уходили из жизни с угрожающей стабильностью.

– Как вы думаете, кто будет следующим? – спросил профессора кто-то из ассистентов.

– К середине 1946 года в живых не останется никого из обитателей четвертого жилого отсека, – не задумываясь, ответил тот.

– Почему вы так уверены?

– Неужели вы не понимаете?! – взорвался Нойманн. – Вначале умерли те, кто нес рабочие вахты в «Потсдамской площади» и отдыхал там же. Теперь настал черед тех, чьи рабочие места были в носовых отсеках подлодки, но спать они все равно возвращались в четвертый отсек. Ясно?

«Потсдамская площадь» соседствовала с дизельным отсеком, где хранился опасный груз. В результате произошло именно так, как прогнозировал профессор: к лету 1946 года один за другим скончались все обитатели кормового жилого отсека – унтер-офицеры и матросы, возвращавшиеся туда после вахт, дабы завалиться на свою койку и как следует отоспаться.

После этих событий уже никто из авторитетных врачей группы Нойманна не сомневался: причиной заболевания являются контейнеры с природным изотопом урана с атомной массой 235. Изотоп, по их мнению, представлял собой смертельную опасность для всякого живого организма, некоторое время находящегося в непосредственной близости.

– А что будет с остальными? – опять же интересовались ассистенты.

– Ничего с ними не случится!.. – отмахивался профессор.

Остальные чувствовали себя нормально, на тошноту и головную больше не жаловались, аппетит имели нормальный. К тому же свое будущее Нойманн связывал отнюдь не с подводниками «Верены» – ими он занимался из научного интереса, повинуясь желанию докопаться до причин неизвестной болезни. Основное же внимание бригада врачей и инженеров по его приказу уделяла обитателям капсул.

Состояние пятидесяти человек, заснувших в стальных герметичных капсулах, сохранялось стабильно удовлетворительным, что вселяло надежду на общий успех. Хотя, памятуя о частых неудачах в секретной лаборатории Дахау, радоваться профессор не спешил. Ведь в большинстве случаев смерть испытуемых наступала не во время сна, а на этапе пробуждения. Кое-какие белые пятна при выходе из гипобиоза еще имелись.

«Когда они улягутся в капсулы и заснут, у меня будет время поразмыслить и устранить последние шероховатости», – полагал он, вводя подчиненным корветтен-капитана Мора «препарат бессмертия».

Шероховатостями он в основном и занимался, проводя многие часы в «лазарете» или за письменным столом своего жилого отсека.

Для всех остальных, включая подводников «Верены», тянулись тяжелые однообразные будни в замкнутом пространстве, насквозь пропитанном запахами машинного масла, смолы и прелых морских водорослей…

Глава одиннадцатая

Российская Федерация,

архипелаг Земля Франца-Иосифа

Наше время

Рогачево. До начала известных перемен здесь был добротный военный аэродром – база гвардейского истребительного полка. В лихие девяностые полк перебросили на материк, где объединили с другой частью, а рогачевское аэродромное хозяйство, говоря цивилизованным языком, обанкротили бывшие тогда при власти мутанты.

Нас тепло встречало местное авиационное начальство. Расспросив о житие на материке, офицеры помогли перегрузить сумки со снаряжением под тент грузовой машины, усадили в «будку» и отправили в Белушью Губу.

Проскакав по неровной дороге и зацепив западный краешек поселка, мы въехали на территорию небольшого порта и остановились на длинном пирсе. У его оконечности покачивал мачтой скромный катерок, а встречать нас бежали два матроса и свора крупных мохнатых дворняг. Через несколько минут вся моя компания стояла вдоль фальшборта и любовалась пастельными красками северного лета.

Научное судно «Академик Челомей» поджидало на внешнем рейде – в паре миль от мыса Южный Гусиный нос. Катерок весело домчал мою группу до места встречи.

– Сколько идти до точки, Евгений? – поинтересовался Горчаков, поднимаясь по трапу.

– Пятьсот пятьдесят морских верст. Если наш круизный лайнер даст узлов пятнадцать, то тридцать пять часов скучного каютного бытия вам обеспечены.

– Хоть бы он дал поменьше – десять или пять.

– Это почему же?

– Давно хотел по-человечески отоспаться, – мечтательно проговорил генерал. – В столице вечно нервотрепка, сутолока, вечно какие-то срочные дела…

Вот мы уже и на месте. Прямо по курсу – «Остров стоячих херов», так между собой моряки, полярники и летчики величают Землю Франца-Иосифа. Здесь действительно встречаются торчащие вертикально вверх острые обломки скал. Разные по размеру и форме, но чем-то напоминающие то, о чем идет речь в шутливом названии.

Расталкивая шугу и мелкие льдины, «Челомей» осторожно вошел в пролив Кембридж. Погодка не баловала: солнца совсем не видно за плотными облаками, нижний слой которых проносился над самыми мачтами, крепкий западный ветерок, температура плюс шесть.

Справа по борту Земля Георга – самый крупный остров архипелага, испещренный бухтами, фьордами и почти полностью покрытый ледниками. Слева – Земля Александры. Судя по рассказам Горчакова, в одной из бухт этого неприветливого острова и находилась злополучная подскальная база.

«Да-а, нелегкую он нам придумал задачку, – оглядывал я бесконечные шхеры, мысочки и заливчики. – Все бы ничего, да уж больно холодновато решать задачи в здешних условиях. Тут не работа, а сплошной экстрим…»

В центре архипелага на острове Хейса, помимо действующей обсерватории имени Кренкеля, были еще и законсервированные метеостанции, полуразрушенные отдельные строения, оставшиеся от полярных экспедиций, или кресты, поставленные на могилах исследователей. По-настоящему обитаем только один остров – Земля Александры. В северо-восточной его части имелся приличный аэродром, гидрометеорологическая полярная станция «Нагурская» и одноименная база пограничной службы ФСБ России.

Я стоял у левого борта «Челомея». На дворе середина лета, а на плечах куртка, под ней свитер «а-ля геолог», на голове кепка. И все равно ледяной ветерок пробирал до костей.

– Кажется, прибыли, – неслышно подошел Горчаков.

– И где же ваша замечательная скала?

– Видишь правее большой ледник?

– Вижу.

– За ним глубокая бухта с обрывистой черной скалой.

– Это она?

– Да – бухта Нагурского. Судя по описанию капитан-лейтенанта Бабанова, база находится где-то здесь.

– Когда приступаем к работе?

– Не спеши. Необходимо действовать с максимальной осторожностью.

– Вы о минных заграждениях, описанных в немецкой лоции?

– О них. Разве это не повод быть предельно внимательными?

Тяжело нам, морякам, с сухопутным начальством…

– Видите ли, товарищ генерал, те, кто устанавливает якорные мины, преследуют другие цели.

– Какие же?

– Например, блокировать проход по фарватеру крупных кораблей или подводных лодок. А всякая мелочь, наподобие рыбацких или научных судов, будет преспокойно ходить над этими заграждениями. Не говоря уж о моих пловцах…

– Тем не менее опасность есть, – твердо стоит на своем Горчаков. – А посему вначале ребята с «Челомея» прощупают своей аппаратурой дно. Только после этого пойдете под воду вы.

В первой половине дня три смены отработали по сорок минут. Затем я объявил трехчасовой перерыв с тем, чтобы отогреться, пообедать и восстановить силы.

Пришли в себя, отдохнули и снова надели «сухие» гидрокомбинезоны. «Академик Челомей» сместился на пару кабельтовых ближе к берегу – именно столько мои ребята успели обследовать под водой за первые погружения.

Мы с Игорем Фурцевым пошли на глубину первыми.

Под килем исследовательского судна около пятидесяти метров – не мелководье, однако небольшие волны прорывались с пролива в бухту и «стаскивали» с берега муть с немногочисленным органическим мусором, существенно ограничивающим видимость. Плюс извечная проблема северных водоемов – плохая освещенность.

Мы с Фурцевым шарили фонарными лучами по дну. Оно здесь необычное. Глубина на середине бухты, по данным замеров ребят с «Челомея», – более трехсот метров. К северу и востоку дно резко ползет вверх, а к западной скале (там, где, по расчетам Горчакова, запрятана база) повышается плавно. Впрочем, близко к берегу судно не подходило – рассмотрев сползающий в море ледник, капитан решил не рисковать и приказал бросить якорь в полумиле от чернеющих скал. Для нашей работы боцманская команда спустила на воду шлюпку, после чего завертелся маховик обыденной работы…

– «Скат», я – «Ротонда», – в третий раз за десять минут звал Устюжанин. Уж больно холодна водичка, и друзья наверху беспокоятся.

– «Ротонда», я – «Скат». Все в норме, продолжаем обследование дна.

– Как самочувствие? Не пора заканчивать?

Я посмотрел на своего напарника – он поднял большой палец.

– Терпимо, – отвечаю командиру спуска. – Минут через восемь-десять пойдем домой.

– Понял. Ждем…

Над нами маячило днище шлюпки с парой матросов. Шлюпка медленно описывала виражи, постепенно смещаясь к западным скалам, – так мы условились для удобства работы. А еще пришлось подкорректировать порядок погружений: дабы не морозить понапрасну людей, я отказался от обязательного дежурства одной из пар на промежуточной глубине, получив в результате три полноценные смены и одну пару в резерве. А глубина здесь плевая – детский «лягушатник» в тренировочном бассейне.

Разглядывая илистое дно с обломками крупных каменных глыб, я продвигался к западной скале – главному объекту наших исследований, изредка по привычке поглядывая на экран навигационной панели…

Что ни говори, как ни не геройствуй, а мы здорово замерзли. «Еще минута, и уходим наверх, – решил про себя. – После нас поработают две смены, и на сегодня хватит. А завтра вплотную подойдем к скале…»

Внезапно мое внимание привлек крупный объект, появившийся на самом краю голубоватого экрана.

Я остановился, повернул панель и стал ждать повторного прохождения по кругу сканирующего луча гидролокатора… Есть! На дне в сотне метров от нас покоилось нечто очень большое, по размеру сравнимое с затонувшим судном среднего тоннажа.

Показав Игорю подводный объект на экране, я поинтересовался его самочувствием.

– Нормально, – ответил он. – Предлагаю прошвырнуться и посмотреть.

Мы тут же поменяли направление движения, и вскоре желтоватые фонарные лучи выхватили из мутной тьмы корпус затонувшей подводной лодки. Высоко вздернутый и похожий на корабельный нос, он постепенно вырастал, заслоняя и без того скудный дневной свет. Субмарина стояла с небольшим левым креном, корпус был изрядно покрыт илом.

Уж не тот ли это призрак, за которым Горчаков организовал охоту?

– «Ротонда», я – «Скат», – позвал я Георгия. – Мы нашли старую «хозяйку».

«Хозяйками» мы величаем подводные лодки всех типов и назначений.

– Понял вас, «Скат». Очень старую?

– Времен Второй мировой.

– Принадлежность определили?

– В процессе…

Решили пройтись вокруг находки и внимательно ее осмотреть.

Медленно проплыли вдоль заметно выраженных боковых утолщений в районе центральной части корпуса…

Пока мое воображение более склонялось к тому, что перед нами одна из знаменитых советских «Щук». Но… палубное орудие отсутствовало, зато в задней части бочкообразной рубки размещались аж две площадки для зенитных автоматов. Это характерные черты немецких подлодок самой распространенной и надежной «седьмой» серии – знаменитой «рабочей лошадки» Кригсмарине.

Завершая осмотр, мы заметили в носовой части легкого корпуса большую рваную пробоину. Не иначе, ткнулась в свою же немецкую мину…

– На выход, Игорь, – скомандовал я напарнику, намереваясь по дороге взглянуть на бортовой номер субмарины.

Подошли к боковой поверхности «бочки» высотой в два человеческих роста. Расчистив перчаткой металл, я увидел полосы светлой краски, насквозь изъеденные пятнами ржавчины. Одна буква, вторая, третья…

Странно. Обычный буквенно-цифровой индекс на рубке отсутствовал, а вместо него красовалось женское имя «Верена», выведенное готическим шрифтом.

Находка перечеркнула наши планы. Оказавшись в шлюпке, я отменил дальнейшие погружения и приказал боцману править к судну – следовало посоветоваться с Горчаковым.

– «Верена», говоришь? – пускал тот клубы дыма, пока мы скидывали снаряжение и снимали комбинезоны. – На глубине сорок пять метров?

– «Верена». – Мои зубы отбивали мелкую дробь. – Кажется, женское имя.

– Считаешь, она напоролась на мину?

– Для артиллерийского снаряда пробоина великовата, для торпеды – мала. А для мины – в самый раз.

– Значит, как и в случае с норвежским траулером. Что-то многовато получается мин…

– Их в северных морях тысячи, в основном немецкие, – накидывая на себя теплую куртку, заметил я. – Просто здешняя сработала много лет назад, а возле острова Медвежий – недавно.

– Кстати, что скажешь о времени гибели этой подлодки?

– Судя по слою ила, лежит не менее тридцати лет. Или дольше. Предлагаю завтра в первой половине дня детально обследовать ее тремя сменными парами, а после обеда заняться поиском входа в базу.

– Ага! Теперь поверил в наличие базы? – стрельнул в меня хитрым взглядом прищуренных глаз Горчаков.

– Скорее да, чем нет, – кивнул я.

– Позволь полюбопытствовать: и что же тебя убедило?

– Субмарина лежит носом к западным скалам. Если она не выскользнула из подводного грота, то очень сложно представить маневр, который выполнял ее командир перед гибелью. Я ведь прилично походил на подлодках и знаю, с какой предосторожностью подводники ходят в узкостях и проливах. А тут…

– Ладно, зови своих ребят – пойдем греться чайком, – обнял меня довольный генерал.

Мы оставили на палубе возле «снаряги» дежурного и ввалились в теплую надстройку…

Вечером Горчаков связывался с коллегами, имеющими доступ к военным архивам. Описав с моих слов найденную субмарину, он попросил выяснить ее происхождение, боевой путь и обстоятельства гибели.

Утром пришел ответ: «В архивных материалах, касающихся подводных сил Кригсмарине, подводная лодка VII серии с названием «Верена» не значится. Возможно, данный корабль ранее имел стандартный буквенно-цифровой индекс или сошел со стапелей несколько позже, чем составлены имеющиеся в нашем распоряжении документы…»

– Вот так, Женя, – стоял над душой босс, пока товарищи обряжали меня и Фурцева в комбинезоны. – Придется тебе самому потрудиться над установлением истины.

– Придется, – проворчал я, – но только в том случае, если удастся попасть внутрь.

– Знаешь, ты особо там не рискуй. В конце концов, мы пришли сюда не из-за этой подлодки.

– Понимаю…

Шлюпка подбиралась к тому месту, где мы отыскали лодку. Наконец, в последний раз проверив «снарягу», мы с Игорем ушли под воду.

Для начала проверили люк на рубочной площадке. Люк задраен и «зарос» илом, поэтому пошли вниз – к пробоине…

Вот она, дорогая. Дыра в относительно тонком металле легкого корпуса была огромной – в человеческий рост. Рваные края загнуты внутрь, что говорило о внешнем взрыве, а не о внутреннем. Прочный корпус, конечно же, был поврежден меньше – в нем всего лишь большая вмятина с метровой вертикальной трещиной. Осторожно просунув руку, я ощупал разлом…

Толщина металла около двадцати миллиметров, а максимальная ширина трещины – сантиметров тридцать. Надо же! Взрыв мины оказался не таким уж и разрушительным для корпуса, однако для гибели корабля его хватило с избытком.

Что ж, попасть внутрь погибшей подлодки не удалось, а дыхательной смеси в баллонах достаточно, да и замерзнуть не успели.

– «Ротонда», я – «Скат».

– Да, «Скат», «Ротонда» на связи.

– «Хозяйка» не пускает. Идем к скале.

– Удачи…

Под скалой видимость ухудшается до десяти метров – волны невысоки, но все же стаскивают с берега мусор, к тому же поверхность бухты кое-где покрыта огрызками рыхлого льда. Это не добавляет морской воде света и прозрачности. Глубина здесь в районе тридцати метров, и мы буквально ползли по дну в поисках входа в таинственную пещеру…

Через полчаса поисков холод начал давать о себе знать. Все чаще посматривал я на напарника – как он?

Терпеливому Игорю мужества не занимать.

– Нормально, – всякий раз показывал он большой палец.

Я его понимал: жаль прекращать поиски, не израсходовав и половины дыхательной смеси.

«Еще пять минут», – решил я закончить осмотр непонятной кучи крупных обломков базальта. Склон этой кучи постепенно повышался и уходил куда-то вправо – за пределы видимости. Слой ила на обломках небольшой, стало быть, возраст данного образования невелик.

«Откуда здесь глыбы? – изучая нагромождение камня, я постепенно смещался к вершине склона. – Их тащит за собой медленно сползающий в бухту ледник или это следствие банального разрушения скальной породы?…»

– Евгений Арнольдович, – вдруг раздался голос напарника.

Почему он использует открытый текст? Что за пренебрежение правилами?

Я оглянулся. Ага, вот он – уставился куда-то вверх.

Проследил его взгляд и… увидел над грудой каменных глыб огромную черную дыру – вход в подводную пещеру.

Глава двенадцатая

Архипелаг Земля Франца-Иосифа,

остров Земля Александры

Баренцево море

1951 год

За день до старта первого этапа пробуждения в дверь жилого отсека Карла Нойманна постучали.

– Войдите, – разрешил хозяин.

Едва сумев сдвинуть тяжелую стальную дверь, на пороге появился Ценкер – бледный, ослабший и едва живой.

– Присаживайся, Альфред. Чем обязан?

– Профессор, на «Верене» много отличных продуктов! – начал тот без предисловий. – Вы же сами их видели, когда я водил вас смотреть на ящики с грузом!

– Видел. Но их использование исключено, – со спокойной непреклонностью сказал Нойманн.

– Почему?

– Корветтен-капитан строго запретил спускаться на борт «Верены».

– Очнитесь, доктор, – этому запрету шесть лет! Шесть!! У нас кончаются припасы, мы питаемся, подобно шестилетним детям, и того же корветтен-капитана нечем будет накормить, когда он проснется. Вы сами говорили, что в первые дни пробуждения нашим товарищам потребуется качественное калорийное питание. А у нас скоро не останется никакого – ни качественного, ни самого паршивого. Так ведь?

Тут Ценкер был прав на все сто: провизии действительно катастрофически не хватало, и ее качество оставляло желать лучшего.

– Хорошо, Альфред, я скажу по секрету одну важную вещь. Только пообещай, что не нарушишь запрета и не полезешь внутрь «Верены».

– Обещаю.

– Так вот, смею заверить, что у нас есть небольшой неприкосновенный запас качественных продуктов, который был создан по моему приказу. Как только закончится третий этап пробуждения подводников экипажа U-3519, всех обитателей подскальной базы переведут на довольствие по усиленной норме питания.

– Всех? – недоверчиво переспросил капитан-лейтенант.

– Всех, включая твоих людей.

– Это правда?

– Правда. А теперь извини, дружище, – мне пора готовиться к ответственной работе.

Альфред поднялся и, противно шаркая по полу разбитыми ботинками, направился к тяжелой бронированной двери…

Заканчивался первый этап пробуждения. В соответствии с программой данного этапа температура подаваемого в капсулы воздуха плавно повышалась на три с половиной градуса.

Ассистенты Нойманна суетились в «лазарете», инженеры – у ближнего торца зала, где рядом с тяжелой бронированной дверью находился пост диагностики и приборного контроля. Доктора по большей части толпились в дальнем конце – у врачебного поста с операционным блоком: хирургическим столом, накрытым стерильной простынкой, и с аккуратно разложенным поблизости медицинским инструментом, на тот случай, если кому-то из подводников потребуется оперативная помощь.

Помимо исправно работающей подводной электростанции, инженеры запустили дизель-генератор, и бывшая казарма отлично освещалась двумя десятками ярких ламп. Вдоль одной стены ровным рядком располагались пятьдесят одинаковых капсул с круглыми окошками наподобие судовых иллюминаторов. Напротив стояли обыкновенные армейские койки, возвращенные из кладовых, собранные и застеленные чистым постельным бельем.

Одетый в белый халат профессор нервно расхаживал по центральному проходу между капсулами и пока еще пустующими кроватями…

Казалось, за шесть прошедших лет он сотни раз проверил и перепроверил все расчеты, сотни раз отрепетировал действия по пробуждению подводников. И все же в душе шевельнулся животный страх перед тем, как он дал соответствующую команду ассистентам. «А вдруг что-нибудь пойдет не так? Вдруг один из параметров выйдет из-под контроля и скомкает весь процесс?» – с ужасом думал он. И тотчас представлялась картина, от которой холодело в груди: весь экипаж, во главе с Мором, не возвращается из сна, а профессор с горсткой помощников и полуживыми моряками «Верены» остается один на один с многочисленными проблемами. Остается и медленно умирает под холодной серой скалой…

– Ну, что там? – остановился он посередине прохода и, не поворачивая головы, резко выпалил: – Температура? Пульс?

– Температура и пульс у всех пациентов в пределах нормы, – поспешно доложил терапевт Рихтер.

– Частота дыхания?

– От тридцати до сорока пяти ударов в минуту.

– Что с давлением?

– Успели измерить у тридцати пяти пациентов. Давление в норме.

В делах, касающихся работы, профессор всегда оставался непреклонен и тверд.

– Измеряйте остальным и начинайте перекладывать людей на койки…

Первый этап пробуждения прошел успешно: температура тел поднята на два-три градуса, люди извлечены из герметичных капсул и уложены на кровати. На втором этапе каждому моряку вогнали в вену иглу, подсоединенную к системе с двумя пузырьками со специальным реабилитирующим препаратом – еще одним изобретением Зигмунда Рашера. Препарат окончательно восстанавливал работу сердечной мышцы, приводил в норму дыхание и кровеносную систему.

Профессор продолжал чеканить шаг по центральному проходу бывшей казармы. Волнение не оставляло, ведь риск летального исхода присутствовал не только на первом этапе, но и на втором и даже на третьем, когда человеческий организм переходил из одного статичного состояния в другое.

Пока процесс шел без сбоев.

«Вероятно, сказывается молодость и отличное здоровье подводников, чего явно недоставало моему подопытному «материалу» в лаборатории концлагеря Дахау, – рассуждал он, остановившись напротив кровати со спящим командиром U-3519. – Что ж, дай Бог! Дай Бог…»

Внешность Мора практически не изменилась – будто и не прошло шести лет с момента их последнего разговора и короткого прощания перед инъекцией секретного препарата. Все такой же симпатичный шатен лет двадцати шести, с прямым носом и тонкими губами. Идеальная арийская внешность, если не считать небольшого родимого пятна в форме оливки на левой скуле. Впрочем, сейчас эту «оливку» прикрывала густая рыжая борода, обрамлявшая лицо капитана.

Нойманн нащупал его запястье, посчитал пульс…

– Пятьдесят пять. Отличный результат, парень! – радостно прошептал он, обнаружив к тому же и нормальную температуру тела. – Ты молодчина! Давай, Хайнц, просыпайся!..

Все обитатели подскальной базы ждали пробуждения своих товарищей. Но с особым нетерпением ждал его профессор.

Во-первых, ему не удалось до конца разгадать тайну страшной болезни моряков с «Верены» – давно не появляясь на борту своей подлодки и не контактируя с опасным грузом урана, они продолжали умирать.

Во-вторых, запасы провизии и медикаментов из-за большого количества обитателей базы стремительно таяли – настолько стремительно, что порой Карла охватывал панический страх.

Он все еще держал за руку Мора, когда по его неподвижному телу вдруг прошла судорожная волна. А через пару секунд тот уже бился в невероятных конвульсиях.

– Ко мне! – закричал Нойманн. – Кто-нибудь – живо ко мне!

Подбежавшие ассистенты навалились на корветтен-капитана, зажали конечности, удержали, заставили затихнуть.

– Он продолжает спать, – удивленно сообщил помощник.

– Скорее сюда! – послышалось с другого конца «лазарета». – Здесь похожее явление!..

Сильнейшие мышечные спазмы и судороги мучили пробуждавшихся подводников на протяжении последующих четырех часов.

– Что это может быть? – спросил обессилевший терапевт.

– Это предстоит выяснить – раньше в экспериментах такого не наблюдалось, – поморщился Нойманн. – Возможно, «ломка» вызвана реакцией сосудов на восстановление кровяного давления. Или же виной тому мышечная реакция…

Команда затихла. Больше никто не дергался, не шумел, профессор не покрикивал на подчиненных, а те не бегали по центральному проходу. В «лазарете» наступила тишина – процесс пробуждения почти завершился, и все подводники спали обычным человеческим сном.

– Вот что, коллеги. Мне неизвестно, когда они проснутся, но ускорять выход из этого состояния я не стану, – устало выдохнул Нойманн. – Слишком большой риск возникновения побочных эффектов. Поэтому разделимся на две смены. Первая остается дежурить до трех ночи…

Пробуждение шло своим чередом и строго по плану, минуя все страшные прогнозы, которые зачастую рисовало воображение бывшего эсэсовского врача. Первым окончательно очнулся от долгого сна Хайнц Мор. Нойманн сразу нашел в этом некую символичность: организм командира подлодки – опытнейшего подводника, награжденного Рыцарским крестом с дубовыми листьями, – оказался сильнейшим в экипаже.

Сфокусировав зрение, корветтен-капитан сделал судорожный глоток, глубоко вздохнул и спросил:

– Сколько я спал?

– Долго, дружище. Очень долго! – рассмеялся в ответ врач. – Шесть лет и четыре месяца.

– Неужели сейчас весна пятьдесят первого?

– Молодчина, Хайнц! Ты обнаруживаешь способность быстро восстанавливать память. Как ты себя чувствуешь?

– Поганей не бывало, – прохрипел Мор и попытался пошевелить рукой. Попытка увенчалась неудачей – рука не двигалась.

– Не торопись. Сейчас тобой займется массажист, – успокоил профессор. – А движения начинай с кончиков пальцев.

Моряк едва заметно кивнул и, пробуя шевелить пальцами, поинтересовался:

– Какие новости на базе?

– Продукты на складах заканчиваются – это главная новость. Экономим. Я максимально урезал суточную норму питания. Подводники из экипажа «Верены» продолжают умирать от неизвестной науке болезни – на сегодняшний день их осталось ровно пятнадцать.

– Ценкер выжил?

– Да, твой коллега пока жив. Сдал, ослаб, но держится.

– А что с моими людьми?

– Экипаж U-3519 прибыл из шестилетнего сна в полном составе, – расплылся в довольной улыбке Нойманн. – Правда, ты очнулся первым.

– Неужели все?

– Все. Скоро твои «подводные волки» проснутся и будут такими же счастливыми, как и ты.

– А сигнал?

– Какой сигнал?

– Сигнала на рабочей частоте Кригсмарине не поступало?

– Увы, Хайнц, – покачал головой профессор.

– Неужели за шесть лет ни одного намека?! – взволнованно прошептал Мор.

– Успокойся, дружище. Тебе нельзя нервничать…

Наконец миновали все опасные стадии пробуждения. Наступал последний реабилитационный этап – наименее опасный, по расчетам Нойманна, для выхода из физиологического эквивалента сна. На четвертые сутки все пациенты бодрствовали, неплохо соображали, питались витаминным коктейлем, говорили и даже смеялись. Над их мышцами колдовала парочка опытных массажистов, а сам профессор заставлял подводников по семь-восемь раз в день заниматься легкой гимнастикой. Дважды – утром и вечером – к каждому подходил один из ассистентов и тщательно измерял давление, температуру, пульс.

По мере возвращения мышцам способности переносить нагрузки Нойманн усиливал питание, увеличивал продолжительность массажа и физических упражнений. На пятые сутки после пробуждения Хайнц Мор поднялся с постели и, опираясь на трость, сделал первые неуверенные шаги. За ним, не желая отставать или показаться слабаками, потянулись другие…

– А ты почти не изменился, – с нотками зависти говорил Ценкер.

Он сидел на табурете возле кровати однокашника; в бледной руке поблескивала опасная бритва, которой он осторожно снимал с лица Хайнца рыжую бороду, густо перемешанную с мыльной пеной. Он сам вызвался для этой работы, дабы побыть рядом с другом, пообщаться, выговориться…

– Да, ты отлично выглядишь, – повторил он. – А я здорово постарел – по утрам даже противно смотреть на себя в зеркало. Еще появилась отвратительная слабость, и я стал хуже видеть – иногда не сразу узнаю тех, кто идет навстречу по коридору…

Мор нащупал ладонь товарища.

– Брось, Альфред, ты в хорошей форме. Я едва настроил резкость «перископа» и сразу же тебя узнал – это о чем-нибудь говорит?…

Тот промолчал, жалко улыбаясь и гадая: правда это или дежурные слова утешения?

– Так что там с твоими людьми?

– Умирают. Каждый год по несколько человек.

– Ого! И сколько же вас осталось? – удивленно воскликнул Мор, натягивая левую щеку.