Текст книги "Имперский раб"

Автор книги: Валерий Сосновцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Мгновение спустя другая тень мелькнула и скрылась за первой. Это Семен по уговору с Ефремом отправился проследить за незнакомцем. Ночь была лунная, но в узких улочках Бухары стояла темень кромешная. Густая уличная пыль позволяла двигаться бесшумно. Семен что есть мочи напрягал слух и зрение, скорее угадывая впереди себя движение, осторожно двигался за незнакомцем. В нескольких шагах от Ефремова дома из переулка быстро вынырнула другая тень, приблизилась к преследуемому Семеном человеку и быстро удалилась вспять. Семен услышал торопливый удаляющийся бег по глинобитному переулку. Ему ничего не оставалось, как двигаться за первым преследуемым.

Тот спокойно, почти не таясь, продолжил свой путь и вскоре очутился у одного из караван-сараев. Кроме храпевшей на все лады караванной прислуги, за воротами караван-сарая, вповалку, прямо на земле спали тучи городских нищих, вперемежку с бродячими собаками. Ночной Ефремов гость, бесцеремонно ногами расталкивая спящих, прошел через двор к дому и постучал в дверь. Разбуженный служитель было возмутился, но всмотревшись в свете фонаря в ночного гостя, осекся и молча впустил его внутрь. Семен успел разглядеть обоих. Дождавшись, когда все стихло, он вернулся к Ефрему.

Тот успел перебрать бумаги и определил, что исчезла бумага с описанием дорог Бухары, прежняя бумага была возвращена. Кто-то ловко использовал его, Ефрема, для собирания тайных сведений о Бухарском ханстве. Для кого? Но не это взволновало Ефрема. Ему грозила страшная опасность. Шпионами не пренебрегал и сам Данияр-бек. Но узнай он, что сведения, собранные Ефремом, попали в чужие руки, а дружественными ничьи руки аталык никогда не считал, ибо в делах политики и власти есть только враги, то голова Ефрема быстро бы украсила кол на базарной площади. Именно Ефрема и обвинили бы в шпионстве, и никакие заслуги не спасли бы его… Ефрем вскипел от ярости, но справившись с гневом, сказал Семену:

– Завтра пойдешь к армянам в общину и попросишь ихнего священника от меня, чтобы проследили тайно за тем, из караван-сарая. И пусть узнают, кто он и кому служит. Со священником говори тайно.

– Хорошо бы и нам, Ефрем, завесть охрану дома, а то, не ровен час, ограбят ведь под чистую. Мы с тобой здеся одни на весь дом, долго ли…

– Охрану?.. Да, только тайную. Ежели добро воровать станут, тех хватать и рубить нещадно – то воры! А вот ежели снова к бумагам кто потянется, того пока не трогать, но проследить, куда пойдет и с кем встретится… Этот пока нам на свободе надобен будет.

– Исполню, не сумлевайся, – ответил Семен.

На вторую ночь тайный гость снова посетил Ефремов дом. Все повторилось. Вор взял новый свиток, прежний, украденный ранее, положил на место. На улице он передал его поджидавшему сообщнику и снова укрылся в том же караван-сарае. Только в этот раз Семен попрятал заранее своих людей по прилегающим улицам и переулкам, и теперь они выследили воров.

Наутро Ефрем после первого случая поведал все правителю. Тот остался доволен и одобрил его план поймать подсыла. Сговорились, что о сем не будет знать никто, даже ближайшие к правителю люди. Надо было узнать наверняка, кто из врагов Бухары выведывает ее планы.

Судьба противника нимало не волновала Ефрема. Ему не давала покоя мысль, что он допустил ошибку, не обеспечив сохранность бумаг. Слишком успокоился!.. Уверился, что бухарские воры боялись домов большой знати из-за многочисленной охраны. Забыл, что золото заставляет даже труса быть храбрецом, а моралиста плевать на великие заветы Бога и предков.

Быстро выяснилось, что ночным лазутчиком в доме Ефрема оказался настоящий базарный вор, нанятый за деньги. Его схватили на третью ночь. Дождавшись, когда тот передал в очередной раз свиток быстро удалившемуся сообщнику и направился к своему логову. Вор даже не всхлипнул, когда, оглушенный на подходе к караван-сараю, очутился в мешке, за спиной Семена. Его тихо притащили в подвал ханского дворца, где все уже было готово к откровенному разговору. Здесь были и дыба, и жаркие угли, и щипцы, и гвозди, и еще много из того набора, который веками совершенствовали властители для проникновения в тайны соперников.

Стоило только увидеть этот набор и получить предложение в обмен на жизнь рассказать все, лихой с виду вор выложил, что, подкупленный неким купцом, он только крал и передавал бумаги. Затем снова должен был их класть на место и брать другие. Не умея читать, он запоминал их по внешнему виду. Успел он таким образом выкрасть только третий лист. «Слава Богу, что не самые главные листы!..» – подумал Ефрем. Допрос он вел вдвоем с Семеном. За дверью стояли ханские охранники.

– Кто этот купец, где обитает? – сурово спросил Ефрем вора.

– Я же говорил, господин…

– А ты еще раз скажи! – ткнул его рукояткой ногайки в шею Семен.

Связанный полураздетый вор стоял на коленях и в ужасе смотрел на пыточный инструмент. Он скороговоркой залепетал, сглатывая страх:

– Купец из Афганистана, так он мне сказал… Рыжий такой, нос горбатый… Остановился он в караван-сарае, где индийские купцы обычно останавливаются…

Ефрем взглянул на Семена, тот утвердительно кивнул.

– Какому богу молится твой купец? – спросил Ефрем.

– Не знаю, господин… Он говорил, что афганец, но я думаю, врет… Скорее он перс или еврей, но не афганец…

– Кто дал тебе ключи от моего сундука?

– Никто не давал. Меня потому и нанял этот купец, что я крючком железным могу замки открывать… Господ-и-ин! Я верой и правдой отслужу тебе, только не отдавай меня палачу!.. Господин, не убивай меня! Хочешь, я всех воров Бухары выдам тебе?!.. Хочешь, я всех купцов разоблачу или кого ты укажешь?!..

– Вот-вот!.. В этом вся твоя вера и правда… В темницу его! – приказал он Семену.

В подвал вошел воин из русских и доложил:

– Привели купца. При нем нашли вот это.

Воин протянул Ефрему два бумажных свитка.

– Постой-ка, – остановил Ефрем Семена, поволокшего было вора вон. – Тащи-ка сюда купца! – Велел он воину. – Поглядим, что за птица!

Дверь в подвал отворилась. Двое солдат втащили связанного по рукам и ногам человека в парчовом халате с непокрытыми длинными рыжими вьющимися волосами и длинной рыжей бородой.

– Это он? – спросил у вора Ефрем.

– Да, господин, мой!

– Уведите, – указал на вора Ефрем, – Семен, останься.

Воины выволокли визжавшего вора и плотно прикрыли за собой дверь.

– Ну, расскажи, кто ты, купец, из каких краев? – спросил Ефрем, стараясь быть спокойным.

– Как я понял, господин, только что уведенный бродяга успел оговорить меня. Я честный купец из Кандагара. Уже много лет вожу в Бухару китайскую посуду, шелк…

Купец говорил уверенно. Ефрем даже удивился такому спокойствию и зло перебил его.

– А из Бухары что увозишь?

– Увожу?.. Каракуль… Иногда лошадей… – нервно ответил купец.

– И бумаги краденые, да? – возвысив голос, спросил Ефрем и помахал перед носом купца двумя отобранными у него при аресте свитками. – Может, расскажешь, зачем копии снимал с бумаг моих и кому сии копии готовил? Советую правду сказать, иначе… – он показал на торчавшие из жаровни раскаленные добела щипцы, играющие волнами адова света.

Купец молчал, но было видно, как он побледнел. Ефрем почувствовал подступающий к горлу комок тошноты. Вспомнил, как его пытали. Но сейчас каждый из них двоих боролся за себя. Ефрем впервые выступал в роли судьи чужой жизни. Он волновался… Справившись с собой, велел Семену раздеть арестанта и позвал палача. Купец, увидев полуголого звероподобного детину, сник. Губы его посинели, и по коже пробежала мелкая дрожь.

– Скажешь подобру, кто ты и для кого крал бумаги, избавишься от пыток. И учти, я не шучу и сто раз просить не стану.

Купец задумался на мгновение и вдруг спросил:

– Может, сохранишь мне жизнь, я многое тебе поведаю…

– То не я решаю, аталык здесь высший судия, – вскричал в негодовании Ефрем, – ты не на базаре, купец, отвечай!

– Я правду говорю, что купец я. Через Кандагар прибыл из Китая из города Пекина.

– Еврей?

– Нет.

– Кто?

– Британец…

– Правду говори, купец, пока из тебя ее не вытряхли силой!.. Ну, кто ты?

– Я правду говорю… Чем убедить тебя, господин мой?.. Я столько лет…

– Палач, сними ка с него штаны и дай сюда факел! – приказал Ефрем.

Палачь проворно исполнил приказ. Он поднес самый большой факел.

– Ну, с каких это пор британцы обрезанными ходят?!

– Я же и говорю, господин, я только подданный британский… А вообще-то да, я – еврей… по вере. Но…

– А врешь мне зачем? – по-английски спросил Ефрем.

Купец от неожиданности открыл рот. Он и предположить не мог, что услышит здесь английскую речь.

– Мы же два белый человек! – с большим трудом и отчаянием попытался заговорить он по-русски.

– Лучше не ври мне, – перешел на узбекский Ефрем, – английского не знаешь. Так кто же ты?

– Хорошо, господин, я все скажу, только уберите этого ужасного палача… и оденьте мне штаны. Не могу же я оскорблять твой взор…

– Одень его, – велел палачу Ефрем, – и никуда не уходи. При тебе он разговорчивее.

Пришлось несчастному рассказать все, правда, не за один раз.

Несколько дней допрашивал Ефрем купца. Он узнал, что тот из древнего рода рахдонитов, своеобразного купеческого еврейского ордена, который за тысячу лет до того владел фактически всем Шелковым путем, от Китая до Каспия и от Волги до Европы. Но времена изменились, и уже не одно столетие рассыпаны по миру всюду гонимые мелкие колонии евреев. Принужденные обстоятельствами жить на чужбине, они служили разным государям. Но древнюю веру свою всюду, где бы ни были, блюли фанатично. Из-за этого у других народов складывалось мнение, что едины они во всем. Вот и пользовались иные недалекие правители ими в надежде, что евреи из страны противника обязательно передадут тайные мысли врага своим единоверцам, но подданным другого правителя.

Были и другие мифы. Что все евреи – отменные лекари, или что все они ловкие купцы и прочие сказки, которые сами евреи не разрушали. Кто же отрицает, ежели его хвалят. Часто сами евреи от того и страдали.

Миф – не только сказка, приятная или злая. Ему иногда начинают следовать буквально. Видать, чиновники в Пекине тоже поддались на миф. Они отыскали Моше, Ефремова пленника, и предложили ему стать шпионом в Бухаре и у ее соседей. Удачей в торговле Моше избалован не был, другим ремеслом заниматься евреям не очень-то позволяли. На руках у него своя семья да престарелые родители, а откажешься – всякий тебя в Поднебесной раздавит, вот и весь выбор! Поддержки у немногих еврейских купцов ни в Кандагаре, ни в Самарканде, ни в самой Бухаре он не нашел. Некоторые его чуть ли ни взашей прогнали – кому нужен неоправданный риск! Как делать такие дела, Моше не знал и решил, что подкуп и воровство – это и есть то, что выручит его. Нашел вора, чтобы на время выкрадывать бумаги, копировал их и отправлял на место. Про то, что Ефрем в Бухаре самый сведущий человек, к тому времени знали многие.

Ефрем для себя отметил, что Моше – человек, склонный к рискованным и непродуманным шагам. Купцом в то время и в тех краях мог быть только храбрый, терпеливый и расчетливый человек. У Моше было в избытке первое и полностью отсутствовало второе, а третье – это первое и второе вместе. Поэтому и не ладились дела его в торговле.

Моше разговорился после того, как упросил Ефрема не трогать невиновных его соплеменников. Тот пообещал. Он велел Семену как бы невзначай обмолвиться на базаре о Моше. Тихо и незаметно на время из Бухары исчезли все еврейские торговцы. Про дела лазутчика Ефрем доложил аталыку после того, как Семен выполнил поручение.

Вместе с вором и Моше пошел на эшафот. Головы их долго потом торчали, вздетые на колья на базаре. Как бы там ни было, но то, как держался Моше, Ефрем оценил и, прощаясь, сказал:

– Ты честно служил своему государю, Моше. Я сделал так, чтобы твои единоплеменники рассказали это в Пекине.

– Какое там! – усмехнулся Моше. – Если бы не моя поспешность! Бедные мои отец и мать!.. И без того им тяжко!.. – Губы его мелко дрожали.

Жалость шевельнулась в душе Ефрема, он вспомнил своих стариков. Спохватился, как бы встряхиваясь, крякнул и молча ушел. Оба понимали друг друга. Каждый должен был идти своей дорогой и жалости не знать.

Моше умер молча, оцепенев от ужаса. Вор визжал и целовал ноги палачам, вымаливая пощаду, цепляясь за неровности эшафота и не понимая от страха, что палач не может миловать.

После этого события Ефрем целый год испытывал постоянное напряжение. Каждый пристальный взгляд, каждое слово, обращенное к нему, и свои слова тоже он дотошно выверял. За год он довел себя почти до срывов. Часто просыпался задолго до рассвета и тогда, неподвижно глядя в темноту, ждал восхода солнца. В голову лезли самые черные мысли…

* * *

Однажды прохладным летним утром, перед рассветом, он встал и вышел в сад. Ступив на дорожку, ощутил голыми подошвами приятный холодок гладких кирпичей. Свежий утренний воздух обнял его голый торс. Ефрем почувствовал внезапный прилив бодрости. Он подошел к бассейну, зачерпнул в ладони воду и выплеснул ее себе на грудь. Дыхание перехватило, потом отпустило, и приятное тепло пробежало снизу вверх и обратно по всему телу. Ефрем с маху, всем телом плюхнулся в воду.

От шумного его плескания проснулся Семен и двое солдат из русских, бывших невольников, взятых в услужение. Они сначала молча и удивленно взирали на хозяина, а когда тот играючи обрызгал их, забывшись, неожиданно по-детски включились в игру. Молодые, сильные, битые-перебитые, они резвились, как когда-то в далеком российском детстве, забыв про все на свете…

Наконец устав, развалились на траве подле бассейна, мокрые, тяжело дыша и посмеиваясь.

– Ну, Ефрем, ты чисто дитя, – улыбался Семен, утирая лицо.

– И ты не лучше, – смеясь, ответил тот.

– Что, бодрит водичка-то, хозяин? – спросил один из слуг по-русски.

Слегка поморщившись и сразу посерьезнев, Ефрем ответил:

– Вот что, други мои, вы меня хозяином более не зовите… Барин-то я не своей волей… И вы, и я – все здесь одинаково рабы.

– А как же нам называть тебя? – спросил другой слуга.

– Ну… – замялся Ефрем, – не знаю… Ну хотя бы Ефремом Сергеевичем, что ли… Для порядку. Я и дома-то барином не был…

– Эх-хе-хе! – Протянул спрашивавший парень. – Где он теперя, тот дом родимый?

Все четверо замолчали, задумались. Наконец Ефрем спросил одного из слуг:

– Что, Тимофей, тянет домой-то?

– Да не так чтобы!.. – вдруг бесшабашно ответил Тимофей.

Остальные изумленно воззрились на него. Тимофей пояснил:

– А чо!.. Ну, посудите сами. Попал я в полон к туркам еще в Бессарабии. Меня отвезли прямо в Стамбул. Там я ухитрился бежать и прямехонько угодил в лапы персидского купца. Тот укрыл меня и повез вон из Турции, а сам притворялся индусом. Иначе у турок ему бы самому пришлось не сладко. Только в Персии понял я, что не укрыл меня купец, а украл, ибо пытался он меня продать…

– Чего же не продал? – спросил Семен.

– А я тогда захворал сильно. Думали, помру… Кровавый понос у меня случился. Купец меня попросту выбросил на дороге. Даже не пытался убить – заразиться боялся. Удрал поспешно, чтобы самого в болезни не заподозрили.

– Вот ирод! – возмутился Семен.

– Да я не в обиде, слышь-ка. Ну, посуди сам, Семен, где бы стал он меня выхаживать? А и стал бы, то не ровен час, донес бы кто, что в караване болезнь? Его, меня и караван весь сожгли бы… А что смалодушничал он – так в том бог ему судья…

– А дальше что было? – спросил Ефрем.

– Дальше? Дальше я не помню. Жар меня охватил. Очнулся у пастухов. Место, где меня нашли, гористое, малолюдное… Хижина пастушья, братцы вы мои, ну чисто нора, а не обиталище человечье!.. Да-а, видывал я нищету, сам в хлеву почитай возрос, но такого убожества нигде не встречал!.. Пещерка, вход обложен камнями, дверка – лаз, завешена шкурами козлиными. Внутри очажок и пара глиняных черепков – вот и вся посуда. На полу пучки травы, накрытые козьей шкурой. На ней и спят.

– И много народу в хижине обитало? – спросил Ефрем.

– Старик, его жена да сын ихний – парнишка лет семнадцати… Зачем старик на себя бремя такое взвалил, меня подобрав, до сих пор не возьму в толк.

– Вот и плохо! – возразил второй слуга. – Плохо, что не понял ты. Старик тот по-божьему закону живет. Ему, видать, все едино, кто как Бога славит. Для него важнее всякую жизнь спасти, как Христом завещано… Божий это человек. Страждущий от него подаяние чистое получает…

– Вот-вот, – перебил его Тимофей, – он прямо как ты, Савва, все про Бога толковал и про Магомета… К нему девчонку приводили из соседнего села, лечить. Не надеялись, что жить будет. Он ее вылечил, а плату только мешочек проса взял. От большего отказался… И меня они спасли, хуч я и заразный был.

– Да чего же тебе, Тимоха, не понятно? Что человек человеком оказался? – спросил Семен.

– Что ты, что ты! Нешто я свинья, неблагодарный! Мог бы – я ему все, что имел, отдал бы!.. Просто чудно… Не на каждом шагу этакое сострадание встретишь… Больно уж много пакости всюду! Теперя и добро как чудо!

«Видно, Тимоха, за всю твою жизнь тебе только единожды душевный человек попался. Сколько же горя видеть пришлось, чтобы доброте удивляться!» – подумал Ефрем. Вслух спросил:

– Что дальше-то было?

– Выздоровел я и поведал моим спасителям, кто я и что хочу до своих добраться. Старик объяснил мне, что находились мы у самого Каспийского моря, только гору перейти. Потом свел он меня со сведущим караванщиком. Тот толковал, что якобы ежели идти вдоль моря на север, можно аж до реки Яика дойти. Но идти надо долго. Сказывал он, что берега те пустынные, опасные. Можно запросто угодить к трухменцам в полон. Ежели не убьют, то снова продадут. А что попадусь я к ним, он не сомневался, уговаривал остаться… Какое там остаться! Я для козьего пастыря не пригоден, а до Яика дойти – соблазн великий!.. Загорелся я тем соблазном. И днем и ночью Яиком грезил.

Тимоха помолчал и, вздохнув, продолжил свой рассказ:

– Прав старик оказался – угодил я все же к трухменцам… Здесь потом и оказался. Бухарцы как узнали, что я по пушкарской части служил в Российской армии, быстро меня в солдаты, в свое войско и приладили, – закончил свой рассказ Тимофей.

Все молчали, каждый переживал услышанное по-своему. Тимофей снова нарушил молчание:

– Теперь я вроде и не раб, поскольку жалование мне за службу платят. А дома что?.. Да что дома! – усмехнулся он. – Дома я и шалашика своего не имел… Дома тоже солдатчина, а потом один путь – ежели живой останешься, то богадельня! А тута я хоть на старость скоплю толику… Жалование щедрое…

– Да побойся ты бога, Тимоха, – стал укорять его Савва.

– Брось, богомолец, я бога любить должен, а не бояться! Молиться на святой крест мне здесь никто не запрещает, а хорошо там – где хорошо… Бежать домой, чтобы барин меня плеткой охаживал за мою же преданную службу, в награду-то? Ну, уж дудки, я об ентим не тоскую!

– А ежели хан прикажет на Россию пойти? Тогда что делать будешь? – спросил Ефрем.

– Ну-у, во-первых, все российские при присяге говорили, что противу своих не пойдут. Да и здешние воеводы никогда не посылают соплеменников на своих, кто бы ни был… Слабовата Бухара-то супротив России – это во-вторых…

– Ну а вдруг, – настаивал Ефрем. – Соединятся бухарцы, скажем, с персами – уже посильнее станут, и айда на Россию?

Тимофей несколько замешкался, потом сказал:

– А тогда я уж и сбегу. Мне тогда легче будет. Хан меня сам до России доведет! Охраняючи и кормя!.. – под общий смех заключил Тимофей.

– Значится, в таком разе ты воевать не станешь? – спросил Ефрем.

– Не стану!

– Хм, вот ты откровенничаешь, Тимоха, а не боишься, что мы тебя выдадим?

– Не-е-е, Ефрем Сергеич, я ведь тоже к вам приглядывался. Вы все не таковские. Выдавать не станете. У вас в глазах тоска, не злоба, и ни разу вы даже дружка дружке никого из земляков не выдали. Я приглядывался.

– Ну и шельма ты, Тимоха! – воскликнул Семен. – Да от жары этой неужто не тянет в бор сосновый или в липник какой?

– А что, и не тянет, я привык! Ты глянь, сколько хороших людей-то в этакой жаре живут? – с бесшабашной удалью ответил Тимофей и вдруг пропел на церковный лад. – И размножа-а-ют-ся-а-а!

Все снова расхохотались. Когда смех утих, Тимофей посерьезнел, выпрямился сидя и, воззрясь на Ефрема преданно, решительным тоном сказал:

– Ежели что, ты на меня смело опирайся, Ефрем Сергеич. За твое доброе, ежели потребуется, я в любую задницу без мыла влезу!.. Вот!.. Ей-ей!

Ефрем пристально посмотрел на Тимофея. Потом в наступившей тишине сказал с иронией:

– Влезть туда без мыла – ума много не надо. Вот вылезти оттуда без мыла да еще не замаравшись… Для этого, брат, не просто ум – мудрость нужна!

Снова грохнул общий задорный смех. А Тимоха заливался больше всех…

– А меня, братцы, на уральских заводах судьба ломала. И хоть туго было, и барин наш, заводчик – не матушка родная, а все же не могу, тоскую по дому, – вздохнул Савва.

– А ты-то как угодил сюда? – спросил Семен.

– За грехи, за окаянство свое я кару сию терплю.

– Как это? – изумился Ефрем. – Я, глядя на тебя, думал, что ты чуть ли не из монахов.

– Это я теперь про Бога как следует вспомнил. Понял, что значат Христовы заповеди.

– И что же с тобой приключилось?

– Заводчик наш кормил своих крепостных худо. Вот мы и хаживали в тайгу по дичь, чтобы с голоду ноги не протянуть… Силки, капканы ладили… Вот однажды с товарищем моим проверяли мы капканы и петли. Допреж того товарищ мой соорудил петлю большую из проволоки. Украл с заводу и соорудил. Бедовый парень был!.. На тропе-то в петлю лось угодил да и задохся. Сохатый здоровенный попался. Нам вдвоем не унести. Что делать?.. Вдруг мой товарищ и говорит: «Здеся недалече башкирская станица. Пойдем, слыш, украдем лошадь и будет у нас двойная добыча – мясо и лошадь».

– Проще было попросить лошадь-то, – удивленно перебил Семен.

– То-то и оно! И я было тоже сказал, да соблазнил меня товарищ легкой поживой-то. Среди башкирцев лихие людишки находились. Мол, чем мы хуже?.. Ну, вот и покарал нас Господь за грабеж!.. Вспомнил бы заповедь «не укради», все по-иному обернулось бы! Бог покарал!

– Ну и как же покарал? – снова спросил Семен.

– Поймали меня башкирцы. Товарища моего стрелой прямо в шею убили, наповал. Меня заарканили. Старшой ихний поначалу в ярости чуть не зарубил. Конокрадство у них самый тяжкий грех считается. Я взмолился. Мол, по юности сглупил. Он, старшой, посмотрел, посмотрел, потом говорит: «Отведу тебя к хозяину твоему – насмерть тебя засечет. К губернскому начальству – опять же тебе смерть. Нам ни так ни эдак прибытку никакого. За воровство мы тебя киргизам продадим. Если удастся тебе от них выбраться, впредь воровать не станешь. Так свой грех и искупишь!..» Вот теперича я свой грех до сей поры искупаю. Вовеки не отмолю, видно, уже.

– Ну, страдаешь ты теперича, я чаю, сытно! – смеясь, заключил Тимофей, поводя вокруг себя руками.

– Это Бог смилостивился, да хозяин наш нонешний…

– Эх, богомолец, ежели бы ты сразу на весь табун покусился, то, надо полагать, еще сытнее страдал бы, – потягиваясь, насмехался Тимофей. Заулыбались и Ефрем с Семеном.

– Тьфу ты, тать, безбожник, – незлобно огрызнулся Савва. – Да коли бы в брюхе одном все дело-то было! Ведь дом для меня – это прежде всего матушка, батюшка, братишки, сестренки…. места где возро-о-с!.. Эх, да не понять тебе!.. Видать, из тебя всю душу шомполами-то вышибли…

Все надолго замолчали. Уже солнце поднялось над горизонтом. Пора было приниматься каждому за свое дело. Ефрем поднялся и пошел в дом. Разошлись и остальные.

В своей комнате, переодеваясь и размышляя над словами Тимофея про его сладкое здешнее житье, Ефрему вспомнилось окончание одной ханской охоты.

Тогда в окружении пышной свиты, в которой был и Ефрем, аталык возвращался в Бухару. Дорога, обсаженная пирамидальными тополями, пролегла между двух арыков, вдоль обширных хлопковых полей. Впереди и позади знатных охотников ехала отборнейшая личная дружина правителя. Дело было осенью, но дни стояли жаркие. Знатные охотники громко и весело обсуждали окончание ханской забавы. Данияр-бек был радушен и приветлив с дружинниками, среди которых было много гулямов из России. Сытые, ухоженные воины почти уже забыли, что такое гнет кроме воли правителя Бухары.

Вдруг впереди, от края поля, донесся душераздирающий вопль и затем вопли охваченной страхом толпы. Богатая свита вспрянула от неожиданности, лошади заволновались. Передовые нукеры галопом понеслись узнать, что происходит, и вскоре доложили правителю, что местный хозяин наказывает провинившихся невольников. Охотникам ничего не оставалось, как двигаться вперед. Не может же Бухарский аталык сворачивать с выбранного пути, да еще в своих владениях. Правитель махнул рукой, и процессия продолжила путь.

Подъехав, увидели лежащую ниц в пыли внушительную толпу рабов в окружении стоящей на коленях охраны. Чуть впереди отвешивал поклоны рыжебородый богато одетый детина – местный хозяин. Знатные охотники разом затихли, завидев жуткую картину.

В придорожной канаве извивались в предсмертных корчах три тела. Из резаных ран на их горлах рвались хрипы и хлестала кровь, заливая выпученные от ужаса глаза и сворачиваясь комочками в пыли на дне канавы. Остальные невольники, дрожа от страха, сдавленно подвывали умирающим.

Ефрему бросились в глаза их окровавленные пальцы. Это были сборщики хлопка. Острые, как лезвия ножей листочки хлопковых коробочек, когда созреет урожай, засыхают и твердеют, между ними-то и сидит драгоценный комочек. Непривычные к такой работе руки обязательно ранятся, когда достают его. «Значит, большая часть этих рабов здесь недавно», – подумал Ефрем.

Картина жуткой казни напомнила дружинникам-гулямам, кто они на самом деле. Бесшабашность в миг спала с их лиц, что не укрылось от Данияр-бека. Он громко и грозно спросил:

– Что здесь творится?!

Ответил хозяин:

– Повелитель, мои рабы взбунтовались, и я, в пример остальным, наказал зачинщиков, вот этих неверных. – Он показал на умиравших.

Данияр-бек морщился. Зрелище откровенного бессмысленного зверства, и, главное, на глазах его невольничьей дружины, вызвало в нем ярость. Его гулямы, не раз видевшие в боях жутчайшие сцены резни, сейчас молча хмурились.

– Что эти трое сделали? – все так же грозно допытывался правитель.

– Они… – начал было подобострастно хозяин рабов, но Данияр-бек перебил его:

– Нет, не ты! – Поискал глазами. – Говори ты, старик! – Указал нагайкой на раба со сгорбленным тощим грязным телом и с белой кошмой волос на голове.

К тому быстро подскочил один из местных стражей и ткнул невольника в бок. Тот поднял измученный взгляд на правителя.

– Я еще не стар, повелитель… мне всего двадцать годков только минуло… – коверкая слова, произнес невольник медленно хриплым голосом, сторожко поводя головой, озираясь, мол, не ошиблись ли, его ли назвали.

Данияр-бек вздрогнул, увидав изможденное лицо парня. Дружинники потупились. Всесильный аталык кожей чувствовал, как напряглись воины.

– Говори! – приказал правитель.

– Что же говорить-то… Они только пороптали, что голодны, а хозяин наш решил, что бунтуют… а они – голодные… – тупо глядя под ноги коням, как-то равнодушно сказал парень.

Все молчали, стало тихо, только слышно было звяканье уздечек и глухое постукивание копыт переминающихся коней. Правитель быстро пробежал взглядом по лицам дружинников. Он понимал, что этот местный деспот невольно напомнил его гулямам многое, чем не следовало волновать их сердца. Но знал он и то, что его страна во многом держится и на таких царьках, как этот. Он должен был сейчас выбрать наименьшее для себя зло. Он закипал гнвом. Лицо аталыка побагровело, сжатые палцы побелели.

– Этого, – наконец сказал он, указывая нагайкой на парня-раба, – я покупаю у тебя. Дайте его хозяину одну монету, большего он не стоит!

Кого имел в виду Данияр-бек, хозяина или невольника, каждый должен был понять как ему было приятнее.

– Остальных прогоните в поле, нечего им здесь торчать!

Местная стража исполнила приказ. Рабы запуганным стадом, пыля лохмотьями, удалились.

– Кто эти трое, откуда они, знаешь? – спросил парня правитель.

– Эти двое, – поводя рукой, ответил грустно невольник, – из России, как и я, тот киргиз, а кто они прежде были, я не ведаю.

Дружина хмурилась. Данияр-бек все больше ярился.

– Отправьте его в обоз, умойте, накормите и оденьте, после определим ему службу! – приказал он.

Парня увели. Дружина тихо повздыхала.

– Ну! – яростно взревел правитель Бухары, оборотясь к местному хозяйчику и вдруг огрел его плетью. – Завел невольников – заботься, чтобы они сыты были! Чтобы пользу приносили!

– Государь, – взвыл местный владыка, – я же для острастки!..

– Для этого достаточно было высечь их, а не устраивать бойню на глазах у всей округи! – орал аталык, гарцуя на коне вокруг князька и нещадно лупил его плетью.

Данияр-бек видел, что дружина довольна возмездием.

– Из-за твоей тупости и бессмысленного зверства мог настоящий бунт случиться! Глупый баран!..

Наконец, тяжело дыша, правитель велел:

– Трупы отдай их соплеменникам, пусть похоронят по обычаям… Никому из рабов не мсти! Узнаю, что ослушался, – пожалеешь!

Он развернул коня, снял с кисти ногайку и брезгливо бросил ее в лицо местного деспота. Тот судорожно поймал кнут и стал, целуя его, отвешивать низкие поклоны. Данияр-бек с видом справедливого отца поехал прочь.

Ефрем тогда подумал: «Худо придется теперь невольникам с поля. Зверь этот найдет способ за свой позор отыграться… А пареньку спасенному небось сейчас на сытой еде жизнь-то раем покажется»…

Припомнив этот случай и слова Тимофея про радости жизни, Ефрем вздохнул и вдруг вслух сам себе сказал:

– Иному и капля влаги, ежели в пустыне, более спасения души в радость, а иному и целого моря благости все в тягость!.. Это как посмотреть.

Недели полторы спустя после купания в бассейне Ефрем заметил у себя на левой руке, над кистью, несколько нарывчиков. Еще через несколько дней они вздулись и страшно чесались. Он перевязал руку – появились сильные боли. Ефрем обратился к старому узбеку, жившему неподалеку и славившемуся на всю округу как отменный лекарь и попросту мудрец.

Несмотря на вечную толпу страждущих возле его дома, он с большой своей семьей жил очень скромно. Дни проводил, принимая больных, лазая по окрестностям, собирая травы, вечерами или рано поутру приготовлял снадобья. Ефрем нередко встречал его и в библиотеке при медресе, куда оба любили ходить. Незаметно для обоих как-то разговорились. Дальше – больше. Беседы их становились обычным и приятным для обоих занятием. Старик, Мирзо-ака, нашел в Ефреме благодарного и внимательного слушателя, а Ефрем в старике – мудрого учителя. Близость к правителю помогала Ефрему отыскивать разных людей, хотя многие из них встречали его настороженно.