Текст книги "Казачество: путь воинов Христовых"

Автор книги: Валерий Шамбаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Поволжье и Приуралье по-прежнему сотрясали периодические восстания башкир. А после смерти Аюкихана пошли раздоры и междоусобицы у калмыков. Часть из них сохранила пророссийскую ориентацию, другая вошла в альянс с кубанскими татарами, некоторые князья из буддизма перешли в ислам. Осложнилась ситуация еще и тем, что Петр I, подавив восстание Булавина, уничтожил донские станицы по Иловле. Оголился участок Волго-Донского водораздела. И этим стали пользоваться крымцы и кубанцы – путь через водораздел позволял обойти южные пограничные системы России и прорываться в глубь территории.

Положение улучшилось только при Анне Иоанновне. Как уже отмечалось, при ней правительство стало уделять больше внимания казакам и взяло курс на более широкое их использование. В марте 1732 г. вышел указ о создании нового, Волгского (Волжского) Казачьего Войска. Для этого переселялись 520 семей донских и 537 семей днепровских казаков[219], которым предстояло строить и защищать Царицынскую линию, перекрывающую опасный водораздел. Начали возводиться земляные крепости Донецкая, Грачи. Центром Войска стал городок Дубовка. Гарнизоны волжских казаков несли службу в Царицыне, Камышине, Саратове. Кроме того, в обязанности Войска входила охрана волжского пути от воровских шаек и водная почтовая служба, перевозка на лодках по Волге корреспонденции и государственных чиновников. А из астраханских служилых казаков в 1737 г. была образована Астраханская трехсотенная команда (в 1750 г. переформированная в полк).

В азиатских степях в это время произошла очередная передвижка. Вновь усилились восточные калмыки (джунгары). И начали теснить казахов. Хан Младшего Жуза Абдул-Хаир откочевал к российской границе и попросился в подданство. При переговорах, к которым подключились представители Старшего и Среднего Жуза, был выработан договор, что и они согласны признать зависимость от императрицы, а русские у впадения р. Орь в Яик построят город с гарнизоном, который будет оказывать помощь новым подданным, а казахи смогут в городе торговать. С этими предложениями делегация отправилась в Петербург, принесла присягу, а план при дворе встретил горячую поддержку. Причем с различных точек зрения. Поволжье прикрывало с востока Яицкое Казачье Войско. Но оно жило и несло службу по «меридиональной» части Яика, с севера на юг. А если дополнить город на р. Орь линией крепостей в «широтном» направлении, с запада на восток, то она прикрыла бы от степи разросшиеся на Урале заводы. Кроме того, эта линия охватывала бы земли башкир. С одной стороны, защищала бы их от нападений соседей. Но, с другой, и отрезала от соседей, мешала бы соединяться с калмыками и казахами для набегов против русских [155].

Проект был грандиозный, а средств у правительства всегда не хватало. Но нашлись и другие сторонники. Сильное влияние на Бирона имел придворный банкир еврей Липман, связанный с англичанами. А они вынашивали планы проложить через русские территории свой торговый путь в Среднюю Азию. Временщика с помощью Липмана охомутали, и Бирон сам вошел в компаньоны к британцам [102]. Тут уж, конечно, казенные деньги нашлись, а проект линии был не только утвержден, но и расширен – предполагалось протянуть цепочку крепостей от Самары на Волге до Ори и дальше, к Аральскому морю. Чтобы английские купцы могли безопасно возить товары по этой трассе. Края, которые предстояло освоить, назвали «Новой Россией», и была создана Оренбургская экспедиция во главе с И.К. Кирилловым.

Но в это время заволновались башкиры. В составе России они жили, в общем-то, весьма неплохо. Русские войска и казаки ограждали их от соседей, сами башкиры в армии не служили, разве что добровольно. Подати были установлены еще в XVII в. очень низкие. Для сравнения, если с русских крестьян брали 70–80 коп. с «души», то ясак со всех башкир вместе составлял 2 тыс. руб., да и эту подать баи перекладывали на беглых русских и татар, поселившихся среди башкир. Баи правили совершенно независимо, при случае не прочь были пограбить российские селения. Но на башкирах лежала еще одна повинность, носившая не постоянный, а чрезвычайный характер – в случае войн выделять лошадей для кавалерии. И когда стали набирать коней для войны с турками, возникло недовольство. А вдобавок дошли известия о планах строительства крепостей. Утверждение по соседству царской администрации и войск башкирских баев совсем не устраивало, и началось восстание.

Экспедиция Кириллова, выступившая через Уфу, встретила сильное сопротивление. Но с боями дошла до устья Ори и 15 августа 1735 г. заложила Оренбург. Он оказался в кольце башкир, в первую зиму гарнизон чуть не погиб от голода. А отряды солдат и казаков, двинувшиеся следом за Кирилловым, подверглись нападениям и понесли потери. Мятежники обрушились на русские деревни, угоняя или вырезая население, громили уральские заводские поселки. Причем и казахи оказались сомнительными «союзниками». Башкирские баи обратились к тому же самому Абдул-Хаиру, который только что напросился в российское подданство, призвали поддержать их и заявили, что переходят в подданство к нему. И хан ничтоже сумняшеся согласился. Однако с Анной Иоанновной и Бироном шутки были плохи. На башкир послали войска генералов Румянцева и Тевкелева, мятежники были разгромлены, «несколько сот в разных городах переказнено, также немалое число в Казань для отвода… в работу в Рогервик послано… деревни воровские все разорены».

С 1736 г. начала строиться Самарско-Оренбургская линия. Были основаны крепости Борская, Красносельская, Сорочинская, Тоцкая, Бердская и др. Для службы на линию переселили 5,5 тыс. самарских казаков с упраздненной Сызранской линии, привлекались также казаки и солдаты с упраздненной Закамской линии и уфимская казачья община. Кроме того, по указу Анны Иоанновны, сюда из Поволжья и с Рязанщины переселялись мещеряки (которые еще с XV в. несли казачью службу). В казаки приписывали и отставных солдат, добровольцев из русских, татар, башкир, калмыков, тептярей. В подчинение Кириллову были также переданы яицкие и сакмарские казаки. Еще одна линия, Верхне-Яицкая, стала строиться от Верхне-Яицкой пристани по направлению к Уральским горам. А из челябинских и исетских казаков в 1736 г. было создано Исетское Войско, его силами возводилась Исетская линия [155, 219].

В 1737 г. Кириллов умер, его преемником стал видный ученый и администратор В.Н. Татищев. Место, выбранное для Оренбурга, он забраковал – «низкое, затопляемое, бесплодное и безлесное». К тому же город был слишком удален от коммуникаций по Волге и Каме. И в 1739 г. Татищев перенес его на 200 верст ниже по течению Яика, в урочище Красная гора. А «первый Оренбург» стал называться Орской крепостью. Но беспорядки среди башкир и казахов не утихли. А Татищев был человеком весьма гуманным, свернул карательные мероприятия и попытался действовать разъяснениями, что освоение края и разработка его богатств пойдет на пользу местным народам. Это дало обратный эффект, было воспринято как слабость русских. И восстание полыхнуло с новой силой. Татищева сняли, и генерал Урусов круто подавил бунт, разорив 107 деревень, казнив 600 человек и 2000 отправив в ссылки.

Когда к власти пришла Елизавета, бироновские планы британских путей в Азию она похерила. Но строительство укрепленных линий для защиты уральских заводов было продолжено. Однако новому губернатору И.И Неплюеву место татищевского Оренбурга тоже не понравилось. И в 1742 г. город «переехал» еще на 70 верст ниже по течению Яика, на место Бердской крепости. А «второй Оренбург» стал Красногорской крепостью.

Была образована Оренбургская губерния, в которую вошли весь Яик, Самара, Уфа, Западная Сибирь. Сюда направляли переселенцев, ссыльных. Было основано 28 новых металлургических заводов. Но отношения с казахами оставались сложными. Они обращались к русским за помощью, когда это требовалось. Ханы охотно встречались с представителями властей, принимали подарки, пили водку, произносили цветистые речи. Но уже на следующий день подданные этих ханов нападали на русских. Крупные набеги были в 1745, 1746, 1747 гг. Казахи грабили, угоняли скот и открыли для себя «выгодный промысел», захватывая пленных и продавая в Хиву. Согласно челобитной одного выходца из плена, в Хиве находилось 5 тыс. русских невольников [155].

И чтобы противодействовать нападениям, строились новые линии – Нижне-Яицкая (9 крепостей и 18 форпостов), Самарская (9 крепостей и 3 редута), Сакмарская (10 крепостей и 2 редута). Для обороны соляных месторождений казачий сотник Углицкийна свой счет построил укрепление Илецкая Защита, и от нее пошла Илецкая линия. Всего к середине XVIII в. в Оренбургской губернии насчитывалось 114 укрепленных пунктов. Большинство крепостей были маленькими (они хорошо описаны у Пушкина в «Капитанской дочке»). Между ними устраивались «бекеты» (пикеты). Каждый «бекет» представлял собой шалаш с вышкой для наблюдения, обнесенный двойным плетнем, засыпанным землей. Тут дежурили несколько казаков, за плетнем они могли укрыться и отстреляться от небольших нападающих отрядов… А связь между крепостями и «бекетами» поддерживали конные разъезды. В 1748 г. различные казачьи общины, поселенные на Самарско-Оренбургской линии, были объединены с Исетским Войском и стали Оренбургским иррегулярным Войском. А в 1755 г. оно было преобразовано в Оренбургский казачий корпус[219].

И сразу же корпусу пришлось выдержать серьезное испытание. В 1755 г. мулла Батырша Алеев взбунтовал башкир. Они погромили русские поселки, почтовые станции и объединились с казахами, набралось 50 тыс. воинов. Закипели жестокие бои, отряды мятежников штурмовали и осаждали крепости, казачьи и солдатские гарнизоны отбивались, осаживали конницу из ружей и пушек, рассеивали атаки встречными вылазками. Большую помощь оказали мещеряки и татары. Они не только приняли сторону русских в боях, но и вступили в переговоры с мятежниками и сумели расколоть их. Кончилось тем, что башкиры поссорились с казахами, и между ними началась такая резня, что те и другие бежали в разные стороны – казахи в глубь степей, а башкиры в леса и горы. После чего принесли повинную. Батырша был в 1757 г. пойман мещеряками и заключен в Шлиссельбургскую крепость.

Для защиты от казахских набегов усиливалась и оборона Сибири. На запад от Омска, т. е. от Иртышской линии, стала создаваться Ишимская (Горькая) линия. В 1752 г. была основана Ишимская крепость, за ней Пресновская, Петропавловская, Змеиноголовская. Общая протяженность линии составила 548 верст, она перекрыла пространство между Тоболом и Иртышом. А на восток от Иртышской линии строились Колывано-Кузнецкая и Бийская линии. Таким образом сибирские линии сомкнулись в единую гигантскую систему, а на фланге соединились с яицкими системами и Самарско-Оренбургской линией.

32. Казаки у себя дома

Когда на Украине и юге России строились новые оборонительные системы, старые теряли свое значение. Часть служилых казаков, оборонявших их, переселялась на новые места, часть оставалась и переходила на положение государственных крестьянили мелких дворян. При Елизавете исчезла и категория городовых казаков, за которыми, напомню, со времен Федора Алексеевича оставались функции полицейской и пожарной службы. То есть сами-то они никуда не делись, но их переименовали в «городовых солдат». Позже слово «солдат» как-то само собой отпало и осталось только «городовые» – то есть полицейские.

Но казачество и пополнялось, вбирая в себя внешние добавки. Одной из них стали стрельцы и пушкари. В дальних гарнизонах петровские реформы их не коснулись, они были нужны, и их не расформировывали. Но и в «регулярство» они не попали. О них как бы вообще забыли, статус стрельца оказался совершенно неопределенным. А для казаков они были вполне «своими». Служили вместе, делили радости и невзгоды, жили сходным бытом. И они смешивались с казаками. Пушкин в XIX в. еще застал на Урале казаков, помнивших о своем стрелецком происхождении. То же самое было в Сибири, на Тереке, в Астрахани. А московских стрельцов Петр сослал в низовья Волги, в Черный Яр и Красный Яр, и их потомки вошли в Волжское Войско. В 1742 г. на Царицынской линии была построена крепость Енотаевск, и возникла община енотаевских казаков, в которую вошли Черноярская и Красноярская команды.

Пополнялось казачество не только русскими. Так, в Яицком Войске, по данным переписи 1723 г., из 3164 казаков было 70 татар, 3 ногайца, 49 башкир, 34 калмыка. Причем, например, некоему Даши Булатову, владельцу 200 кибиток, так захотелось стать казаком, что он бросил свое имущество и ушел с семьей в Яицкий городок. В 1724 г. его сын Дендюк Булатовполучил от властей грамоту, разрешающую принимать в Яицкое Войско калмыков из его владения, и их количество возросло до 684. При Елизавете правительство принялось заигрывать с калмыцким ханом Дондук-Даши и велело всех калмыков, которые пришли к казакам после 1736 г., вернуть в орду. Но Яицкое Войско заявило, что может выдать только некрещеных. И в улусы были отданы лишь 112, остальные предпочли креститься. А в 1747 г. в Яицкое Войско были зачислены 290 башкир, не пожелавших принять участие в очередном восстании и перешедших к казакам [128]. Были инородцы и в других Войсках. После эвакуации русских войск из Закавказья на Терек бежало много грузин, армян. Некоторые стали казаками, их община возникла в станице Шелковской. А когда на постоянную русскую службу решила перейти большая группа крещеных калмыков, ее поселили возле Чугуева, в 1749 г. объединили со здешней казачьей командой, и был создан Чугуевский казачий полк.

Структуры управления в разных Казачьих Войсках в XVIII в. заметно отличались. На Украине после смерти Данилы Апостола пост гетмана снова был упразднен, Анна Иоанновна восстановила Малороссийскую коллегию. Но однажды в Петербург привезли молодого полтавского казака Алексея Разумовского. Он был певчим в церкви, и его заметили из-за уникального голоса. В него влюбилась царевна Елизавета Петровна. И когда взошла на престол, Разумовский стал графом и морганатическим супругом императрицы. Предприняв поездку на Украину, она благосклонно выслушала желание казаков иметь гетмана и в 1750 г. позволила «избрать» его. Избрание, конечно, было формальным, даже заочным, гетманом стал 22-летний брат Алексея Кирилл Разумовский. Человек добрый, великодушный. Но казачьими делами он занимался мало, да и вообще жил в Петербурге, где заодно стал президентом Академии наук. В гетманской столице, которой в то время был г. Глухов, неограниченно распоряжалась старшина – войсковой судья и обозный. А украинские казачьи полки стали полными «вотчинами» полковников, они даже передавали свои посты по наследству [139].

На Дону войсковые атаманы тоже фактически стали пожизненными, и появились подобия «династий». Сперва правили потомки Фрола Минаева – Максим Фролов, Иван Фролов. С 1738 г. войсковым атаманом был высочайшей грамотой назначен Данила Ефремов. А в 1753 г. он попросил Елизавету уволить его от атаманства по возрасту и передать этот пост сыну Степану. Императрица согласилась, но в знак особой милости повелела сыну оставаться в подчинении отца. По сути, наследственными стали и старшины. Правда, казачья знать не была замкнутой кастой, в ее ряды можно было попасть благодаря личной доблести, заслугам (как выдвинулись Денисовы, Платовы, Кутейниковы, Иловайские и др.). Но когда человек попадал в старшины, его родные получали соответствующие преимущества в службе, у них было больше шансов быть замеченными, получить важное назначение.

При атамане на Дону действовала Войсковая канцелярия – войсковой писарь, войсковой дьяк, 2 войсковых есаула, 2 войсковых комиссара, словесный судья, войсковой расходник, войсковой базарный. Эти должности были выборными. А в станицах по-прежнему ежегодный круг избирал станичного атамана и двух судей: они вместе с атаманом разбирали мелкие тяжбы, проступки, могли наложить штраф, посадить на несколько дней под арест, просто выпороть. С 1740-х гг. в станицах сложился и совет из стариков (не менее 4), их называли «подписными» – они подписывались под станичными документами и при получении приказов начальства, ручаясь, что распоряжение будет выполнено [219].

Яицкое Войско, несмотря на подчинение Военной коллегии и губернаторам, сумело в своей глуши сохранить полное самоуправление. Татищев в 1738 г. писал: «Старшин у них чрезвычайно много… выборы атаманов и старшин производятся из среды не лучших, а наиболее угодных казакам… В круг их приходит множество, где и при слушании указов бесчинства, брани и крики бывают… Поступают по своевольству, не рассуждая, что им полезно или вредно: по обычаю за бездельные дела казнят смертию, а важными пренебрегают…» [102] Впрочем, тут надо учитывать, что критерии оценки «бездельного» и «важного» у Татищева и казаков были разными. Например, угнать табун у кочевников для казаков не было преступлением, поскольку и соседи поступали так же. А вот украсть рубль у товарища было отнюдь не мелочью.

Оренбургское Войско создавалось из разнородных частей и единых войсковых органов управления не имело. Подчинялось Оренбургскому губернатору, а отдельные общины – комендантам крепостей. Но каждая община проводила свои круги, выбирала атаманов. Не имели единого войскового управления и сибирские казаки. Их власти подразделяли на полки и сотни. Подавляющее большинство здешних казаков было из служилых, но и они переняли традицию природных казаков проводить в общинах крепостей круги и выбирать атаманов. Эти атаманы утверждались царской администрацией, но с 1738 г. выборы были запрещены, и атаманов в общины стали назначать, часто из армейских офицеров [19].

В Гребенском Войске, как и в Яицком, удерживалось полное самоуправление. Астраханский губернатор в 1744 г. доносил, что «оные гребенские, хотя и могут из всех казаков за лучших воинов почитаться, только от того, что атаманов погодно переменяют и старших против прочих не имеют, в великом беспорядке находятся». С инспекцией на Терек был послан бригадир Кольцов. Его ужаснуло, что «атаману никакого почтения и страха казаки не имеют». И указом Елизаветы в 1745 г. терское казачество было реформировано. Гребенское Войско сливалось с Терско-Семейным, которое уже отвыкло своевольничать и было подконтрольно властям. Им предписывалось избирать общего атамана, его утверждала Военная коллегия, и он получал очень большие полномочия «под страхом за противные поступки жестокого наказания». Но ничего не получилось. Два Войска были слишком разными по составу, происхождению, даже по вере, гребенцы – старообрядцы, а Терско-Семейное придерживалось нового обряда. Пошло соперничество, склоки за атаманство. Кончилось тем, что правительство поставило в 1752 г. наказным атаманом гребенца Ивана Иванова, а в 1754 г. разделило Войска, вернув прежние порядки. Но хотя атаман у гребенцов снова стал выборным, у них тоже установилась «династия» – от Иванова к сыну, от него к внуку [23, 235].

В казачьей служебной иерархии в XVIII в. произошли изменения, появились новые звания – «войсковой старшина», «хорунжий». Но государственным военным званиям они еще не соответствовали. Армейские чины давались за какие-то заслуги и, например, казачий полковник мог быть поручиком или вообще не иметь армейского офицерства. И сами звания у казаков разных Войск имели не одинаковое значение. У запорожцев «войсковой старшина» означал члена правления всего Коша – войскового писаря, судью, есаула, обозного. И это было выше полковника – в полках существовали полковые старшины (полковой писарь, полковой есаул и т. п.) [57]. А на Дону постоянных полков не было. И полковников тоже. А войсковыми старшинами называли тех, кто раньше командовал полками или занимал другие важные руководящие посты. Когда требовалось сформировать полк, Войсковая канцелярия определяла полковника из числа войсковых старшин. Он получал соответствующий документ, знамя, полковничий пернач, сам собирал казаков по городкам. А вернувшись из похода, сдавал в канцелярию знаки своей власти и из полковника снова становился войсковым старшиной [63].

Со временем менялся и быт казаков. Если в XVII в. земледелия на Дону не было, то в первой половине XVIII в. здешние казаки стали усердными землепашцами. Причем стимул был весьма прозаическим – при Екатерине I, Петре II, Анне Иоанновне жалованья не получали даже генералы. Денег у правительства всегда не хватало, платили лишь тем, кто находился в действующей армии, там уж никуда не денешься. Да и при Елизавете жалованье шло крайне нерегулярно. Вот и приходилось выкручиваться, пользоваться тем, что есть. В связи с развитием земледелия казаки стали жить большими семьями – отец, женатые сыновья, их дети. Это требовалось для полевых работ. Впрочем, и в других отношениях казаки привыкли полагаться не на правительство, а на себя. Отобрал Петр Бахмутские соляные месторождения – донцы нашли другие, на Манычском озере, и выжили степняков из его окрестностей.

Появились и казачьи помещики. Таких масштабных сысков беглых, как при Петре, больше не проводилось, а старшина стала наследственной, с представителями царских властей научилась ладить, и контролировать ее было некому. Те же Фроловы, Ефремовы, Краснощековы привлекали беглых крестьян различными льготами, укрывали, организовывали на пустующих землях хутора. Богатея, стали и прикупать крепостных. Правда, по указу Елизаветы от 1746 г. право владения крепостными оставлялось только за дворянами, но казачья старшина уже имела армейские офицерские чины, что автоматически давало дворянство. Из походов казаки пригоняли трофейный скот и коней, и ширилось скотоводство, коневодство. Каждый городок имел свой станичный табун. А казачьи помещики заводили крупные конские заводы. Скупали из добычи рядовых лучших жеребцов и кобылиц разных пород, вели целенаправленную селекцию, и была выведена знаменитая донская порода. Но и старых промыслов донцы не забывали – в первую очередь рыболовство. Рыбы было много, когда по Дону шла на нерест тарань, «весло в воде стоймя стояло». Ловили в огромных количествах. Украинские чумаки, приезжая на Дон, покупали тарань не на вес, не поштучно, а возами – 10–15 копеек за воз, на глазок нагруженный сушеной рыбой.

В Яицком Войске рыболовство оставалось главным промыслом – здесь земля представляла выжженную целинную степь, обрабатывать ее было тяжело. Рыбные ловли были разные: малое и большое багренье, весенняя и осенняя плавни, рыболовство неводами, аханное, курхайский лов, лов крючками. Заботясь о сохранности природных богатств, для каждого лова были разработаны подробнейшие правила, Войсковой канцелярией определялись места и сроки, для руководства назначались особые атаманы, а нарушителей строго штрафовали. Яицкое Войско поставляло рыбу и икру к императорскому двору. Хлеб же казаки покупали привозной на деньги, вырученные от продажи рыбы. А при создании Оренбургского Войска, чтобы не зависеть от привозных продуктов, казаков заставляли заниматься земледелием. Приказы начальства требовали в обязательном порядке вспахать и засеять хотя бы 2 десятины на семью, а если возделано больше, казаков премировали [219].

На Тереке правительство тоже пыталось сделать казаков землепашцами, однако это не удавалось. Каждому гребенцу выделялось 30 десятин, но еще и в 1772 г. из войсковых 44 333 десятин обрабатывалось 2035. Потому что хорошая земля осталась на правобережье Терека, стала «чужой». А на левобережье плодородной была узкая полоса, дальше начиналась сухая степь. К тому же здешние казаки были постоянно задействованы на службе, и жалованье им все же платили. А развивались в основном виноградарство, огородничество, бахчеводство. Это были более выгодные отрасли, и работы могли осуществляться силами женщин. Важную роль в хозяйстве терцев играли и рыболовство, охота. Выходили на Каспий, ловили в реке, рыбу и икру меняли у чеченцев и кумыков на хлеб. Одной из обязанностей гребенцов по указу сената от 1738 г. было пополнять «дворцовую межанерию фазанами, журавлями, оленями, штейнбоками, кабанами и козами». А при поездках в Петербург за жалованьем казаки везли на продажу лошадей, волчьи и лисьи шкуры, бочонки с рыбой. Вывоз рыбы принял такие размеры, что в 1746 г. был ограничен: на одного казака 50 спинок рыбы и 4 куля икры. Но все равно ежегодно вывозилось более 50 тыс. спинок. Продавали и контрабандой. Кизлярский командант доносил, что горцы «ходят с хлебом для мены не по настоящим дорогам, а по прибрежным, через казачьи огороды» [23].

Но в первую очередь казаки были воинами. Как это ни парадоксально, но даже свое хозяйство они развивали главным образом для того, чтобы иметь возможность служить! Они, как и раньше, осознавали себя воинами Христовыми, и пахали, сеяли, выращивали виноград, рыбачили, чтобы справить оружие, коней, одежду для службы. Казачонка в 3 года сажали на коня, в 5 доверяли ездить самостоятельно, с 7 лет учили стрелять, с 10 – владеть холодным оружием. С 14 (позже с 17) лет юноша считался «малолетком», то есть почти уже полноценным казаком, но младшего возраста, выполнял поручения станичного атамана, служебные обязанности внутри Войска. Женились рано, лет в 17, чтобы успеть произвести потомство, пока муж не уйдет на службу. И в полной мере действовало казачье братство. Бедным подготовить «справу» для службы помогала община – в складчину или за счет станичных сумм. А сирот, чьи отцы погибли в походах, называли «атаманскими детьми», о них заботилась и воспитывала вся станица.

33. Казаки в сражениях

В 1738 г. последний раз упоминается об эскадре донских казаков – по условиям Белградского мира мореплавание на Черном и Азовском морях России было запрещено. И донцы стали исключительно кавалерией, чему способствовали традиции взаимопомощи: бедные казаки не оставались безлошадными. Еще одним новшеством у донцов стало вооружение пиками. Раньше казаки применяли короткие дротики (у запорожцев – «списы»), с ними ходили в рукопашную. А длинные пики использовались в русской и европейской пехоте – мушкетеры вели огонь, а пикинеры, выставив оружие, защищали их от конницы. Но в 1705 г. был изобретен штык-багинет, а пики Петр I отдал «иррегулярным» ополченцам. Казаки не преминули ими разжиться. Усовершенствовали, подогнав по руке. И соединили качества легкой конницы с возможностями тяжелой – таранного сметающего удара. Кроме пики и сабли, каждый имел ружье, 2–4 пистолета. Но в данный период на вооружение вернулся и лук. Потому что огнестрельное оружие было однозарядным. Одно дело – в лодке или в укреплении, когда часть стреляет, часть заряжает. А в конной схватке попробуй-ка заряди [63].

Словом, казаки, еще не регулируемые никакими наставлениями «сверху», сами вырабатывали эффективное снаряжение. И тактику тоже. Главными боевыми приемами были «лава» и «вентерь». Лава – это не вид строя, это способ ведения боя, доступный только прирожденным воинам и наездникам, постигающим это искусство с детства. Писали, что казаки воюют «кучами». Но каждый в «куче» мгновенно ориентировался, повинуясь команде, жестам, свисту командиров, лава могла из редкой, разомкнутой, в считаные минуты сомкнуться, изменить направление, разделиться на отряды. Ну а вентерь применялся издревле – заманивание врага в ловушку. Были и другие приемы, например, «помаячить» в разведке. Разъезд движется к предполагаемой засаде, вдруг останавливается, вглядывается и скачет назад. Противник считает, что его заметили, стреляет вслед – и выдает себя.

Запорожцы же по старинке разделялись на конницу и пехоту. В отличие от Дона, обычая помогать друг другу снаряжением здесь не было. Не имеет казак коня или потерял его – переходит в пехоту. Разжился конем – переходит в конницу. Причем табуны имелись, запорожские лошади славились, их покупали для ремонта русской кавалерии. Но они принадлежали Кошу или старшине. И деньги за продажу шли в общую казну или частные карманы [297]. Терские казаки издревле были конными, а воевали по обычаям горцев – шашкой, винтовкой, кинжалом. Уральцы и оренбургцы перенимали обычаи донцов.

В 1756 г. грянула Семилетняя война против прусского короля Фридриха II Великого, считавшегося лучшим полководцем в Европе и имевшего лучшую армию. Главной его ударной силой была конница. Его тяжелые кирасиры, прославившиеся «черные гусары» вовсю громили австрийскую и французскую кавалерию, страшными атаками в сомкнутом строю сминали линии пехоты. Общее руководство казачьими частями было возложено на походного атамана Данилу Евремова. Немецкий пастор Теге описал их вступление в Пруссию: «Несколько тысяч казаков и калмыков с длинными бородами и суровым взглядом, с невиданным вооружением – луками, стрелами и пиками – проходили по улице. Вид их был страшен и вместе с тем величествен. Они тихо и в порядке прошли город и разместились по деревням, где были им отведены квартиры…»

И оказалось вдруг, что с «непобедимой» конницей Фридриха казаки вполне справляются. В первом крупном сражении у Гросс-Егерсдорфа донской полк Сидора Себряковаатаковал немецких драгун, изобразил отступление и вдруг рассеялся в стороны, подведя неприятелей под залпы пехоты и батареи. После чего казаки ударили с флангов и довершили разгром. Из черных прусских орлов, нашитых на чепраки, потом сделали покров на аналой Черкасского собора. В 1758 г., в кровопролитной битве у Цорндорфа, полк бригадира Федора Краснощекова(сына героя и мученика Ивана Матвеевича) предпринял рейд во вражеский тыл, захватив обозы. А после сражения, в арьергардных боях, заманил в вентерь, под русские пушки, лучшую германскую конницу Зейдлица. В 1759 г. еще одна отборная часть Фридриха, «бессмертные» черные гусары Циттена, под Гранау и Гуре потерпели поражение от донского полка Амвросия Луковкина.А в победоносной битве при Кунерсдорфе храбро сражались полки Краснощекова, Луковкина, Андрея Дячкина, Афанасия Попова, 500 чугуевцев [63, 219].

Немецкие всадники столкновений с казаками не выдерживали. Пики поражали их прежде, чем они могли достать донцов своими палашами, рушился строй – а потом уже в дело вступали казачьи сабли. (И по опыту этой войны в европейских армиях также стали создаваться легкоконные части, вооруженные пиками – уланы, пикинеры.) В сентябре 1760 г. в составе отрядов Чернышева и Тотлебена казаки Краснощекова, Дячкина и Туровероваучаствовали в первом взятии русской армией Берлина. Да, еще не было песни «едут-едут по Берлину наши казаки» – а они уже ехали. Захватили в качестве трофеев мундир и ордена самого Фридриха. И, кстати, отметились еще одним важным делом – выпороли берлинских газетчиков, которые в своей прессе поливали Россию беспардонной грязью и клеветой. (Может, как раз с этого момента казаков так не любят средства массовой информации?)