Текст книги "С войной не шутят"

Автор книги: Валерий Поволяев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Оганесов зачислил Никитина, благополучно уволившегося из армии, на работу в службу безопасности ООО «Тыюп». Довольно потер руки:

– Теперь мы покажем этим кривозадым заленокантникам, как надо засовывать мясо в жареные пирожки. Неплохо бы нам оттяпать у них еще пару человечков, и тогда мы создадим свою морскую бригаду, – он вспомнил о том, что хотел образовать специальный отдел по разложению пограничников, и добавил: – И эту самую создадим… службу. По причинению неприятностей погранцам. Из самих же погранцов.

Оганесов не выдержал и захохотал.

Поздним вечером от астраханского причала отходил теплоход – старый, скрипучий, с тяжело бурчащими машинами и с ярко освещенными окнами кают и праздной говорливой публикой, сгрудившейся около бортов. Оркестр, выстроившийся на берегу, играл марш «Прощание славянки». К освободившемуся причалу подходил новый теплоход, также ярко освещенный, с громкой музыкой.

Мослаков поправил на голове черную морскую пилотку, стряхнул с брюк несколько соринок, ткнулся носом в большой букет роз, который держал в руке, затянулся их нежным ароматом: астраханские розы – не голландские, пахнут солнцем, негой.

Огромный теплоход, пришедший из верховьев, сделал широкий круг и нацелился носом на гостиницу «Лотос» – собирался пристать к самому дальнему и самому шумному причалу, около которого уже образовался небольшой, но очень громкий базар.

Ночная торговля, видать, приносила неплохой доход, раз ею занимались даже цыгане. Они торговали ранними, круглыми, похожими на яркие мячики, дыньками, цену заламывали такую, что за пару дынек могли запросто вставить себе золотые зубы. Рядом с дынными головками гнездились насыпанные в латунные блестящие тазы мелкие груши, именуемые на родине Мослакова дулями, аккуратные горки разноцветной черешни – белой, красной, черной, это был последний сбор, поздний, черешня уже отошла. На циновках были разложены товары, достойные некрасовского коробейника: бусы, платки, носки, ленты, нитки с иголками. Недавно завяленная тарань сочно поблескивала влажными боками – цыгане готовились к приходу нового туристского лайнера основательно.

А лайнер, нарисовав в воде длинную пенистую дугу, уже подгребал боком к причалу – вот-вот пристанет своим бортом к ровно обрубленному берегу.

Мослаков почувствовал, как у него оглушающе громко, радостно заколотилось, запрыгало сердце, во рту появилась сладкая тягучая слюна, он с шумом втянул в себя воздух, выдохнул, встряхнул букет, поднес его к лицу, опустил – делал слишком много ненужных движений и, через несколько секунд поймав себя на этом, скомандовал: «Спокойно, Паша, не суетись!»

Но когда теплоход, взбив винтом крутые бугры воды, мягко, совершенно неслышно прикоснулся бортом к стенке – капитан на этом теплоходе был первоклассный – и на причал сбросили сходню, Мослаков, забыв о том, что решил быть спокойным, не сдержался и, расталкивая цыган, бросился к судну.

Поскольку он был в форме, матросы перед ним вежливо расступились: пограничников они привыкли уважать. Мослаков прогрохотал ботинками по сходне, метнулся в сторону, метеором пронесся вдоль борта, перемахнул через низкие перила и остановился в растерянности.

Он не знал, куда в этом огромном плавающем городе бежать, где находится каюта с Ирой Лушниковой. Народу на палубе, в проходах становилось больше. Люди двигались, втягивались в коридоры, выстраивались около длинного борта, смеялись.

Мослаков обеспокоенно закрутил головой: где же Ира? Ему показалось, что у него остановилось сердце, а на висках выступил мелкий липкий пот. Капитан-лейтенант задышал часто, хрипло, стараясь одолеть противную слабость, возникшую у него, сунул лицо в букет и отступил в сторону, прижался спиной к какой-то перегородке, втянул ноздрями сладкий дух роз.

Неужели Ира обманула его? Осталась в Волгограде у своих родственников и не приехала?

Мослакову сделалось горько. Он с тоской глянул на залитую электрическим светом ночную набережную, на редкие строчки окон гостиницы «Лотос» – там люди уже спали, праздничная суета набережной их не касалась, – на тяжелую воду Волги, растворяющуюся в ночи, сливающуюся с ней своей плотью.

Неужели Ира его обманула? Захотелось забраться в какой-нибудь бар, хлопнуть пару стопок коньяка.

Народ весело словно весенняя река тек мимо него; по трапу толпа спускалась на распаренный асфальт набережной, растворялась в ночи – вот пассажиров стало совсем мало… Ирины среди них не было.

Капитан-лейтенант скис окончательно, на смену противной горечи пришла какая-то тоскливая холодная тяжесть. Ему было холодно. Холодно, несмотря на африканскую духоту жаркой астраханской ночи.

Неужели он был неубедителен в своих письмах к Ире? Неужели она не поверила ему? Или слишком мало писем послал он ей – всего три? Наш век – он такой шустрый, громкоголосый, со стремительной сменой картинок, что достаточно бывает лишь двух взглядов, чтобы побежать в загс. А уж три письма…

Три письма – это целый роман. Поэма о любви. Вон Паше Никитину одного письма хватило, чтобы жениться на Ленке…

Черная ночь словно бы погустела перед Мослаковым: Пашу Никитина он вычеркнул из списка своих знакомых. Был у него друг – и не стало друга.

На щеках у Мослакова дернулись желваки. Он еще не объяснялся с Никитиным, но объясниться придется.

Как все просто, оказывается, бывает в жизни: был друг – и нет его! Одним слабым росчерком пера – не на бумаге, а в душе, – Никитин отделил его от себя, а точнее, сам отделился от Паши Мослакова, от прошлой своей жизни, от того, что оба они называли братством. Мослаков не выдержал, перегнулся через борт, сплюнул вниз, в воду – сделал то, чего не делает ни один морской офицер, и сам Мослаков никогда не делал этого раньше.

Толпа пассажиров увяла окончательно. Иры не было. Холод разочарования, возникший в груди, растекся по телу, сковал мышцы.

Отчего-то всегда так бывает: стоит только чему-то не получиться, как внутри возникает холод, мышцы сводит судорога, перед глазами все кисельно растекается, будто он – баба, а не боевой офицер… Мослаков снова сунул лицо в букет роз, потом встряхнул его, словно собирался вышвырнуть за борт, в угольно-черную глубокую воду, испещренную электрической рябью, недоуменно проводил взглядом двух сгорбленных пенсионеров-тихоходов и, круто развернувшись, двинулся к трапу.

Он не успел сделать и четырех шагов, как сзади послышался звонкий, какой-то ликующий крик:

– Паша!

Мослаков остановился так резко, что под ним дрогнула металлическая дорожка, оглянулся: вдоль борта, с трудом таща за собою большой серый чемодан на колесиках, спешила Ира.

Холод, только что стискивавший Мослакову душу, мгновенно растаял, капитан-лейтенанту сделалось жарко, он, громыхая ботинками, понесся к Ире Лушниковой.

Та, смущенная, с покрасневшими щеками, продолжала тащить за собой большой пузатый чемодан. Колесики застревали в пазах рубчатого пола, Ира дергала чемодан за шлевку, словно застоявшегося коня, и алела щеками.

Мослаков подскочил к ней, обхватил обеими руками, приподнял, закружил.

– А я, дурак, не верил, что ты приедешь, – признался он.

– Вот, привезла с собою целый гардероб, – она вновь дернула чемодан за шлевку. – Я ведь в Волгограде пробыла всего один день, а сюда приехала на месяц. На целый месяц… Взяла отпуск и приехала.

Взгляд Мослакова сделался восхищенным.

– Ирка! – прошептал он восторженно, прижался щекою к ее щеке, ощутил радостное волнение, возникшее в нем, – словно бы где-то что-то взорвалось, волна толкнулась ему в грудь, закупорила горло, выбила из глаз слезы: странная штука – человеческий организм, то положительную энергию вырабатывает, то отрицательную. Еще несколько минут назад Мослаков ежился от тоскливого холода, будто в лицо ему бил ледяной ветер, пронизывал его насквозь. От этого секущего холода Мослакову хотелось куда-нибудь спрятаться, заползти в нору, и вот уже «электростанция» начала выделять ликующий светлый жар.

Он поставил Иру на настил, подхватил рукой шлевку модного чемодана:

– Пошли!

– Куда поселишь меня?

– Есть два места. Первое – чистенькая комната со ставнями в старом купеческом доме у одной бабульки.

– А второе место?

– В жилом доме бригады. Нам выделили не то барак, не то тюрьму, не то собачью будку, не то скворечник… В общем, что-то такое, – Мослаков повертел рукою в воздухе, – непонятное. Там есть гостевая комната.

– Хочу в собачью будку!

Мослаков подбил пальцем несуществующие усы.

– Там у нас такое творится, такое!.. До сих пор от запаха конюшни не можем отделаться.

– Хочу в собачью будку!

– Ты это твердо решила?

– Хочу в собачью будку!

Удивительно, но Ире в «собачьей будке» понравилось – гостевая комната с маленькой газовой плитой и висящим над ней шкафчиком была уютной, в окошко всовывал свои ветки густой, богато обсыпанный цветами куст, очень похожий на жасминовый, только здорово выжаренный лютым здешним солнцем, были и крохотный душ, затемненная спаленка.

– Всю жизнь мечтала о таком жилье, – Ира с маху бросилась на старый скрипучий диван, полученный в подарок от горвоенкомата, подпрыгнула на нем, – мечтала, чтобы жасмин всовывался в окошко, и тишина была звездная, и воля была широкая, как степь…

– Все правильно, только жасмин этот – по-моему, не жасмин.

– Не будь букой, – предупредила Ира.

С Никитиным Мослаков столкнулся лоб в лоб вечером следующего дня. Никитин изменился: приобрел похожие на галифе брюки с ярким лейблом на заднем кармане и шелковую китайскую рубашку, расписанную драконами. На носу сидели крохотные темные очки, какие обычно носят слепые люди. А может, Никитин действительно выглядел модно и интеллигентно, только Мослаков, не простивший Никитину ухода из бригады, не воспринял его так?

Мослаков напрягся, изнутри его что-то обожгло, он почувствовал, как противно, мелко, нервно затряслись пальцы у него на руках, – думал, что при встрече с Пашей Никитиным он спокойно и презрительно, чеканя слова, выскажет все, что о нем думает, а получилось все иначе – Мослаков скис, внутри у него что-то противно захлюпало, и в результате оказалось, что ни «бэ» он сказать не может, ни «мэ».

Никитин же, словно бы не замечая обиженно заострившегося лица своего приятеля, широко раскинул руки в стороны, собираясь обнять Мослакова.

А у того в горле продолжала хлюпать какая-то гадость, мешала дышать, мешала говорить, единственное, что он сумел сделать, – резко, будто в боксе, нырнуть в сторону, горделиво выпрямиться и с деревянным, ничего не замечающим видом пройти мимо. Словно бы Никитина и не существовало. Нет такого человека, и все тут. И никогда не было.

Вот такой «цимес» получился. И никаких объяснений.

Никитин недоуменно оглянулся, на губах его возникла сожалеющая усмешка. Возникла и исчезла.

Но объяснения у Никитина были. И не одно. Прежде всего с женой.

После первой «перестрелки» Лена встретила его дома тихая, скорбная, какая-то изменившаяся: не то чтобы она постарела или подурнела – ничего этого не было, но что-то с ней произошло… Колко глянув на мужа, села на старенький, купленный на барахолке стул, опустила руки на подол платья, зажала коленями кулаки.

Никитин сжал губы: «Сейчас опять начнет патриотический вой…»

– Все-таки, Павел, объясни, что ты наделал, – едва слышно, свистящим чужим шепотом произнесла она. – Прошу тебя!

– И что же я наделал?

– Зачем ты ушел со службы?

– Повторяю для глухих: надоело быть нищим. Надоело! Потому и ушел… Могу повторить это еще раз.

– Дурак ты, Паша, – с обезоруживающей прямолинейностью проговорила Лена.

– Слушай, ты… – Никитин неожиданно вскипел, словно его посадили на газовую горелку. Раньше он не был таким, а сейчас научился заводиться с полоборота. – Ты на каком стуле сидишь?

– Драном.

– И век хочешь на нем просидеть?

Лена не ответила, лишь с опаской покосилась на чуланчик, в котором спали дети: Никитин слишком громко говорил. Произнесла спокойно и холодно:

– Нет. Век сидеть на драном стуле не хочу. И не буду.

– Тогда зачем задаешь глупые вопросы? – в голосе Никитина возникло раздраженное дребезжанье, будто в глотку ему насыпали рубленого свинца, свинец трясся среди хрящей горла, вызывал у Никитина еще большее раздражение.

Лена вновь покосилась на дверь чуланчика, где спали дети.

– Тихо ты, дурак! – с прежним холодным спокойствием произнесла она. – Не ори!

По лицу Никитина побежали пятна, в глазах появилось бешенство. Он подошел к стулу, на котором сидела Лена, наклонился. Лена почувствовала, что от мужа несет сивушным духом, словно он выпил котелок самогонки.

– Повтори, кто я? – продребезжал Никитин, и Лена почувствовала, что от противного удушливого запаха ей сейчас сделается плохо.

– Ты чего пил? – неожиданно спросила она.

Никитин озадаченно выпрямился.

– Виски.

– А несет от тебя обыкновенной подъездной блевотиной.

Никитин вновь резко наклонился, навис над Леной. В глотке у него знакомо задребезжал свинец.

– Ты хочешь сказать, что я воняю блевотиной?

– Именно это я и сказала, – спокойно подтвердила Лена, приподнялась было на стуле, но Никитин больно и цепко схватил ее пальцами за плечо и резким движением усадил обратно на стул.

Та болезненно сморщилась и вновь сделала попытку подняться. Никитин вторично резким движением остановил ее. Стул жалобно заскрипел под нею, грозя развалиться.

– Сидеть! – глухим свинцовым голосом приказал ей Никитин, дохнул крутым сивушным духом.

Отступил на шаг в сторону, словно хотел получше рассмотреть ее. Лену было не узнать. Обычно смешливая, тугощекая, она сейчас увяла, сделалась печальной, маленькой, будто в ней угасла жизнь. Никитин, остывая, раздраженно пошевелил ртом и отступил от жены еще на шаг. Чуть не завалился на спину – под каблук попала детская игрушка, жалобно хрупнула.

– Эх, Никитин, Никитин, – с сожалением произнесла Лена. Помолчала. – А жизнь была так прекрасна.

– Что ты имеешь в виду? – озадаченно спросил Никитин.

Лена не стала отвечать, лишь зажато вздохнула, затем стремительно словно гимнастка, выполняющая упражнение на соревнованиях, поднялась со стула и залепила Никитину пощечину.

Тот запоздало отшатнулся, но сделал это вяло, – Ленина ладонь целиком отпечаталась на его щеке.

– Ты-ы-ы! – засипел он грозно и в то же время ошеломленно и, вздыбив плечи, двинулся на жену.

Та легко, по-кошачьи проворно, бесшумно отскочила в сторону метнулась к столу, схватила лежавший на нем хлебный нож и наставила острие на Никитина:

– Только попробуй ко мне подойти! Только попробуй…

Никитин сник.

Мослаков был счастлив.

Он водил Иру по Астрахани и рассказывал о местных достопримечательностях, с которыми сам специально ознакомился перед приездом Иры, – делал это уверенно, со знанием предмета, будто был городским старожилом.

«Семьсот одиннадцатый», который он принял после ранения Чубарова, был поставлен на ремонт. Ремонтировали сторожевик здесь же, в затоне, у догнивающей баржи-нефтянки, за ремонтом присматривал механик – заместитель командира бригады по части ржавых железок, дыма в трубе и хриплого, будто с перепоя, гудка. Зная, что к новому командиру «семьсот одиннадцатого» прикатила невеста, – и не откуда-нибудь, а из самой Москвы, – он решил освободить Мослакова от нудных ремонтных хлопот.

Ире в Астрахани все было интересно: и соборы здешнего кремля, и местные медовые дыни, с ломтиками которых, как с сахаром, можно было пить чай, и то, что над городом летают настоящие лебеди.

– Люблю эту птицу, – неожиданно призналась Ира. – Есть в ней что-то благородное, горделивое.

– Я тоже люблю, – поддержал Иру Мослаков, – но вот местные охотники в отличие от нас с тобою лебедей не очень жалуют.

– Это естественно. Они предпочитают птиц, не летящих в небе, а лежащих на блюде, вкусно обжаренных, с пучком петрушки.

Они остановились у двух светлых, соединенных арыком прудов. На прудах плавали лебеди парами, на одном пруду – два лебедя и на другом – два лебедя: грациозные, с гибкими изящными движениями, кокетливо обирающие друг на друге перышки. Территория у них была строго поделена – на чужую воду лебеди не заплывали.

В секущую здешнюю жару Ира чувствовала себя превосходно – будто бы родилась в ней, хотя, как известно, приезжая публика из северного города под названием Москва в такую жару «плывет», словно нагулявшая жирок рыба на сковородке, и чувствует себя прескверно.

Лебеди, плавающие в прудах, неожиданно забеспокоились – что-то их встревожило. Мослаков поднял голову – в бездонном белесом-белесом небе парил крупный орел. Мослаков вскинул руку, прицелился в орла указательным пальцем и громко щелкнул языком.

Лебеди, хрипло курлыча и задирая головы, – вдруг орел камнем рухнет на них – поплыли к берегу, на котором стояли люди, под их прикрытие.

– А вдруг он нападет на них? Такое может быть? – спросила Ира.

– Никогда не слышал, чтобы орлы нападали на лебедей. Не бывает такого.

– Тогда чего же они боятся?

– Жизни.

Ира неожиданно стремительно прижалась к Мослакову, словно бы прося у него защиты, смуглое лицо ее побледнело, она закусила зубами нижнюю губу.

– Ты чего? – спросил у нее Мослаков. – Испугалась чего?

– Три недели назад в Москве застрелили моего троюродного брата, ни с того ни с сего получил пулю в голову. Случайно попал в уличную разборку и угодил под пистолет. Похоронили. Рева, слез было столько, что Москва-река вышла из берегов.

– У нас тоже… Случается, в общем, – Мослаков помрачнел, вспомнив о раненом своем предшественнике – командире «семьсот одиннадцатого». – Все бывает: и стрельба, и гонки на воде…

Орел, не теряя высоты, сделал над прудами широкий круг и растворился в солнечном мареве.

– А это что за растение? – Ира нагнулась, сорвала с красного куста былку, растерла ее пальцами, поднесла к носу. – То ли полынь, то ли лебеда, не пойму… Здесь все травы пахнут, по-моему, полынью.

– Не полынью – чабрецом. А эта трава называется цыганкой. Народ ее так зовет из-за красной одежки. Видишь, какая она яркая, – Мослакову нравилось объяснять Ире то, что здесь знал каждый школьник, нравилось «акынствовать» – говорить о том, что попадалось на глаза, иногда присочинять, иногда выкладывать «правду и только правду», – нравилось, как Ира слушает его и радуется мелочам, нравились ее широко раскрытые глаза.

Ира могла двадцать минут простоять у старого изъеденного жучками наличника и любоваться его легким кружевным рисунком, вырезанным сто пятьдесят лет назад неизвестным умельцем. Ее увлеченность удивляла Мослакова.

Иногда она останавливалась и ногою в ладной узкой туфельке-лодочке опечатывала землю:

– А вот здесь, в глубине, что-то есть.

– Откуда знаешь?

– Вижу.

Мослаков вглядывался в это место – обыкновенная земля. В немом недоумении приподнимал одно плечо:

– Ну и что конкретно тут может быть?

– Не знаю, что-то есть, и все. В земле находится что-то металлическое.

Ира остановилась и произнесла эти слова в одном месте, потом в другом, затем в третьем. Когда она остановилась в четвертый раз, Мослаков заинтересованно почесал пальцем затылок: место было пустынное, о таких принято говорить «ничье» – земляная тропка постреливала горячей пылью, ни людей, ни коз, ни автомашин поблизости не было – и Мослаков ткнул носком ботинка в изгиб тропки:

– Где видишь металл? Здесь?

– Здесь. Причем на небольшой глубине.

Мослаков огляделся и метнулся к кусту, растущему неподалеку, выдернул из-под него железку.

– Не этот ли металл ты засекла? А?

– Не этот.

– Сейчас мы проверим это псевдонаучное предположение, – Мослаков всадил острие железки в землю.

Ира оказалась права – на небольшой глубине Мослаков нашел две монеты, одна монета оказалась здоровенным красным медным пятаком, каких он раньше не видел, – с советским гербом и датой «1924 год», вторая монета была серебряная, старая, с причудливой вязью – то ли арабской, то ли татарской…

– Ну, Ир! – восхищенно воскликнул Мослаков. – Ты прямо настоящий кладоискатель!

– Кладоискатель-миноискатель…

– Во-во! Землю просвечиваешь, как рентген. Насквозь! – Мослаков повертел в руке пятак, сунул его себе в карман. – Это – мой талисман. А это… – он протянул серебряную монетку Ире, – твой талисман. Кстати, на севере Астраханской области расположена столица Золотой Орды – Сарай-Бату.

– Да-а? – протянула Ира с заинтересованными нотками в голосе. – Я даже не подозревала, что это может оказаться где-то здесь.

– Представь себе, я тоже не подозревал, что здесь сидел какой-нибудь Чингисхан. Или Мамай со своими головорезами.

– Моя мечта – принять когда-нибудь участие в раскопках…

– Ныне на месте Сарай-Бату – обыкновенная татарская деревня. Скот, который зимой держат в домах, нищета, сопливые детишки в неограниченном количестве, редиска на огородах. И никто ничего там не раскапывает.

– Жалко.

– Но мы с тобой в Сарай-Бату обязательно съездим, – пообещал Мослаков, – побродим по развалинам, поковыряемся в земле… Глядишь, отыщем золотое одеяние ханской дочери или серебряную саблю самого хана – с ножнами, украшенными изумрудами и большим рубином в рукояти. Ну, Ирина, ну глаз-ватерпас, ну, миноискатель-кладоискатель! Ну, гроза ханских тайников! – увидев, что лицо Иры сделалось каким-то далеким, задумчивым, Мослаков испугался – а вдруг он задел ее, обидел этими словами – и поспешил переключиться на другую тему. Предложил Ире: – Хочешь выпить местного виноградного вина?

– А разве в Астрахани есть виноград?

– В Астрахани есть все! Как в Греции. Местные татары – большие мастера по этой части.

– Кислое вино или сладкое?

– Кислое.

– Кислое не надо.

– Хотя бы ради интереса, Ир. Ведь даже в Астрахани не все знают, что тут производят свое вино.

Ради интереса Ира готова была и на Луну слетать – ей все было нужно знать.

Жизнь шла дальше. Ночи сменялись днями, дни – ночами, круговорот, происходящий в природе, был однообразен, как песок в пустыне. Днем людей изнуряла жара, вечером и ночью – комары.

Ире Астрахань нравилась.

– Потрясающий город, – сказала она, – в средней части России таких городов уже нет – не сохранились, вымерли.

– В России много чего не сохранилось, – Мослаков хмыкнул. – И вообще времена наступили такие, что даже умные перестали понимать то, что раньше каждому дураку было понятно.

– Не будем ругать время.

– Не будем, – согласился Мослаков.

Оганесов вытащил из кармана пачку стодолларовых купюр, отсчитал десять, придвинул Никитину.

– Ставка у тебя будет четыре таких штуки, – сказал он. – Это – аванс.

Расписываться нигде не надо и в налоговую декларацию заносить тоже ничего не надо.

– Отлично! – Никитин, потянувшись к деньгам, заметил, словно бы увидел себя со стороны, что у него противно и одновременно радостно подрагивают пальцы: он еще никогда не держал в руках такую крупную сумму. Тем более в долларах. – Спасибо!

– Одним «спасибо» не обойдешься, – Оганесов захохотал. – От тебя, адмирал, работа потребуется. Конкретная.

– Я готов! – Никитин сложил доллары пополам и аккуратно засунул себе в карман.

– Дело нужно наладить так, чтобы твои бывшие друганы – спецы по дыркам в границе – всегда оказывались на два шага позади нас.

– Это трудно, Георгий Арменович.

– Было бы легко, я бы тебе это дело не поручил и не стал бы платить такие бабки, а поручил бы кому-нибудь из своих дураков. Футболисту, например, или Карагану, – Оганесов покосился на сидящего рядом краснолицего потного Карагана и неожиданно подмигнул ему.

– Но, как говорится, что может сделать голова – не может задница, – Оганесов перевел взгляд на Футболиста, подмигнул ему: – Правильно, Тренер?

– Так точно! – незамедлительно отозвался тот.

– В общем, мы не будем пилить сук, на котором сидят погранцы, мы срубим все дерево. Так что, давай, дорогой, с песней вперед! У погранцов земля должна гореть под ногами.

Поразмышляв немного, Оганесов вновь достал из кармана пачку денег, отсчитал от нее еще десять купюр.

– Вот тебе вторая «тонна», – сказал он, протягивая деньги Никитину, – ни в чем себе не отказывай!

– Очень мило… Ну что, я за работу? – Никитин поднялся со стула. Вид у него был нерешительный, улыбка неожиданно сделалась виноватой.

– Действуй! – одобрил порыв Никитина шеф.

Ира лежала на кушетке, застеленной мослаковским пледом, улыбалась чему-то своему, далекому. Паша Мослаков лежал рядом и, чуть отстранившись от Иры, жадно рассматривал ее, отмечая разные трогательные мелочи, бросающиеся в глаза, – кокетливый завиток волос около уха, капельку пота, похожую на капельку росы, уютно устроившуюся на сгибе длинной шеи, рубиновый пламенек дорогого камешка, вставленного в сережку, щурился довольно, влюбленно… Он не верил тому, что Ира находится рядом с ним, что это не сон, а явь.

– А ты красивая, – наконец прошептал он, – очень красивая. Ты об этом знаешь?

Губы Иры шевельнулись едва приметно, и до него донесся слабый, разом угасший в воздухе шепот:

– Знаю.

– Ох, Ирка! – Мослаков прижался носом к ее плечу, втянул ноздрями нежный дух, исходящий от ее кожи, и неожиданно признался: – Я такой счастливый!

Мослаков набрал в грудь побольше воздуха, выдохнул разом, избавляясь от внутреннего стеснения, почувствовал себя освобожденно и произнес едва слышно, гаснущим шепотом: – Я тебя люблю.

Ира стремительно повернулась к нему, прикоснулась горячими губами ко лбу Мослакова:

– Я тебя тоже люблю, – снова прикоснулась губами к его лбу, и Мослаков почувствовал, как внутри у него вспыхнуло что-то жаркое, торжествующее, светлое, задохнулся на мгновение от нежности и счастья, вновь, будто ребенок, прижался носом к ее плечу.

– Ты не представляешь, Ирка, какая ты хорошая.

– Ты, Паша, тоже…

– Я тебе предлагаю… предлагаю свое сердце, свою жизнь, все, что у меня есть. Все это, Ир, – твое, – Мослаков услышал, как гулко, жарко, больно у него бьется сердце.

Ира тихо-тихо, будто в воздухе повис серебряный звон, рассмеялась.

– Возьму, – сказала она. – А ты в обмен возьми все, что есть у меня.

– Ох, Ирка! – восхищенно прошептал Мослаков. Он все еще не верил – отказывался верить в происходящее. Сон это, сон… Надо, чтобы сон этот продолжался долго-долго.

– Расскажи что-нибудь, – попросила Ира. – О своей службе, например…

– В моей службе нет ничего интересного. Серая, как валенок, нудная. Весело бывает только во время штормов.

– Укачивает?

– Не-а!

– Служба опасная?

– Не-а!

Ира тихо, воркующе, будто диковинная птица, рассмеялась.

– Ах, Паша, Паша.

– Пашок-Запашок. Меня иногда так зовут.

– Кто?

– Подчиненные.

– Ничего себе обращение к начальнику.

– Я думаю вот о чем…

– О чем?

В голосе Мослакова возникло что-то звонкое, радостное, Ира приподнялась, разгладила на Пашином лбу несколько морщин:

– Эти вот штуки, морщины эти, образовались как раз от того, что тебе приходится много думать.

– Фуражка натерла.

– И чего же ты хотел сказать? Небось колебаться начал, жениться на мне или нет?

– Да ты что, Ир?

– Одного великого деятеля древности, кажется Сократа, спросили, что лучше – жениться или остаться холостым? «Как хотите, так и поступайте, – ответил Сократ, – все равно потом жалеть будете».

– Дурак он, твой великий деятель древности, – убежденно повторил Мослаков. – А я… Я думаю вот о чем, – на мгновение он замялся, затем, помогая себе, звонко пощелкал пальцами. На лице его появилось радостное и одновременно вымученное нерешительное выражение. – Ир… Давай мы подадим сегодня же заявление в загс. Здесь же, в Астрахани.

Ира извлекла откуда-то из-под себя сухую травинку, задумчиво повертела ее в руке.

– А может, лучше в Москве?

– Ир, я так понял: Астрахань тебе нравится больше, чем Москва…

– Верно.

– Тогда чего же нам смотреть в сторону московских холмов? У нас есть холмы свои, астраханские, – лицо Мослакова вновь стало неверящим и испуганным: он до сих пор не мог поверить, что Ира находится рядом с ним, его то обжигало жаром, то обдавало холодом опасения: а вдруг она сейчас встанет и исчезнет, навсегда исчезнет. Он закусил зубами нижнюю, ставшую совсем бледной губу, замер на несколько мгновений. – Сегодня подадим заявление, а через месяц сыграем свадьбу. Здесь же, в бригаде… Всех напоим, всех накормим…

– А жить будем где? – Ира с сомнением обвела глазами убогое пространство комнаты. – Здесь?

– Так точно, товарищ командир. Впрочем, если денег хватит, можем снять квартиру в городе. Но это будет стоить дорого. К сожалению.

Ира вновь обвела глазами затемненную комнату.

– Нет, лучше здесь!

– Ох, Ирка! – Мослаков вновь ткнулся носом в обнаженное нежное плечо и замер: показалось, что у него вот-вот должно остановиться сердце.

На Каспии тем временем разыгралась война. Рыбная. Пограничников обязали охранять осетровые стада и участвовать в операции «Путина». Дело дошло до стрельбы, до поджогов, более того – люди с дагестанского берега пообещали взрывать «плавающие железные коробки погранцов», если те будут им мешать бить осетра, и от угроз перешли к действиям.

Тем не менее за очень короткое время пограничники изъяли у браконьеров шесть тонн осетрины, триста сетей – каждая сеточка от ста до четырехсот метров, такими сетями вообще можно перегородить все море. У наиболее агрессивных «рыболовов» отняли автомат Калашникова с шестьюдесятью патронами, два пистолета Макарова и полтора десятка охотничьих ружей.

В Махачкале прямо к городскому причалу пришвартовался сторожевик «Таймыр» – надо было взять срочный секретный груз, – так на причале тут же появились люди в милицейской форме, стали размахивать кулаками:

– Эй, вы! На коробке! Не вздумайте выходить на берег! Не вздумайте выходить на берег! Передушим, как куропаток. Особенно офицеров. Поняли?

Папугин, узнав об этом, лишь поиграл желваками, но ничего не сказал. Связался с Москвой, с адмиралом Скалиновым. Тот посоветовал держаться спокойнее, решения принимать по обстановке.

Реакция махачкалинских браконьеров на появление «Таймыра» у городского причала была понятна: этот сторожевик не так давно задержал большой браконьерский катер, очень дорогой, промышленный, у которого команда составляла двенадцать человек, а на борту катера находилось три тонны осетрины.

Осетрина была изъята, катер конфискован в пользу государства, команда посажена в каталажку. Доблестный «Таймыр» был показан по телевидению, все его видели, весь Дагестан, поэтому так и приняли.

Командир сторожевика капитан второго ранга Лебедев выставил у борта двух матросов с автоматами, выдал им несколько рожков боекомплекта, предупредил:

– Ребята, к борту никого не подпускайте! Ни-ко-го!

Матросы опасливо покосились в сторону беснующегося, громко орущего берега:

– Вы посмотрите, что делается, товарищ капитан второго ранга! Того гляди, гранату на борт швырнут.

– Не швырнут. Гранат у них нет, это я знаю точно. Смотрите не на этих людей, а сквозь них, как сквозь воздух, и тогда все будет в порядке.