Текст книги "Северный крест. Миллер"

Автор книги: Валерий Поволяев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

   – Не будет, – мрачно пообещал капитан, – пару человек начиним свинцом – у других навсегда будет отбита охота куда-либо вообще откатываться...

   – Может, снова попробуем пощупать монастырь? – спросил Чижов. – Чтобы народ не закисал.

   – Попробовать можно, но десятка два людей потеряем.

   – Жалко.

   – Ночи слишком светлые... А вот организовать разведку не мешает.

В разведку отправились двое – доброволец Арсюха Баринов и Фёдор Дроздов. Хотя у Дроздова на лице было написано очень красноречиво: в разведку этому бойцу идти никак не с руки... Тем не менее Арсюха подтолкнул его:

   – Не тушуйся, мужик, монашек пощупаем.

   – Ногу я себе здорово натёр, – пожаловался Дроздов. – Пока мы топали по этой бревенчатой дороге, не я один, наверное, обезножил...

   – До свадьбы всё заживёт.

Дроздов усмехнулся.

   – До свадьбы? Да я уже двоих детишек успел настругать.

   – Молодец, – восхитился Арсюха, первым уползая в светлый, прозрачный, противно пищащий комарьём сумрак. С собой в разведку он потащил «сидор» с тремя банками консервированной клубники, тремя пачками презервативов и двумя банками тушёнки. – Монахи явно голодают, – сказал он. – А денежки у них есть. Всегда водились. Да потом товар этот – м-м-м, – он встряхнул мешок, – монахи такого никогда в жизни не едали.

Дроздов нехотя пополз за ним в прозрачный сумрак леса. В голове у него продолжала сидеть мятежная думка: «И на хрена козе баян – какая-то чумная разведка? Такая же напасть, как брюшной тиф. Не было печали, называется...»

Самое трудное и опасное – преодолевать открытые места – в любом углу можно наткнуться на засаду. Арсюха, шустро приподнимая зад, переползал от куста к кусту, от стенки к стенке, наконец добрался до двухэтажного кирпичного дома.

Первый этаж, как и везде на Севере, в этом доме был нежилым – здесь зимою сохраняли скот от волков и морозов – люди жили на втором этаже.

   – Неплохо устроились монахи, – похвалил Арсюха, – со вкусом, с умом... Сами на втором этаже, а молоко с рыбой и вареньем – на первом. Голодными никогда не будут.

Он приоткрыл дверь в дом и невольно вздрогнул – в сенцах, в прозрачной темноте стоял человек и внимательно смотрел на него.

   – Ты чего? – опешив, пробормотал Арсюха. Про то, что он был вооружён, Арсюха даже забыл.

   – А ты чего? – спросил человек. – Воровать сюда пришёл?

   – Нет, – поспешно мотнул головой Арсюха, – упаси Боже!

   – Тогда чего скребёшься?

   – Краснюков тут много?

Человек усмехнулся и вышел из сенцев на улицу.

   – Почитай, весь монастырь.

   – Ты тоже краснюк?

   – Я никакой, – сказал человек, покосился на Дроздова, стоявшего за дверью с винтовкой наизготовку, – ни красный, ни белый, иначе бы я давно всадил тебе вилы в пузо. А краснюков тут много – человек сто пятьдесят будет... Плюс пулемёты.

   – Пулемётов много? – деловито осведомился Арсюха.

   – Я насчитал пять.

Арсюха не выдержал, крякнул:

   – Много!

   – Оборону можно держать месяц.

   – Ты монах? – в лоб спросил Арсюха.

   – Разве я похож на монаха? Я обыкновенный рабочий, мастеровой человек: могу печь сложить, могу валенки подшить, могу из козловой шкуры кожу для сапог выделать...

Арсюха сдёрнул с плеча «сидор», расшнуровал горло.

   – Товаром не интересуешься?

   – А что, собственно, у тебя есть? – Лоб у мужика собрался лесенкой.

   – Английский цимус. Продаю недорого.

Мужик вздохнул:

   – Вряд ли ты, милый, найдёшь в монастыре покупателей. Монахи – народ бедный. А работный люд, такой, как я, – ещё беднее.

   – А я, наоборот, слышал, что монахи – люди богатые.

   – Ошибаешься, служивый.

   – Теперь, дядя, скажи мне...

   – Дядя, – не выдержав, невольно хмыкнул мужик, покрутил головой, – дядя...

   – Скажи мне, где краснюки расположились?

   – Кто где. Но здесь их нет, – мужик повёл головой в сторону тёмных сенцев, – здесь живут семейные рабочие.

Через несколько минут Арсюха с Дроздовым отправились в обратный путь. Арсюха был мрачен: не думал, что торговые дела его будут так жалко выглядеть.

   – Не гадал я, что гешефта у меня не получится, – пожаловался он Дроздову, удручённо помял пальцами затылок. – Но ничего, ничего, мы своё возьмём.

* * *

Когда немного стемнело, оба отряда стали обкладывать монастырь – по низинам, по ложбинам, под прикрытием кустов подползли к храму, увенчанному высоким шатром, – Успенскому собору, несколько человек попластались дальше – к часовне Серапиона и Аврамия – блаженных старцев, на которой также был установлен пулемёт.

Было тихо. Слышалась лишь комариная звень, вышибающая на коже нехорошую крапивную сыпь: комары тугими пробками запечатывали ноздри, набивались в рот, мешали дышать и – жалили, жалили, жалили... Люди терпели, притискивались к земле, сами становились землёю.

До собора оставалось совсем немного, несколько метров – и можно было бы бросать гранату, когда с часовни, с придела, ударила очередь, всколыхнула неподвижный воздух. Строчки пуль выбили из земли искры, запахло дымом и горелой кровью.

Слепцов выругался, прыгнул в яму, в которой плескалась дождевая вода. Пулемёт бил, буквально над его головой, от резкого звука «максима» у капитана сами по себе постукивали зубы.

   – Тьфу! – отплюнулся капитан. – Можно, конечно, попытаться швырнуть туда гранату, но толку от этого будет не больше, чем от коровьей лепёшки. И где вы, гады, столько пулемётов набрали? – просипел Слепцов удручённо.

Где выход из создавшегося положения, где?

Выход был один – вламываться в церковь, сшибать дверь и по лестнице рвать вверх атаковывать пулемётчиков. То же самое сделать и с часовней.

Из ямы было хорошо видно озеро. Спокойная светлая гладь и широкие розовые круги на ней – в предутренние часы в воде начала играть рыба. От воды тянуло прохладой. Кругов делалось всё больше – тут и окунь водился, и хариус, в изобилии заплывала и здешняя князь-рыба – сёмга.

Слепцов поднялся, рывком выпрыгнул из ямы, метнулся к тяжёлой церковной двери, окованной медью, врубился в неё плечом, но дверь была заперта, она даже не шелохнулась.

Сверху, с крыши, птичкой спрыгнул аккуратный тёмный предмет, с хрустом всадился в землю и завертелся на месте. Капитан охнул, стремительно присел на корточки и сжался.

«Птичкой» этой была английская бомба – небольшая, насаженная на ручку, с гладким, выкрашенным в серый «морской» цвет телом. Слепцов сжался ещё больше, обращаясь в ребёнка, в маленького сухонького старичка, схожего с грибом, запищал смято, будто из него, как из резиновой игрушки, выпустили воздух – он готов был сейчас забиться в землю, в любую тараканью щель, в муравьиную норку, стать букашкой, но превратиться в букашку не дано было, хотя Слепцов, кажется, и сделался ещё меньше, чем был миг назад.

Лицо у него поехало в сторону, скривилось жалобно, на глазах проступили слёзы.

В следующее мгновение бомба взорвалась. Церковная дверь даже не шелохнулась – сработана она была на совесть, на самодельных кованых петлях висела прочно; плоское зеленоватое пламя хлобыстнуло о небольшой козырёк, прилаженный к входу, и яркой тряпкой размазалось по стене, капитана отшвырнуло в сторону, он покатился по земле с грохотом, словно был начинен железом, головой воткнулся в куст и затих.

Арсюха опасливо задрал голову – как бы сверху не шлёпнулась ещё одна плюха, – убедился в том, что воздух чист, проворно выпрыгнул из ямы, в которой сидел, колобком перекатился к капитану. Затряс его.

   – Ваше благородие, а, ваше благородие...

Голова Слепцова безвольно колыхнулась и свалилась на плечо – капитан был мёртв.

   – Ваше благородие! – вновь потряс его Арсюха, глянул в одну сторону, потом в другую.

Над его головой продолжал прошивать пространство пулемёт, вдавливал людей в землю, на другой стороне небольшого, специально прокопанного канала также безостановочно работал «максим».

   – Ваше благородие... Ах, ваше благородие, – продолжая заведённо бормотать, Арсюха оглянулся вновь, ничего опасного не увидел и ловко, несколькими неприметными движениями стянул у Слепцова с руки часы, потом, отодрав от кителя пуговицу, запустил руку во внутренний карман, достал оттуда бумажник, сунул себе в карман. – Ах, ваше благородие... – произнёс он напоследок сожалеюще и боком, будто краб, быстро и ловко переместился в ту яму, из которой выгребся, скатился в неё.

Поручик Чижов, лёжа за сосной, пошарил биноклем по церковным крышам. Покачал головой удручённо – с такой плотной пулемётной обороной монастырь ни за что не взять.

Из-за брёвен он выставил два своих пулемёта – надо было попытаться сбить красных пулемётчиков с церковных крыш, а в обход монастыря послал двух человек с ручным пулемётом, чтобы те в нужное время поддержали...

Завязался долгий ленивый бой, в котором перевеса не было ни у одних, ни у других, и шансов на победу не имели ни красные, ни белые.

* * *

Не знали ни поручик Чижов, оставшийся на Кож-озере за командира сразу двух отрядов, ни генерал Миллер, ни генерал Марушевский, что в эти часы в Онеге поднялся ещё один красный бунт – против своих офицеров выступили солдаты 5-го полка.

Двенадцать офицеров забаррикадировались в избах и начали отстреливаться от наседавших солдат. У офицеров имелись пулемёты, но патронов было мало, а главное – было мало людей. Дрались они до последнего патрона. А когда защищаться уже стало нечем, покончили с собой: здоровые пристрелили вначале раненых, беспамятных, потом застрелились сами.

Произошли стычки и на Пинеге – там взбунтовались солдаты 8-го полка, перебили часть офицеров, другая часть, не желая сдаваться рассвирепевшим подчинённым, подорвала себя гранатами.

Когда об этом сообщили Миллеру, тот срочно приехал в штаб. Вызвал к себе Марушевского, командующего флотом контр-адмирала Иванова[19]19
  Иванов Леонид Леонтьевич (1875-1941) – контр– адмирал, командир бригады крейсеров Черноморского флота. В 1918 г. – командующий русскими сухопутными и морскими силами Северной области, затем – до 1920 г. – командующий флотилией Северного Ледовитого океана. Эмигрировал в Италию, умер в Риме.


[Закрыть], начальника снабжения армии генерал-лейтенанта Баранова, командующих войсками районов генерал-лейтенантов Петренко и Клюева, контр-адмирала Викорста... Миллер был раздражён, что совершенно не походило на него, с мрачным видом ходил по кабинету, заложив за спину руки, всякому, кто появлялся в кабинете, молча указывал рукой на стул. Через несколько минут он начал совещание.

   – Вы знаете, что произошло в пятом полку, в Онеге... В полку не осталось ни одного офицера, кроме прапорщиков из местных – тех, что едва умеют считать, а вместо подписи ставят крестик. Все остальные убиты. Над штабом полка поднят красный флаг. То, что произошло в Дайеровском батальоне, повторилось. Причём повторилось не только в Онеге, но и в Пинеге в восьмом полку, и в Тулгасе в третьем полку...

Собравшиеся подавленно молчали. Несколько мгновений Миллер тоже молчал – лишь раздражённо поскрипывал сапогами, меряя паркет.

   – Сбываются опасения, высказанные генералом Марушевским, – Миллер сделал паузу, голос его стал тише, – с уходом союзников мы будем терять то, что в цивилизованном мире именуется порядком. На смену порядку пришёл беспорядок.

   – Англичане ушли ещё не отовсюду, – запоздало вставил адмирал Викорст. В последнее время он стал плохо слышать – то ли старость подступала, то ли оглох от ударов мощных корабельных орудий.

   – Считайте, адмирал, что отовсюду, – громко и безжалостно обрезал Викорста Миллер. – Авторитет офицеров падает. С одной стороны, к нам из-за границы возвращается много мусора – офицеры, которые успели поработать в Париже таксистами и хлебнули вольницы, с другой стороны, воспроизведение офицерского корпуса внутри армии – некачественное.

Миллер знал, что говорил.

Каждый день в Архангельск прибывали офицеры – в основном из Финляндии, случались приезды и из Парижа и Лондона, но реже. Все эти люди оседали в городе, на фронт мало кто шёл, – головы приезжих были забиты разной политической чепухой, мыслями о вольнице, и особого интереса для армии эти офицеры не представляли – тем более что кадровых военных среди них почти не было, основная масса – те, кто выдвинулся на фронте.

Марушевский сделал было ставку на местных офицеров, но и тут вышла неувязка. Вот что написал один из участников событий[20]20
  «...что написал один из участников событий» – речь идёт об авторе сочинения «Борьба за возрождение России в Северной области» (Белый Север 1918-1920 гг.) генерале, военном юристе Северине Цезаревиче Доливо-Добровольском (1881-1945). В 1918 г. в Петрограде он входил в состав антибольшевистской организации, выехал в Финляндию. С весны 1919 г. – в войсках Северного фронта, полевой военный прокурор Северной области; с 1920 г. – в звании генерал-майора работал в военно-окружном суде. Эмигрировал в Финляндию. В 1945 г. выдан большевикам и расстрелян в Москве.


[Закрыть] той поры, кстати, генерал-майор, бывший прокурор Северной области:

«Местные офицеры, связанные с краем прочными интересами частного или служебного характера, разделились тоже на две резко друг от друга отличавшиеся категории. Одни из них не склонны были к активной борьбе, учитывая возможность перехода к противнику, а поэтому старались преимущественно устроиться в тыловых и хозяйственных учреждениях, и в моменты военных кризисов в них всегда очень громко говорили инстинкты самосохранения. Другая группа местных офицеров принадлежала к самым доблестным и самоотверженным бойцам, покрывшим свои имена неувядаемой славой. Среди них необходимо отметить тарасовцев и шенкурцев, выросших из простой среды партизан-крестьян. Правда, офицерского в них было очень мало, т. к. по своему образованию и развитию они очень мало отличались от солдатской массы, из которой вышли сами и для которой были малоавторитетны. Солдаты в них видели своих школьных и деревенских товарищей, и им трудно было признать над собой авторитет и дисциплинарную власть «Колек» или «Петек» и величать их «господин поручик», а часто даже «господин капитан» и «господин подполковник», так как производство носило у нас интенсивный характер.

Прибывшие в область офицеры в большой части отличались тоже решительным и доблестным исполнением своего долга. К сожалению, между ними не было полной солидарности, т. к. офицеры, спасённые на Украине от большевиков немцами, были проникнуты германофильством, что возмущало офицеров, сохранивших верность Антанте. Всё это антантофильство и германофильство, конечно, не носило серьёзного характера, но, к сожалению, давало повод для ссор и недоразумений. Много выше стояла офицерская среда в артиллерии, произведя своим поведением, воспитанностью и уровнем образования впечатление офицеров мирного времени. Цвет офицерства составила небольшая группа кадровых офицеров, командовавших отдельными войсковыми частями пехоты и артиллерии, на которых, собственно говоря, и держалась наша маленькая армия».

Миллер замолчал вновь – неожиданно ощутил, что ему не хватает воздуха, лёгкие несмазанно скрипят, словно бы работают вхолостую, пространство перед глазами плывёт. Состояние было такое, будто он подхватил какую-то опасную простуду. В ушах звенело, виски стискивала боль, и Миллер, борясь с самим собою, продолжая молчать, сделал несколько шагов по кабинету.

Собравшиеся тоже молчали. Пауза затягивалась.

   – В Онежском районе уже давно нет ни одного англичанина, – наконец прервал паузу Миллер, – может, это и стало причиной бунта, – в голосе генерала появились вопросительные нотки. – А может, и другое... Например, отчаянная агитация, которую красные ведут в наших частях, плюс наши доморощенные предатели типа Скоморохова... Вот мы и имеем то, что имеем. Но, право, враги просчитаются. Сил у нас более чем достаточно.

Сил у Миллера было, действительно, вполне достаточно. Фронт состоял из семи направлений – это примерно пятнадцать полновесных полков. Плюс запасной стрелковый полк, Архангельская местная бригада, Национальное ополчение, Первый автомобильный дивизион, Северный драгунский дивизион, несколько батальонов белых партизан. Мурманский авиадивизион, четыре артиллерийских дивизиона, отдельные траншейная мортирная, тяжёлая и лёгкая полевые батареи, три инженерных роты, отдельный рабочий батальон, три железнодорожных роты, флотилия Ледовитого океана во главе с броненосцем «Чесма», Онежская озёрная флотилия, Северо-Двинская и Печерская речные флотилии, бронепоезда «Адмирал Колчак» и «Адмирал Непенин», укомплектованные морскими офицерами... Плюс – военные училища и школы, службы связи, маяков и лоций, охрана водных районов, несколько экспедиций, Архангельская отдельная флотская рота, Первый морской стрелковый батальон и так далее. Даже Марушевский, человек очень скрупулёзный, дотошный, и тот не в состоянии был с ходу перечислить все части Северной армии – обязательно что-нибудь пропускал...

Однако при всём обилии частей войск всё же не хватало. Не хватало роты либо батальона стремительного реагирования. Случилась где-нибудь беда – батальон этот немедленно поднимается и перемещается туда наводить порядок. Случилась беда в Онеге, восстали там пьяные обозники – тут же следует сигнал тревоги, и через пару-тройку часов батальон уже находится на месте. Очень важно иметь под руками такую часть.

   – С восстанием в Онеге мы справимся. – Миллер достал из кармана надушенный белоснежный платок, вытер им потные ладони. – В монастыре на Кож-озере находится наш экспедиционный отряд – вернём его в Онегу, на реке стоит группа судов вместе с миноноской... В общем, справимся. Но главное не это. Главное – создать боеспособную, желательно офицерскую часть, которая могла бы подниматься по первому зову. Поручаю создание такой части лично генерал-лейтенанту Марушевскому.

Марушевский резко наклонил голову:

   – Почту за честь!

Надо отдать должное, Марушевский взялся за это дело сразу после совещания, действовал стремительно, справедливо посчитав, что промедление может быть смерти подобно, и вскоре была создана такая часть, да к тому же офицерская, благо из Англии и Финляндии прибыла целая группа боевых командиров, вдосталь понюхавших пороха на Салоникском и Персидском фронтах. Все пулемёты, которые имелись на складах оружия в Архангельске, были отданы новой части.

Марушевский издал приказ, согласно которому в распоряжение командира особой роты поступали все офицеры-фронтовики, приехавшие в Архангельск по служебной надобности.

В общем, получилась довольно сильная компактная часть с хорошим вооружением, с железной дисциплиной, способная быстро передвигаться к нужному участку на автомобилях. Офицеров этой части расселили в одном районе, чтобы ночью можно было легко всех собрать. Миллер не смог скрыть восхищения, поаплодировал Марушевскому:

   – Браво, Владимир Владимирович!

* * *

Чижов принял запоздалое решение – дал приказ отходить. Если бы он принял его на сорок минут раньше, всё сложилось бы по-иному и красные пулемётчики не сумели бы за это время выкосить у него половину отряда. Поручик вытащил из брезентовой кобуры ракетницу, загнал в ствол патрон с бруснично-алым ободком и выстрелил.

В сером небе вспух яркий красный шар. Пулемёты, словно среагировав на ракету, разом смолкли.

Остатки двух отрядов начали оттягиваться к бревенчатой дороге. Несколько человек попали к красным в плен.

Пока шёл бой, на улице заполошно трещали пулемёты да гулко, по-собачьи, гавкали винтовки. Арсюха вышиб прикладом дверь в монастырской конторе и залетел в помещение. Там, в комнате, он штыком отжал верхний ящик конторского стола и выдернул ящик наружу. Довольно потёр руки, увидев деньги. Арсюха не ошибся, чутьё в очередной раз не подвело его.

Он ловким движением выволок деньги из ящика – ни одной кредитки не оставил, сумел взять все сразу, всю пачку, засунул её во внутренний карман бушлата, затем пошарил пальцами в глубине стола – ведь здесь явно должны быть и монеты, может быть, даже «рыжики» – золотые николаевские червонцы. При мысли о «рыжиках» лицо Арсюхино распустилось, обмякло обрадованно, он понял теперь, что в проигрыше никак не окажется – теперь уже неважно, что не задались его торговые дела, он поправил положение на другом. Арсюха не выдержал, хлопнул себя по отдувшемуся карману бушлата, засмеялся счастливо и ещё более ожесточённо зашарил в столе.

На улице, совсем рядом, грохнул громкий винтовочный выстрел, но Арсюха не обратил на него внимания – на войне, в бою, человек очень быстро привыкает к пальбе и перестаёт её замечать; за первым выстрелом раздались ещё два, почти спаренные, Арсюха от них отмахнулся с неподдельной досадою.

Он нашёл то, что искал, – коробку с монетами. В коробке лежало восемь «рыжиков» – золотых десятирублёвок, Арсюха не смог сдержать ликующего вскрика, подцепил жёлтые блестящие кругляши пальцами, одну монету за другой и вновь ликующе вскричал.

   – Ну что, мужик, всё отыскал? – неожиданно услышал он грубый насмешливый голос.

Арсюха вскинулся. В дверях стоял огромный старик с сивой густой бородой, с космами седых волос, нависающих на лоб, и недоверчивыми, по-медвежьи острыми глазами. Одет старик был в длинную, до пят, грубую монашескую рубаху чёрного цвета, в руках держал вилы. Арсюха почувствовал, как в горле у него что-то сухо заскрипело, он хотел что-то сказать, объяснить, но не смог – у него пропал голос.

   – Ну и чего ты молчишь, мужик? – прежним насмешливым тоном поинтересовался старик. – Язык, что ли, проглотил?

Арсюха порыскал глазами по пространству – где же его винтовочка-то? Винтовку он легкомысленно оставил около дверей, в углу, – прислонил её штыком к стенке... Старик в случае чего к винтовке поспевал раньше, чем Арсюха, но и без винтовки монах, считай, при оружии. Арсюха готов был слёзно заскулить от страха и досады, но голоса не было, вместо него в глотке раздался странный зловещий скрип. Хоть и понимал Арсюха, что не успеет схватить винтовку, хоть и опасно это было, но он сделал к ней движение. В ответ старик насмешливо блеснул глазами, качнул тяжёлой головой:

   – Не шали, мужик!

Глаза у старика сжались в щёлки, сделались крохотными, беспощадными. Арсюха отшатнулся от него.

   – А деньги ты всё-таки положи на место, – сказал ему старик, – туда, где взял. Там они должны быть, а не у тебя в штанах, – старик не удержался, фыркнул в бороду.

Вместо ответа Арсюха отрицательно мотнул головой, краем глаза засек, что старик предупреждающе приподнял вилы и, решив, что гусей дразнить не стоит, поспешно полез в карман бушлата. Скрип, возникший у него в глотке, сделался громче. Арсюха жалобно сморщился.

   – Не морщись, не морщись, будто тебя в сортире собрались утопить, – сказал ему старик, – авось не благородный. Это дамочка в накрахмаленной юбке может морщиться, а тебе, прожжённому пердаку, чего морщиться?

Арсюха достал из кармана деньги и положил их на стол, проговорил незнакомым голосом, ощущая, как у него противно приплясывает нижняя губа:

   – Это всё.

   – Всё, говоришь? – старик хрипло рассмеялся. – Ой ли?

   – Всё, – тупо повторил Арсюха.

   – А теперь сунь руку в боковой карман и достань оттуда золотые монеты.

Вновь жалобно сморщившись, будто он попал под динамо-машину и его шибануло током, пробило до самого пупка, Арсюха отрицательно качнул головой, повторил в третий раз незнакомым, чужим голосом:

   – Всё!

В груди у старика что-то заклекотало, он выбил из себя кашель, поймал его в кулак и проговорил с угрожающим хрипом:

   – Вытряхивай из кармана монеты, кому сказал!

Арсюха поспешно сунул руку в боковой карман бушлата, выудил оттуда одну монету, с треском опустил на стол, потом достал вторую, также с треском, будто выстрелил из пистолета, положил на стол, глянул на старика с жалобным видом:

   – Всё!

   – Вот нехристь! – выругался тот, красноречивым движением приподнял свои страшные вилы.

Арсюха вновь поспешно сунул руку в боковой карман, достал следующую десятирублёвку, с револьверным хряском опустил её на стол.

   – Давай-давай, – одобрил его действия старик, – иначе я сам займусь этим. Тогда тебе будет хуже. Я найду даже то, что ты спрятал в желудке.

Арсюха остановил свой ускользающий плутоватый взор на старике и неожиданно прижал к груди обе руки. Произнёс свистящим, шёпотом:

   – Я счас... счас!

Он бесшумно передвинулся по полу на полшага – на полшага стал ближе к винтовке; в голове у него мелькнула мысль, что жаль, не держал он у себя в кармане какой-нибудь захудалый револьверишко – оружия этого в руки к нему попадало много, но оно не задерживалось, уходило, – а сейчас очень даже пригодился бы даже дамский пугач. Он мог бы прямо из кармана уложить этого наглого старика. От досады Арсюха чуть не застонал. Знать бы, где упадёшь, – подстелил бы соломки... Ну что стоило ему сунуть в карман маленький дамский браунинг – очень нарядный, кстати, с блестящими перламутровыми щёчками, украшающими рукоятку, – валялся бы он в бушлате, ждал бы своего часа... Ведь жрать-то он, в конце концов, не просил. Нет, не сделал этого Арсюха. И теперь ему надлежит расплатиться за собственную неосмотрительность. Хоть криком кричи.

Он глянул в глаза старику и невольно съёжился – слишком много там было ненависти, она переливала через край. Арсюха вновь сделал крохотный шажок к винтовке. Если честно, он не верил в свою смерть – не отлита ещё та пуля, которая должна его поразить. А раз так, то и бояться нечего. Он сделал ещё один крохотный шажок к трёхлинейке. Потом ещё.

   – Давай вытряхивай золото из кармана до конца, – сказал ему старик. – Иначе – я ещё раз предупреждаю – вытряхну сам. Тогда хуже будет.

   – Счас, счас... – заведенно забормотал Арсюха, – счас.

Он вытащил из кармана ещё одну монету, щёлкнул ею о стол, мотнул головой, показывая, что монет у него больше нет.

   – Ну ты и нехристь, – удивлённо проговорил старик. – Много я видел нечистой силы на белом свете, но с такой ещё не сталкивался.

Слишком долгой, затяжной показалась эта речь Арсюхе, он воспринял её как некую паузу, этакий момент, когда говорящий ничего не видит и не слышит, бывает схож с токующим глухарём, сделал ещё несколько крохотных шажков к винтовке, а потом, увидев, что у старика закрылись глаза, прыгнул. Как зверь, с места. Прыжок Арсюхин был длинным, ловким.

Не разглядел Арсюха, что сквозь сжим век у старика опасно поблескивает сталь – монах внимательно следил за Арсюхой, он видел этого человека даже с закрытыми глазами и прыжок его засек. Старик сделал короткий, очень точный выпад вилами перед собой, движение это было отработано, будто он тысячу раз принимал участие в штыковом бою и набился действовать автоматически, – и Арсюха на лету наделся на вилы, будто кусок варёного мяса на вилку, насадился на рожки, заверещал громко, по-заячьи слёзно, но было поздно.

Старик поддел Арсюхино тело, как охапку тяжёлого перепревшего навозу, и отшвырнул его в сторону.

Арсюха, разбрызгивая кровь, вскрикивая тяжело, кубарем покатился по полу. По дороге ногой зацепил приклад винтовки, и трёхлинейка свалилась на него, штыкам всадилась в ногу, разрезала фасонистые Арсюхины клёши.

Старик подошёл к Арсюхе, нагнулся над ним и проговорил беззлобно:

   – Дурак ты!

Арсюха находился в сознании. Морщась от боли, он застонал и потянулся к винтовке. Старик прорычал что-то про себя, ногой отбил Арсюхину руку, потом, примерившись, всадил ему вилы в грудь и неспешно перекрестился:

   – Прости меня, Господи, грешного... Не хотел я этого червяка убивать. Но пришлось, иначе бы он не отдал монастырскую кассу.

Из круглого Арсюхиного живота с шумом выпростался воздух, в комнате запахло навозом.

   – Прости меня, Господи, ещё раз, – пробормотал старик, выгреб из Арсюхиного кармана остатки денег, потом, ловко ухватив тело за ногу, поволок его на улицу.

На улице было тихо – ни единого выстрела. Впрочем, голосов человеческих тоже не было слышно, всё замерло. Старик отволок Арсюху в кусты, бросил его там. Хотел было извлечь из карманов убитого всё, что в них было ещё, но с брезгливой гримасой махнул рукой:

   – Всё это – сатанинское. И деньги сатанинские, ворованные, с чистыми монастырскими деньгами их мешать нельзя. Грех.

Летняя дорога из Архангельска в Онегу этим летом бездействовала, в нескольких местах она ушла в болото, казалось, провалилась в преисподнюю, в заросших кугой низинах квакали лягушки, шипели расплодившиеся в невероятном количестве гады – на каждой кочке, на каждом маленьком взгорбке грелись змеи... И вообще, дороги здесь бывают надёжными только зимой – проложенные по озёрному льду, по топям и целине, санные колеи действуют с середины декабря до середины апреля – устойчивые, бесперебойные, они не требуют ни ухода, ни ремонта... А летом – беда. Летом посуху до многих мест просто не доберёшься – только водой.

Поэтому, не дожидаясь, когда вернётся экспедиция с Кож-озера, в Онегу из Архангельска отправили отряд, только что созданный Марушевским, – отправили по морю.

Во время очередного сеанса связи с миноноской – связь по-прежнему была худая, но в часы морских отливов эфир словно очищался от лишних звуков, вместе с пеной и грязью уползала всякая накипь, и с миноноской можно было связаться по радио... Впрочем, связь эта зависела от лунных течений, ветров, магнитных колебаний Земли и настроения радистов, так что на самом деле шансов связаться с каким-нибудь объектом было меньше, чем шансов не связаться.

Миноноска получила указание немедленно следовать в Онегу, в город, поддержать огнём высадившийся архангельский отряд и вообще подсобить ему своим присутствием, ведь корабли умеют одним своим видом наводить страх на берегу. Лебедев снял с рук перчатки, подержал перед лицом радиограмму и швырнул её на стол:

   – У меня же двое людей ушли с отрядами в монастырь...

   – Придётся оставить их в отрядах, – с сожалением проговорил Рунге. – Когда Слепцов с Чижовым возвратятся – вернут нам наших мореманов. – Ямочка на подбородке Рунге покраснела.

   – Дайте команду поднять якорь, – сказал ему Лебедев, – идём в Онегу.

Через полминуты корпус миноноски задрожал – внутри, в глубоком чреве, заработала машина, шевельнулись, трогаясь с места, стали вращаться шестерни, втягивая в корабельное нутро тяжёлую якорную цепь. Вскоре неуютные онежские берега стали тихо уползать назад.

Офицеры собрались в кают-компании: наступило время обеда.

   – Что хоть за люди, которых мы оставили на Коже? – спросил Лебедев у старшего офицера. – Одного я знаю – сигнальщик. А второй?

   – Сигнальщика-то как раз и жалко – очень толковый мужик. А второй – так себе, – Рунге не выдержал, поморщился, как будто на зуб ему попало что-то твёрдое, – даже если мы и потеряем его – горевать не будем. А первого – жалко.

Лебедев достал из прикрученного к стенке шкафчика из-за блестящей проволочной оградки большую чёрную бутылку.

   – У нас сегодня на обед – мясо, – сказал он. – Это вино будет в самый раз к жареному мясу.

На бутылке красовалась большая красная этикетка, Рунге вытянул голову и прочитал:

   – «Кюве Парти-Кюльер». Красное вино, изготовленное в долине реки Роны. Дорогое, между прочим.

   – «Кюве Парти-Кюльер» – одно из лучших вин Франции. – Лебедев прочитал, переводя текст с французского на русский: «Вино изготовлено из винограда сорта «Сира», имеет темно-рубиновый, почти непрозрачный цвет. Обладает сложным ароматом засахаренных фруктов – сливы, вишни, а также пряностей, кожи и сухой листвы». Вона! – Лебедев в восхищенном жесте поднял указательный палец. – Кожи и сухой листвы. Интересно, какую кожу имели в виду господа французы? Опоек, шевро, козлину, хром? – Он приподнял бутылку. – «Вкус имеет насыщенный, интенсивный, с округлыми и мягкими танинами. Подаётся к блюдам из красного мяса и дичи». Что ж... Нам кок сегодня как раз собирается подать красное мясо.