Текст книги "Пятый пункт. Межнациональные противоречия в России"

Автор книги: Вадим Кожинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Стремясь, по-видимому, оправдать себя в глазах бескомпромиссных «рыночников», А. С. Паникин добавляет – и совершенно справедливо, – что отсутствие «чисто рыночных условий» в сельском хозяйстве – «это не российская специфика – все развитые (именно и только развитые. – В. К.) страны оказывают своему аграрному сектору финансовую и таможенную поддержку».

Но тут встают непростые вопросы. Во-первых, «поддерживаемое» сельское хозяйство Запада существует в гораздо более благоприятных климатических, почвенных и т. п. условиях, и для того, чтобы наше сельское хозяйство могло хоть в какой-то степени соперничать с ним, нам необходима гораздо, даже неизмеримо более весомая поддержка сельского хозяйства, чем на Западе; необходима «перекачка» сил и средств из промышленности, что, в свою очередь, неизбежно снизит конкурентоспособность последней.

А во-вторых, несмотря на то что промышленность в значительно меньшей мере зависит от природных условий, чем сельское хозяйство, зависимость эта все же существует. Затраты на строительство, отопление, доставку сырья и продукции в несколько раз более дорогим, чем на Западе, сухопутным транспортом и т. д., и т. п. намного превышают соответствующие затраты и на Западе, и в «третьем мире».

И уместно решить вопрос так: если наше сельское хозяйство для успешной деятельности явно нуждается в значительно большей таможенной поддержке, чем западное, то и наша промышленность не сможет плодотворно развиваться без подобной поддержки, хотя бы в тех масштабах (а они достаточно весомы), которые на Западе оказываются сельскому хозяйству.

Эрудированные люди могут возразить, что дореволюционная Россия не создавала значительных таможенных барьеров и в страну более или менее свободно ввозились любые товары. Но зарубежные потребительские товары предназначались для весьма узкого круга людей; абсолютное большинство населения приобретало тогда отечественную продукцию, а огромное большинство само производило почти все, в чем нуждалось («натуральное хозяйство»).

Из обстоятельного издания «Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник» (СПб., 1995) можно узнать, что 65 % импорта (в рублевом выражении) составляли сырье, полуфабрикаты и машины, приобретаемые предпринимателями в интересах отечественного производства (а не потребления), ввоз различных потребительских товаров – 35 % импорта – выражался в цифре 496 млн. рублей при населении 171,1 млн. человек, то есть менее чем 3 руб. на душу населения в год!

Что же касается тогдашнего – мизерного – импорта продовольственных товаров, многое могут прояснить воспоминания сестры В. И. Ленина Александры Ильиничны об эмигрантском быте будущего вождя в 1900—1910-х годах: «Выяснив условия посылки съестного из России за границу, я посылала ему в Париж мясное (ветчину, колбасы). По поводу ветчины он выразился в одном несохранившемся письме, что это «превосходная снедь», из чего можно было заключить о разнице между этим мясом и тем, которым ему приходилось питаться в Париже. В Австрию пересылка мясного не разрешалась, и поэтому по переезде его в Краков я посылала ему рыбное (икру, балык, сельди и т. п.) и сладкое».

Ныне же положение сугубо критическое, если не катастрофическое. Сошлюсь еще раз на А. С. Паникина: «Закупая многие виды продовольствия за рубежом, Россия уже давно перешла критическую черту в обеспечении собственной продовольственной независимости, допускающую не более 35 процентов импорта в продовольственном товарообороте страны. В крупных городах доля импорта доходила до 70–80 процентов, а это значит, что внешнеполитический кризис или напряженность с нашими кредиторами могут быстро привести Россию к голоду».

Добавлю только, что создавшееся положение – абсолютно неизбежный результат попытки войти в мировой рынок; другого результата просто не могло и не может быть… «Страна-семья» не может развиваться без самой надежной экономической защиты от «стран-рынков»…

Последнее, о чем немаловажно сказать, – итоги выборов, проходивших в России с декабря 1993-го по февраль 2000 года. Часто – и справедливо – говорится о неготовности населения к самой процедуре выборов, о том, что многие избиратели руководствуются попросту «симпатией» к личности того или иного кандидата или чисто показной предвыборной риторикой той или иной партии и т. п. Утверждается также, что результаты голосования фальсифицировались.

Но, несмотря на все это, при анализе итогов выборов с несомненностью выясняется, что только небольшая и последовательно уменьшавшаяся часть избирателей голосовала за тех, в ком она видела апологетов Запада с его рыночной демократией. (Я подчеркиваю слово «видела», ибо те или иные партии и отдельные кандидаты в своих предвыборных кампаниях приглушали либо вообще заглушали свою «прозападную» направленность.)

Необходимо обратить внимание на тот факт, что в официальных отчетах о выборах доля «демократически» настроенных избирателей преувеличивалась. Так, в изданном в 1996 году отчете «Выборы в шестую Государственную думу» партии поделены на две большие группы: «левые и националистические» (КПРФ, ЛДПР и т. д.) и «демократические» (НДР, ДВР и т. д.). Первые на выборах в декабре 1995 года, согласно отчету, получили (совместно) около 53 % голосов, вторые – 31 % (остальные голоса достались «центристским», или, вернее, «эклектическим» партиям).

Итак, доля сторонников «рыночной демократии» вроде бы внушительна – почти 1/3 электората. Однако при этом не учитывается особый «контингент» избирателей, который склонен голосовать за наличную власть. Вот выразительный факт. В декабре 1993 года за ДВР – партию Гайдара, который был тогда «первым вице-премьером» и фактически ближайшим сподвижником президента, – проголосовали 15,5 % избирателей, а всего через два года, когда Гайдар уже не находился у власти, его партия получила на 11,5 % голосов меньше.

В цитируемом официальном отчете утверждается, что в 1993 году сделали «демократический» выбор 30,8 % избирателей. Но из этой цифры следует вычесть тех, кто голосовал за партию Гайдара как за партию власти, и тогда получается, что «демократический» электорат в 1993 году не превышал 20 %, то есть к нему принадлежал 1 из 5 избирателей.

Есть достаточные основания полагать, что большинство утраченных ДВР голосов отошли в 1995 году к новой партии власти – партии премьера Черномырдина (НДР), получившего 10 % голосов. В уже упомянутом официальном отчете избиратели НДР отнесены к «демократическим»; на деле же они голосовали за наличную власть, а за собственно «демократические» партии отдали голоса не более 20 % – как и в 1993 году.

С этой точки зрения необходимо подойти и к состоявшимся через полгода, в июне 1996-го, выборам президента. Постоянно утверждается, что на этих выборах население страны продемонстрировало свою приверженность «демократии», но это крайне сомнительно. В первом туре Ельцин получил 35 % голосов, а «левые и националистические» (по официальной терминологии) кандидаты – Зюганов, Лебедь, Жириновский – 52,5 % (совместно); кроме того, около 7,5 % голосов достались «демократу» Явлинскому.

Как уже показано, в декабре 1995-го действительно «демократически» настроенные избиратели составляли примерно 20 % электората. Очевидно, что 7,5 % из них в июне 1996-го проголосовали за Явлинского, а остальные 12,5 %, – не веря, по-видимому, в возможность победы последнего, – за Ельцина.

Что же касается остальных 22,5 % (из 35 %) поданных за Ельцина голосов, они, надо думать, принадлежали сторонникам власти (какой бы она ни была). Если даже партия вице-премьера Гайдара получила, как мы видели, 11,5 % голосов (утраченных ею после того, как она перестала быть партией власти), то уж президент вполне мог получить в два раза больше именно как наличный президент.

В ходе выборов 1996 года телевидение показало по-своему поистине замечательную сцену. Пожилую женщину, живущую в одной из южных областей России – в так называемом «красном поясе», – спросили, почему она голосовала за Ельцина, хотя большинство ее соседей отдали голоса Зюганову. И женщина убежденно ответила: «Так ведь Ельцин у нас власть. Станет властью Зюганов – буду за него». Конечно, лишь немногие из избирателей, проголосовавших в 1996 году за Ельцина, «формулировали» свое решение подобным – в сущности, абсурдным – образом, но большинство из них голосовали все же именно за наличную власть.

Во втором туре выборов 1996 года к 35 % добавилось еще около 19 % (то есть в целом около 54 %), и Ельцин выиграл. Естественно полагать, что из этих дополнительных 19 % 7,5 % составили избиратели Явлинского, для которых, вполне понятно, был совершенно неприемлемым соперник Ельцина Зюганов, а остальные 11,5 % – избиратели Лебедя (их было в целом 14,5 %), который призвал их голосовать за Ельцина.

Характерно, что, несмотря на тогдашний чрезвычайный «харизматизм» Лебедя в глазах его избирателей, не все они последовали его призыву, и не исключено, что 3 % из них голосовали за Зюганова, количество голосов за которого во втором туре выросло в целом на 8,5 % и достигло 40,5 %.

Вместе с тем нет сомнения, что выигрыш Ельцина целиком зависел от призыва Лебедя, ведь если бы тот призвал свой электорат голосовать во втором туре за Зюганова, Ельцин мог бы получить всего лишь 42,5 %, а Зюганов – 55 %.

Подводя итог вышеизложенному, есть основания заключить, что из почти 54 % избирателей, проголосовавших за Ельцина в 1996 году, только примерно 20 % составляли «демократически» настроенные, 22,5 % – предпочитающие голосовать за наличную власть и 11,5 % – «лебедевцы». И, следовательно, победу Ельцина нет никаких оснований толковать как свидетельство «демократизма» большинства избирателей.

Далее, на парламентских выборах 1999 года за «демократические» партии (Явлинского и Кириенко) проголосовали уже не 20 %, как в 1995-м, а только 14,5 %, то есть всего 1 из 7 избирателей!

Утверждают, правда, что новую партию «Единство-Медведь», получившую 23 % с лишним голосов, избиратели воспринимали как «демократическую». Но это абсолютно не соответствует действительности. В глазах избирателей она являла собой, во-первых, партию власти, партию Путина и, во-вторых, патриотическую, даже воинственно-патриотическую («Медведь»!), не говоря уже о том, что Путин демонстрировал активные действия по наведению порядка на Кавказе. И можно с большой степенью надежности определить, электораты каких партий «перешли» в 1999 году к «Единству».

На парламентских выборах 1995 года за тогдашнюю партию власти – черномырдинскую НДР – проголосовали 10 % избирателей, а за партии, которые официально называют «националистическими» (ЛДПР, КРО и т. п.) – 20,5 % избирателей. А на выборах 1999 года НДР потеряла более 9 % избирателей, а патриотические партии – 13,5 %, то есть в сумме почти столько же, сколько обрело «Единство-Медведь». И других «ресурсов» у «Единства» просто не было.

А теперь обратимся к выборам Путина в феврале 2000 года. Необходимо, правда, со всей определенностью подчеркнуть, что задача моего анализа – не выяснение реальной программы Путина, который, вполне возможно, собирается продолжать строить в России рыночную демократию, да еще и более радикальными методами, чем это делалось ранее. Я стремлюсь выяснить, как воспринимали Путина большинство его избирателей.

Придя в Госдуму, путинское «Единство» заключило союз с КПРФ, и началось жесткое и подчас даже жестокое давление на «демократические» фракции Явлинского и Кириенко, а также на «центристскую» фракцию Примакова. Все это постоянно освещалось на телеэкране, и, конечно, большинство избирателей никак не могли видеть в Путине «демократа», – особенно если добавить к этому, что он в предвыборный период дважды прямо-таки дружески навестил одного из самых последовательных «антидемократов» – краснодарского губернатора Кондратенко.

Постепенно «центристы» во главе с Примаковым и «демократы» Кириенко «сдались» и призвали своих избирателей голосовать за Путина. Не смирились только Явлинский и Титов, которые получили вместе на февральских выборах всего лишь 7 % с небольшим голосов… Поначалу Кириенко и другие – а Явлинский до самого конца – обличали Путина как «антидемократа».

Повторяю, что они, возможно, заблуждались; не исключено также, что все описанное было искусственно «разыграно». Но вместе с тем едва ли есть основания сомневаться в том, что преобладающее большинство избирателей не считали Путина человеком, ставящим цель превратить «страну-семью» в «страну-рынок».

И если эта цель теперь все же ставится, ее «реализаторы» должны сознавать, что их действия может одобрить, как уже сказано, не более чем 1/7 часть избирателей, которая, надо думать, состоит в основном из так называемых «новых русских» и их многочисленной высокооплачиваемой обслуги. Между тем 6 из 7, то есть более 85 % российских избирателей, имеют иное представление о будущем своей страны.

Это явствует, между прочим, из следующего: сами «демократы» на парламентских выборах 1999 года всячески старались отодвинуть подальше фигуры главных «реформаторов» – Гайдара и Чубайса, – понимая, что их отвергает абсолютное большинство населения страны.

В заключение еще один довод в пользу определения России как «страны-семьи». Издавна и до сего дня русские люди нередко обращаются к незнакомцам со словами: «мать», «отец», «брат», «сестра», «сынок», «дочка» и т. п.; это отмечено и в нынешних словарях русского языка. Кто-либо скажет, что такие обращения несущественны, являются чистой формальностью. Но язык, слово содержат в себе громадный, уходящий корнями в тысячелетия смысл, который всегда более значителен, чем каждый из нас сознает. И словоупотребление, о коем я говорю, имеет прямое отношение к тезису о «стране-семье».

Глава 6. В какой стране мы сегодня живем?

Поскольку жизнь слагается из многих различных сторон и аспектов, начало ответа на поставленный в заглавии вопрос может быть существенно разным. Вполне уместно, как представляется, начать следующим образом: мы живем в стране, где идет борьба между «патриотами» и «демократами», ибо, характеризуя в самом широком, самом общем плане разногласия и противостояния в среде современных политических деятелей и идеологов, их обычно делят именно на «патриотов» и «демократов»; под последними имеют в виду тех, кто стремится «перестроить» Россию по образу и подобию Запада.

Между тем деление это, несмотря на всю его распространенность и как бы неоспоримую очевидность, только запутывает и затемняет общественное сознание. Притом перед нами, к прискорбию, очень давняя российская «беда», поскольку уже более чем полтора столетия назад в сознание людей было внедрено аналогичное поверхностное деление на «славянофилов» и «западников». И для понимания смысла нынешнего противопоставления «демократов» и «патриотов» уместно или даже, пожалуй, необходимо вглядеться в уже давние времена.

Ровно сто двадцать лет назад, в июне 1880 года, Достоевский с полной определенностью сказал в своей Пушкинской речи: «О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение…» Для настоящего русского, провозгласил Федор Михайлович, Европа и ее удел «так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли…» И позже пояснил: «…стремление наше в Европу, даже со всеми увлечениями и крайностями его, было не только законно и разумно в основании своем, но и народно, совпадало вполне с стремлениями самого духа народного…».

Достоевский говорил об осуществлении этого «стремления» в эпоху Петра I, но оно осуществлялось, конечно, и гораздо раньше: и при Иване III, и еще при Ярославе Мудром, который, например, выдал своих дочерей за королей Франции и Дании, а внук Ярослава, Владимир Мономах, обвенчался с дочерью короля Англии, что было бы, конечно, невозможно без достаточно развитых отношений Руси с Западом.

Как известно, многие считавшиеся «западниками» слушатели речи Достоевского восприняли ее, по крайней мере поначалу, с полным одобрением и даже восторженно. И в написанном вскоре «объяснительном слове» к своей речи Достоевский призвал к совместной деятельности «тех, – по его словам, – западников… многих, очень многих просвещеннейших из них, русских деятелей и вполне русских людей, несмотря на их теории» (запомним слово «просвещеннейших» – мы еще вернемся к нему).

Ясно, что Достоевский отнюдь не отлучал этих людей от патриотизма; по его убеждению, они способны – несмотря на свой «европеизм» – признать «самостоятельность и личность русского духа, законность его бытия». Для Достоевского была действительно неприемлема, как он выразился здесь же, «масса-то вашего западничества, середина-то, улица-то, по которой влачится идея – все эти смерды-то направления (а их как песку морского)…»

По мнению этих «смердов» (тут явный намек на образ Смердякова), констатировал Достоевский, Россию «всю надо пересоздать и переделать, – если уж невозможно и нельзя органически, то по крайней мере механически, то есть попросту заставив ее раз навсегда… усвоить себе гражданское устройство точь-в-точь как в европейских землях».

Забегая вперед, скажу, что именно эту цель ставили перед собой позднейшие последователи «западничества», совершившие Февральский переворот 1917 года и образовавшие Временное правительство; но об этом речь впереди. Теперь же следует обратиться к первому из приведенных мною суждений Достоевского – о том, что настоящему русскому человеку Европа и ее удел так же дороги, как и Россия, как и «удел своей родной земли».

Позволю себе заметить, что в полемическом запале Федор Михайлович несколько перегнул палку, и вернее было бы, наверное, сказать не «так же дороги», а тоже дороги. Поскольку речь идет о людях России, естественно полагать, что «удел своей родной земли» волнует их все же больше, чем удел других земель, и даже не в силу «национального эгоизма», а потому, что этот удел в той или иной мере зависит от них самих (кстати, хотя, например, эмигрировавший Михаил Бакунин пытался практически решать судьбы Европы, его целью, конечно, была все же судьба России).

Обратимся теперь к словам Достоевского о том, что он готов к единству с «просвещеннейшими» из «западников», с «европеистами» высшего духовного уровня. Эта сторона проблемы чрезвычайно существенна, а между тем мало кто о ней задумывается. Дело в том, что «западники», для которых Европа являла своего рода «идеал», – это люди по меньшей мере «среднего» уровня (Достоевский и говорил о «середине»). Разумеется, то же самое следует сказать и о тех «славянофилах», которые всячески «идеализировали» Россию.

Когда речь идет об имеющих самобытную многовековую историю цивилизациях, несостоятельны, да и даже примитивны попытки выставить им непротиворечивые, как любят ныне выражаться, «однозначные» «оценки», четко определить, какая из них «лучше» и какая «хуже»; тем более несостоятельны и примитивны попытки «переделать» одну из них по образу и подобию другой (о чем также сказал Достоевский).

С этой точки зрения весьма показателен следующий эпизод из истории «западничества». В январе 1847 года один из двух наиболее выдающихся «западников», Герцен, впервые приехал в Европу, и уже в конце года в России были опубликованы его размышления о жизни Запада, во многом резко критические. Они вызвали недоумение или даже прямое возмущение всех друзей Герцена, кроме одного только Белинского. И в 1848 году Герцен написал этим друзьям: «…вам хочется Францию и Европу в противоположность России, так, как христианам хотелось рая в противоположность земле. Я удивляюсь всем нашим туристам (то есть «западникам», которые побывали в Европе раньше Герцена. – В. К.) Огареву, Сатину, Боткину, как они могли так многого не видать… уважение к личности, гражданское обеспечение, свобода мысли (то есть чрезвычайно высоко ценимые «западниками» качества. – В. К.) – все это не существует и не существовало во Франции или существовало на словах» и т. д.

Разумеется, и Герцен, и Белинский крайне критически относились ко многому в жизни России, но они – и в этом выразился их духовный уровень – осознавали, что и на Западе, как и в России, есть не только свое добро, но и свое зло, своя истина и своя ложь, своя красота и свое безобразие…

Стоило бы привести целиком письмо Белинского Боткину от 7(19) июля 1847 года из Европы, куда он приехал впервые в жизни. Но письмо пространно, и поэтому ограничусь двумя выдержками из него: «…жду не дождусь, когда ворочусь домой. Что за тупой, за пошлый народ немцы!..» И вторая: «Только здесь я понял ужасное значение слов пауперизм и пролетариат. В России эти слова не имеют смысла. Там бывают неурожаи и голод местами… но нет бедности… Бедность есть безвыходность из вечного страха голодной смерти. У человека здоровые руки, он трудолюбив и честен, готов работать – и для него нет работы: вот бедность, вот пауперизм, вот пролетариат!» и т. д.

Белинский, разумеется, ясно видел российское зло, но сумел увидеть не менее тяжкое зло современного ему Запада. И то же самое было присуще сознанию «славянофилов» высшего уровня, таких, как Иван Киреевский или Тютчев, хотя они и говорили о российских пороках и грехах в менее резкой форме, чем Герцен и Белинский, а об европейских решительнее, чем последние.

Но то, что написано Герценом после 1847 года, находится, в сущности, как бы на грани «западничества» и «славянофильства», а о Белинском, который скончался через семь месяцев после поездки в Европу, Аполлон Григорьев писал: «Если бы Белинский прожил еще год, он сделался бы славянофилом». Хотя, на мой взгляд, вернее было бы сказать, что Белинский, проживи он дольше, в еще большей степени преодолел бы в себе «западничество» (а не стал «славянофилом»), нельзя все же недооценивать слов, написанных Виссарионом Григорьевичем за полгода до кончины: «Я не знаю Киреевских, но, судя по рассказам Герцена, это… люди благородные и честные; я хорошо знаю лично К. С. Аксакова, это человек, в котором благородство инстинкт натуры» и т. д. Едва ли бы Белинский написал что-либо подобное ранее…

Никто не будет спорить с тем, что Герцен и Белинский наиболее выдающиеся люди из тех, кого причисляют к «западникам»; они даже, как говорится, на голову выше остальных. И их превосходство ясно выразилось в том, что они, в сущности, преодолели в себе «западничество».

Точно так же обстоит дело и с наиболее выдающимися людьми, причисляемыми к «славянофилам». Помимо прочего, Иван Киреевский или Тютчев гораздо лучше знали и гораздо глубже понимали истинные ценности Запада, чем абсолютное большинство «западников», и потому есть основания утверждать, что они ценили Европу выше, чем «западники»!

В свете всего сказанного естественно сделать вывод, что деление на «западников» и «славянофилов» уместно по отношению к «второстепенным» идеологам XIX века, к той «середине» и «улице», о которых говорил Достоевский. Что же касается тех идеологов, чье наследие сохраняет самую высокую ценность и сегодня, то зачисление их в эти «рубрики» только затрудняет или вообще делает невозможным истинное понимание их духовного творчества.

К действительным «западникам» и «славянофилам» следует причислить тех идеологов и деятелей, которые исходили не из истинного понимания Европы и России, а из, по сути дела, субъективистских догм, согласно которым в качестве своего рода «идеалов» представали либо Запад, либо Русь, именно Русь, поскольку послепетровская Россия, гораздо теснее связанная с Европой, во многом отвергалась догматическими «славянофилами».

Но следует знать, что такой идеолог высшего уровня, как Иван Киреевский, писал о закономерности и «неотменимости» реформ Петра, возводя их истоки еще к середине XVI века. И утверждал, говоря о «форме» допетровского быта страны: «Возвращать ее насильственно было бы смешно, когда бы не было вредно». А в одном из последних сочинений высказался еще резче, отметив, что если бы ему пришлось хоть «увидеть во сне, что какая-либо из внешних особенностей нашей прежней жизни… вдруг воскресла посреди нас и… вмешалась в настоящую жизнь нашу, то это видение… испугало бы меня». Истинный путь России Киреевский видел в развитии присущих ей «высших начал» духовности, которые, по его словам, должны господствовать над «просвещением европейским» (ведь Россия все же не Европа!), однако «не вытесняя его (европейское просвещение. – В. К.), но, напротив, обнимая его своею полнотою».

Догматические же «славянофилы» стремились именно «вытеснить» из России все подобное Западу, а «западники» – превратить страну в подобие Европы, что означало, понятно, «вытеснение» основ бытия России.

Но и то, и другое – только догмы, которые не были плодами понимания исторической реальности, а потому и не могли осуществиться.

Как уже сказано, деление на «западников» и «славянофилов» нанесло тяжкий вред общественному сознанию России. Вместо того, чтобы вдумываться в духовное творчество высшего уровня, скажем, творчество Ивана Киреевского и Герцена, которые не столько противостояли, сколько дополняли друг друга, людям как бы предлагалось «выбирать» одно из двух: либо «западничество», либо «славянофильство». В результате из наследия тех же Киреевского и Герцена усваивалось только то, что соответствовало двум противостоявшим догмам.

Преобладающее большинство российской интеллигенции, являвшей собой постоянно возраставшую идеологическую и политическую силу, соблазнилось «западнической» догмой. Она представлялась гораздо более «реалистической», ибо речь шла о преобразовании России в соответствии с действительно существовавшим в Европе общественным строем, между тем как «славянофильская» догма во многом апеллировала к уже не существующей «исконной» Руси. Кроме того, «западничество» выдвигало на первый план идею (или, вернее, миф) прогресса, которая начиная с XVII–XVIII веков (ранее считалось, в общем, что «золотой век» позади) стала приобретать все более вдохновляющий характер для все более широкого круга людей. Между тем «славянофильство» воспринималось (и, разумеется, вполне основательно) как выражение имеющего негативный смысл в сознании большинства людей консерватизма или даже реакционности.

К началу XX века преобладающая часть идеологически и политически активных людей во всех слоях населения России снизу доверху полагала, что существующий строй должен быть кардинально изменен. Двухсотлетняя послепетровская империя действительно, как говорится, изжила себя, хотя это, разумеется, сложнейший и требующий развернутого исследования вопрос, которого я здесь не касаюсь.

Сегодня, как представляется, более важен, более насущен вопрос о том, как и ради чего совершались перевороты 1917 года.

Основные политические партии, действовавшие на политической арене в том году, – кадеты и примыкавшие к ним «прогрессисты», эсеры, меньшевики и большевики – были (несмотря на все их различия), по сути дела, «западническими». Правда, кадеты и прогрессисты брали за образец Запад как таковой, употребляя традиционное определение «буржуазный», эсеры и меньшевики – западную «социал-демократию», которая, по словам эсера Керенского, уже представляла тогда «могучую политическую силу», а большевики, как это ни парадоксально, возлагали надежды на будущий Запад, в котором-де окрепнут и победят радикально-марксистские партии.

Как известно, в начале 1918 года РСДРП(б) была переименована в РКП(б), чтобы напрочь отделиться от «социал-демократии», а в начале 1919-го, после радикальных революций в Германии и Венгрии, был создан Коммунистический Интернационал, в который вошли соответствующие партии многих стран мира.

Но пойдем по порядку. Решающую роль в Февральском перевороте сыграли кадеты и примыкавшие к ним прогрессисты, к которым и принадлежали 7 из 10 человек, составивших образованное 2(15) марта первое новое правительство. В обстоятельном исследовании Н. Г. Думовой «Кадетская партия в период Первой мировой войны и Февральской революции» (М., 1988) показано, что эта партия «рассчитывала осуществить свою идею «вестернизации» России» (то есть превращения ее в подобие Запада), но что «даже буржуазные историки признают ныне непригодность этой программы для развития России». «В русских условиях западный образец неприменим», – пишет американский историк Т. фон Лауэ… К тому же выводу пришел и английский историк Э. Карр: «Капитализм западного типа… не мог развиваться на русской почве. Тем самым политика Ленина явилась единственно приемлемой для России…» (указ. изд., с. 134).

Последнее суждение, хотя оно принадлежит действительно серьезному английскому историку, все же весьма неточно. Во-первых, «кадетское» правительство было отрешено от власти уже в начале июля 1917 года, и вовсе не партией Ленина, а эсерами и меньшевиками во главе с Керенским, который 8 июля стал председателем Совета министров. Большевики к тому времени еще не играли действительно существенной роли в политике; так, возглавленная ими 4 июля антиправительственная демонстрация была быстро разогнана, а сам Ленин вынужден был надолго «уйти в подполье».

Причина указанной неточности историка в том, что ранее и «антисоветская», и равным образом «советская» историография, искажая реальность, приписывала весь ход событий после Февральского переворота воле большевиков. Антисоветские историки стремились тем самым обвинить большевиков в срыве того будто бы плодотворного развития России, которое началось с приходом к власти кадетов, а советские – преувеличить роль партии Ленина (ради этого утверждалось даже, будто большевики играли существеннейшую роль уже и в Феврале, то есть в свержении монархии, хотя на самом деле их роль была тогда совершенно незначительной).

Во-вторых, нет оснований считать, что «политика Ленина явилась приемлемой для России». В течение пяти лет до утверждения нэпа (новой экономической политики), которая, по определению самого Ленина, была «отступлением» от предшествующей большевистской политики, продолжались мощные бунты и восстания; правда, они начались еще при власти Керенского и к октябрю 1917 года охватывали, как точно подсчитано, более 90 % российских уездов, а к тому же солдаты Временного правительства нередко отказывались их подавлять.

«Переделка» России по образцам западной социал-демократии (как и буржуазной демократии) была заведомо утопическим предприятием, и к октябрю власть Керенского потеряла всякую силу, в результате чего страна погрузилась в хаос на фоне продолжения военных действий против Германии.

Захватив власть, большевики стали создавать диктаторский режим, в сравнении с которым предшествующее самодержавие было поистине либеральной властью. Одним из важных компонентов этой диктатуры были воинские части из иностранцев: «латышские стрелки», разного рода «интернациональные формирования», в том числе даже китайские, состоявшие из людей, до 1917 года приехавших на заработки, военнопленных и т. п. Всего иностранцев в России к тому времени насчитывалось 5,5 миллиона.