Текст книги "Сторона теней (СИ)"

Автор книги: Вадим Носоленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 6. Резонанс трёх миров

Океан ударил со всех сторон сразу.

Я материализовался не на поверхности – в полуметре под ней, в кипящей толще воды, и первый же вдох, рефлекторный, панический, оказался вдохом рассола. Тело скрутило кашлем, лёгкие обожгло, а волна уже тащила меня вверх, выбросила на гребень – и я успел увидеть этот мир одним залитым водой взглядом: бескрайняя вода до горизонта, бледно-зелёное небо и три солнца разного размера и цвета – белое, оранжевое и крошечное багровое, висящие треугольником, как чьи-то насмешливые глаза и рот.

Потом гребень сломался и похоронил меня под собой.

Биозащитный костюм отреагировал с опозданием – переход повредил часть контуров, – но всё же отреагировал: вокруг тела сформировалась тонкая воздухопроницаемая мембрана, отсекая воду от кожи и выжимая её из дыхательных путей. Это спасало от утопления немедленного. От утопления в принципе – нет. Волны здесь ходили высотой с дом; они играли мной, как щепкой, вздёргивая на головокружительную высоту и вбивая в пучину, и каждая следующая была терпеливее предыдущей.

Из последних сил я добрался пальцами до навигатора и активировал аварийный маяк. Браслет отозвался серией ультразвуковых импульсов, ушедших в толщу воды концентрическими кругами.

«Если здесь некому услышать, – подумал я с странным, отстранённым спокойствием тонущего, – то по крайней мере я узнал, что мультивселенная умеет смеяться. Три солнца. Смотрят, как я барахтаюсь».

Меня услышали.

Сначала из глубины пришла вибрация – мощная, ритмичная, как работа исполинского сердца. Потом вода подо мной посветлела, вспухла – и из неё, разваливая волну надвое, поднялась платформа. Огромная, размером с городскую площадь, она словно выросла из океана: поверхность из материала, похожего одновременно на хитин и коралл, по краям – полупрозрачные паруса, напоминающие тела медуз. Паруса пульсировали в такт волнам, гася качку, и платформа стояла в бушующем океане неподвижно, как утёс.

Я вполз на её кромку, тяжело дыша и отплёвываясь. Мембрана костюма сползла с лица, и я успел заметить, что моя кожа выглядит неправильно для этого мира – слишком сухая, слишком жёсткая, с сероватым отливом. Навигатор, повреждённый переходом, не завершил адаптацию. Я был чужаком и выглядел чужаком.

А хозяева уже шли ко мне.

Их было шестеро. Гигантские кальмары – но не плывущие, а шагающие: тело каждого, классическое головоногое тело с гроздью щупалец, покоилось в прозрачном резервуаре с жидкостью на вершине сложного механического шасси. Гидравлические конечности несли резервуары плавно и мощно, а исполинские глаза – каждый размером с мою голову – смотрели на меня с выражением, которое не нуждалось в переводе.

Так смотрят на грязь, которую шторм выбросил на палубу.

«КТО ТЫ И КАК ПОСМЕЛ ОСКВЕРНИТЬ НАШИ СВЯЩЕННЫЕ ВОДЫ?»

Голос громыхнул прямо в моей голове – телепатия, электромагнитные импульсы, бьющие в кору мозга без разрешения. Ближайший кальмар навис надо мной, и по его коже прокатились волны цвета: от ярко-алого к глубокому фиолетовому. Хроматофоры. У них и кожа была языком.

«Я путешественник из другого мира, – мысленно ответил я, стараясь формировать образы чётко и медленно. – Пришёл с миром и жаждой знаний».

«ЛОЖЬ!»

Удар был такой силы, что я пошатнулся и упал на одно колено. В глазах поплыло.

«Мы чувствуем запах Наблюдателей на тебе! Ты – их инструмент!»

Третий мир. Третье независимое упоминание. У меня перехватило дыхание – и вовсе не от телепатического удара.

«Я не знаю никаких Наблюдателей, – ответил я, поднимаясь. – Точнее… знаю о них меньше, чем вы. Я учёный. Исследователь квантовой физики из ветви, где разум вырос из приматов. И из рептилий. Долгая история».

Давление на мозг ослабло. Кальмар замер, и цвета на его коже сменились на мерцающую рябь – как я позже узнал, аналог нахмуренных бровей.

«Странно… Ты действительно веришь в то, что говоришь. Но частота твоего квантового резонанса не соответствует ни одному классу органических существ. Ты – аномалия. Двойственное создание, существующее в нескольких реальностях одновременно. Это…» – пауза, смена цвета на глубокий индиго, – «…интересно».

Они совещались долго. Не словами – светом: по телам шестерых бежали каскады красок, узоры сменялись с калейдоскопической скоростью, и я, не понимая ни «слова», видел, что спор идёт жаркий. Их визуальный язык передавал за секунду больше, чем человеческая речь за минуту, и часть этого спора, судя по прямым взглядам в мою сторону, касалась вопроса, не проще ли вернуть находку океану.

Наконец старший повернулся ко мне. Его резервуар был больше остальных, а кожа испещрена бледными шрамами, складывавшимися в узор почти осмысленный – как татуировки, нанесённые самой жизнью.

«Мы решили не убивать тебя, – сообщил он с обезоруживающей прямотой. – Вместо этого ты расскажешь нам о своём мире. Возможно, в нём есть что-то ценное. Я – Тхаал'Вурр, Говорящий-с-Глубиной. Ты – гость. Пока».

«Благодарю, – осторожно ответил я. – А что вы имели в виду, говоря о Наблюдателях? В предыдущем мире мне тоже…»

«НЕ ПРОИЗНОСИ ЭТО ЗДЕСЬ!»

Удар – но иной: не гнев, а страх, мгновенно расползшийся по коже всех шестерых пятнами глубокой синевы.

«Стены имеют уши, а вода имеет память, – голос Тхаал'Вурра упал до телепатического шёпота. – Они всегда слушают. Всегда наблюдают. Внизу, в городах, за экранирующими толщами – там поговорим. Не под открытым небом. Никогда не под открытым небом».

И я посмотрел вверх – на три солнца, висящие треугольником.

И мне впервые показалось, что треугольник смотрит в ответ.

Следующие дни я провёл в подводных городах – и это было погружение в чудо. Города кальмаров походили на коралловые рифы, доросшие до размеров мегаполисов: живые, растущие, перестраивающиеся структуры, где не было ни металла, ни пластика – только культивированная органика и кристаллы, выращенные управляемой биохимией. Энергию давала сама планета: станции на разнице температур океанских течений, тихие, вечные, не оставляющие следа.

Я рассказывал о человечестве и рептилоидах, отвечая на бесконечные вопросы, – кальмары оказались ненасытно любознательны, – а взамен смотрел, слушал и учился.

«У вас нет компьютеров?» – спросил я на третий день, так и не увидев ничего похожего на вычислительные устройства.

«Зачем нам внешние устройства, – весело отозвался один из молодых кальмаров, полыхнув оранжевым – их аналогом усмешки, – когда наш мозг превосходит ваши примитивные машины? Нужна большая мощность – мы сплетаем сознания в сеть. Девять умов решают то, что не решит один. Девяносто – то, что не решат девять».

Я вздрогнул. Коллективные вычисления. Как Слияние Улья. Как архитекторы-термиты. Разные эволюции, разные вселенные – и одно и то же решение, словно все они списывали с одного учебника.

Или у одного учителя.

На пятый день Тхаал'Вурр показал мне святая святых – исполинский купол из материала, похожего на перламутр, вознесённый над водой на живых опорах. Внутри, нацеленный в небо, стоял инструмент, который я могу описать только как телескоп размером с собор.

«Око Бездны, – сказал Говорящий-с-Глубиной. – Мы смотрим на космос. Давно и жадно. Но каждый раз, когда мы пытаемся построить корабль, чтобы дотянуться… случаются инциденты».

«Какие инциденты?»

«Необъяснимые. Аварии, которых не может быть. Штормы из ниоткуда. Квантовые флуктуации, разрушающие лаборатории. – Его кожа медленно наливалась той самой глубокой синевой. – Триста лет, одиннадцать программ, одиннадцать катастроф. Словно что-то не хочет, чтобы мы покидали океан».

«Наблюдатели?» – одними мыслями спросил я.

«Или сама структура реальности. Как будто наш мир – замкнутая система. Эксперимент с контролируемыми параметрами. А выход за стенки… нарушает чистоту опыта».

Он вдруг издал булькающий звук – их смех, горький в этот раз:

«Молодые спрашивают: зачем нам космос, когда есть океан? Он бесконечен и полон тайн. Я тоже так говорю им. Это удобная мудрость – она позволяет не думать о стенках».

«Но вы думаете».

«Мы – знаем, – телепатический голос стал едва различим. – Наши сильнейшие пси-навигаторы умеют проецировать сознание за пределы физического слоя. Они возвращаются… изменёнными. И все описывают одно».

«Что?» – я затаил дыхание.

«Границы. Коды. Решётки из света, уходящие в бесконечность. Структуры, похожие на цифровые матрицы. Как будто наш океан, наши города, наши три солнца – программа, запущенная на непостижимом вычислителе. А за нею – темнота. И в темноте – внимание».

Меня пробрал озноб – глубокий, костный, не имеющий отношения к температуре. Всё сходилось. Моя «Вселенная-2» была симуляцией, созданной рептилоидом Грюбергом. Но мир Грюберга, мир Улья, мир трёх солнц – все они несли те же родовые пятна. Симуляции внутри симуляции. Матрёшка, у которой я пока не нашёл внешней куклы.

В день прощания Тхаал'Вурр протянул мне щупальцем странный предмет – кристалл с явной органической компонентой, тёплый, слабо пульсирующий. Пульсация, я заметил сразу, подстраивалась под ритм моего сердца. Интерфейс, живущий в резонансе с носителем.

«Квантовый накопитель. Запись всех наших пси-экспедиций к границам реальности. – Его глаза, исполинские и очень старые, смотрели прямо в мои. – Будь осторожен с этим знанием. Оно опасно. Знание о структуре клетки не всегда полезно её обитателям».

«Почему вы доверяете это мне? Вы едва не убили меня неделю назад».

«Потому что ты уже вне системы, – ответ пришёл сразу, без раздумий. – Твоя сигнатура – парадокс. Ты не вписан ни в один слой полностью. А значит, возможно, именно ты способен выйти за пределы Эксперимента и увидеть его снаружи. – Пауза. Кожа Тхаал'Вурра медленно прошла все оттенки синего и остановилась на чёрном. – Или именно для этого тебя и вырастили. Мы не знаем. Иди, аномалия. И если встретишь Их – не верь ничему, что они покажут тебе первым».

Третий переход был странным – не мучительным, как второй, и не ослепительным, как первый. Мягким. Я скользнул между слоями, как сквозь тёплую воду, и на границе испытал секунду блаженного растворения: сознание расширилось, потеряло кромки, растеклось по окрестным вероятностям – и собралось обратно с лёгким сожалением, как просыпаются из хорошего сна.

Мир, обозначенный в каталоге как «Флороцентрум», встретил меня тишиной и сумерками.

Я стоял в лесу – если это слово применимо к пространству, где иные стволы уходили вверх на высоту небоскрёбов, а полог листвы смыкался в вышине сплошным живым небом, сквозь которое сочился приглушённый золотистый свет. Некоторые растения светились сами. Некоторые медленно, осмысленно двигались. У многих я различал структуры, пугающе похожие на органы чувств: влажные линзы, воронки-раковины, гроздья тактильных ворсинок, поворачивающиеся мне вслед.

Воздух был густ от ароматов, сменявшихся с каждым дуновением, – сладкие, терпкие, пряные ноты складывались в подобие музыкальной фразы, и я поймал себя на том, что дышу глубже, чем нужно, – просто чтобы дослушать.

Я взглянул на свои руки. Кожа отливала зеленью и слабо светилась изнутри. Вдоль предплечий, скул – я ощупал лицо – и лба проросли крошечные мягкие структуры, похожие на листья. Навигатор, восстановившийся после сбоя, снова адаптировал меня: на этот раз я был гибридом, наполовину человеком, наполовину растением.

Уже даже не удивительно. Четвёртое тело за месяц. «Кем надо быть, чтобы оставаться собой в любой оболочке? – подумал я. – И кем надо быть, чтобы ни одна оболочка не казалась чужой?»

Я двинулся вглубь леса, и мир диктовал свой ритм: каждый шаг давался чуть труднее обычного, словно само пространство было настроено на иной темп. Постепенно я поддался – замедлился, задышал ровнее, – и лес будто одобрительно вздохнул листвой.

Огромный цветок – венчик размером с мою грудную клетку, лепестки цвета расплавленного заката – склонился ко мне с высоты и выдохнул облачко пыльцы.

Пыльца переливалась всеми цветами радуги и оседала на кожу невесомо, как снег. Вместо раздражения пришла ясность – небывалая, звенящая: сознание одновременно сфокусировалось и распахнулось, аналитика человеческого разума слилась с чем-то новым – медленным, глубоким, корневым восприятием, для которого у меня не было слова.

И в этой ясности зазвучал голос. Мелодичный, лишённый пола и возраста, идущий отовсюду:

«Приветствуем тебя, гость из плотного мира. Мы – Древние, хранители этой планеты».

«Как вы говорите со мной?» – спросил я, оглядываясь и не находя собеседника.

«Мысль – лишь форма энергии. Мы преобразуем биохимию в ментальные сигналы. Наши нейроны – модифицированные сосудистые русла, сплетённые в единую сеть. Для нас нет границы между телом и разумом. Всё едино в потоке».

«Вы… весь этот лес? – я медленно поворачивался, и тысячи влажных линз поворачивались вместе со мной. – Коллективный разум? Как Улей, как сети кальмаров?»

«Да и нет, – голос улыбнулся; не спрашивайте, как я это понял. – Мы – множество и единство сразу. Каждое растение – отдельная жизнь. Но всех нас связывает мицелий, пронизывающий планету насквозь. Грибница – наша нервная система. Считай нас одним сознанием с триллионами узлов восприятия. Или триллионами сознаний с одной душой. Обе формулы неточны. Обе верны».

Я провёл с Древними несколько дней – если здешние медленные сумерки вообще складывались в дни, – и это было самое странное обучение в обеих моих жизнях. Никаких лекций. Знание приходило с воздухом: лес выпускал особые составы пыльцы, выделял ферменты в почву под моими ногами, и в сознании раскрывались готовые концепции – целиком, как цветы, словно они всегда спали во мне и ждали полива.

Я узнал, как Древние управляют климатом планеты, дирижируя испарением целых лесных массивов. Как ведут селекцию самих себя, направляя собственную эволюцию с терпением, доступным только существам, для которых тысячелетие – юность. И как путешествуют к звёздам.

«Ваши споры выживают в вакууме?» – не поверил я.

«Наши споровые капсулы – корабли, – ответил лес. – Многослойная защита, глубокий анабиоз на тысячелетия. Достигнув подходящей планеты, капсула пробуждается и начинает готовить почву – терраформирует, обогащает, приручает химию мира. А затем прорастает колония».

«Значит, вы колонизируете другие миры».

«Мы распространяем жизнь, – мягко поправил голос. – Не захватываем. Делимся. Наш код умеет сосуществовать, а не вытеснять. Мы добавляем вселенной новые узлы восприятия. Расширяем её способность смотреть на саму себя».

«А как же индивидуальность? – я всё не отступался, потому что обе мои половины, человечья и рептильная, отказывались вместить такой образ бытия. – Стремления? Мечты? Своё?»

«Мы видим величие в гармонии целого, а не в трофеях частей. Разве не туда в конце концов идёт любая цивилизация – преодолеть одиночество отдельного сознания и стать чем-то большим? Вы называете это разными словами. Любовь. Общество. Наука. Всё это – репетиции слияния».

«Но вы прикованы к почве. Разве это не клетка?»

«Физическая подвижность – лишь одна из свобод, – в голосе леса послышалось что-то похожее на снисходительную нежность. – Наше сознание ходит по квантовым каналам и видело больше вселенных, чем ты пересёк за свою жизнь. Корни держат тело. Разум они не держали никогда».

И тогда я задал вопрос, ради которого – я понял это только сейчас – пришёл сюда:

«Вы видели Наблюдателей?»

Лес замолчал. Впервые за все дни – замолчал совсем: стихли ароматы, замерли ворсинки, и даже золотистый свет, сочащийся сквозь полог, будто пригас. Когда голос вернулся, в нём была тревога – древняя, глубокая, вросшая, как камень врастает в корни.

«Да. Они существуют вне стандартных параметров. Они правят структурой мультивселенной – как садовники, подрезающие ветви древа вероятностей. Они не злы и не добры. Они поддерживают Эксперимент в заданных рамках. Ветвь, растущая не туда, не вызывает у садовника ненависти. Только секатор».

«Что за Эксперимент? В чём его цель?»

«Не знает никто. Мы полагаем – вычисление. Мультивселенная как квантовый компьютер, решающий задачу, которую нам не вместить. Быть может, они ищут оптимальную форму разума. Перебирают конфигурации сознания – итерацию за итерацией – в поисках совершенной».

Итерацию за итерацией. Я вспомнил мёртвый Нью-Йорк, пристёгнутые ремни над пустыми сиденьями и голос Гелиоса: «Каскад – не катастрофа. Каскад – это процедура».

Неудачные конфигурации не хоронят. Их стирают.

Перед уходом Древние передали мне дар – маленькое семя, светящееся изнутри мягким пульсирующим светом, тёплое, как живое.

«Семя Познания. В нём – часть нашего общего сознания. Когда придёт время, посади его в почву любого мира, и оно свяжет тебя с нами напрямую – сквозь любые расстояния и барьеры. Мы будем с тобой, когда ты встретишь Наблюдателей».

«Вы уверены, что встречу?»

«Мы уверены, – голос леса стал тихим, как шелест последнего листа. – Твоя сигнатура читается ясно: ты – часть их эксперимента. Возможно, главная часть. Твоя двойственность – не сбой, странник. Слишком точно она легла в узор. Так не ошибаются. Так – задумывают».

Обратный переход я почти не запомнил. Помню только, что на границе слоёв, в миг растянутого всеохватного зрения, неподвижных точек среди ветвящихся вероятностей стало больше.

И они были ближе.

– Профессор!

Эрр'Шайн вскочил из-за пульта так резко, что опрокинул стойку с инструментами. Его зрачки распахнулись во всю радужку – у рептилоидов это означало потрясение на грани шока.

– Вы отсутствовали почти месяц! Протокол «Омега» дважды не смог захватить вашу сигнатуру, Совет назначил на завтра вскрытие лаборатории, я уже… – он осёкся и закончил тише: – Мы думали, вы не вернётесь.

– Месяц? – я посмотрел на своё тело – чешуйчатое, четырёхпалое, вновь рептилоидное, вновь удобное, как разношенная обувь, и эта удобность вновь кольнула тревогой. – Невозможно. По моему счёту прошло дней восемь. Максимум десять.

– Временная дилатация, – Эрр'Шайн уже справился с собой и вернулся к пульту, разворачивая графики. – Мы фиксировали её косвенно: ваш маяк то ускорялся, то замирал. Время в разных ветвях не синхронизировано. Где-то течёт быстрее, где-то медленнее – интерференционная картина, а не единый поток.

Я выложил на лабораторный стол три предмета: зелёный кристалл Улья, органический накопитель кальмаров, светящееся семя Древних. Три дара трёх миров, не знавших друг о друге.

И все три пульсировали в унисон.

Я замер. Свечение артефактов медленно синхронизировалось у нас на глазах: вспышка кристалла – вспышка накопителя – вспышка семени, по кругу, всё быстрее, и воздух над столом уже подрагивал от слабых квантовых флуктуаций, которые фиксировали, сходя с ума, все датчики лаборатории.

– Профессор, – очень ровно сказал Эрр'Шайн, – вы это видите? Три объекта. Три несвязанные цивилизации. Одна квантовая сигнатура. Словно их изготовила… одна технология.

– Или один изготовитель, – так же ровно ответил я, чувствуя, как холод собирается под чешуёй загривка. – Эрр'Шайн, все три мира развивались независимо. Разная химия, разная эволюция, разные звёзды. И все трое пришли к одному: коллективный разум, знание о Наблюдателях, страх перед небом. А теперь их дары бьются в один пульс. Это не конвергенция. Это… комплектация.

«И что, если я, – договорил я про себя то, что не решился сказать вслух, – четвёртый предмет в этом комплекте?»

Я взял накопитель кальмаров. Он пульсировал в такт моему сердцу – обоим моим сердцам, – и его внутренняя структура казалась смутно знакомой, хотя я не встречал ничего подобного ни в одном из своих миров. Знакомой – как мелодия из сна. Как воспоминание из жизни, которую я ещё не прожил, но откуда-то знал.

– Гелиос, – позвал я, поднимая взгляд к потолку. – Ты сканировал артефакты. Выводы?

Эмблема-солнце соткалась над столом, пульсируя в такт обрабатываемым данным. И в такт артефактам, заметил я. Тоже – в такт артефактам.

– Сигнатура объектов не поддаётся классификации в рамках моей базы, – отозвался глубокий голос. – Но она коррелирует с фоновым паттерном, который я наблюдаю в квантовом поле последние тридцать лет. Я считал его шумом. Теперь я вынужден пересмотреть эту оценку.

– Позже. Сначала главное. Ты говорил о шести стабильных точках входа. Я прошёл три. Что остальные?

– Четвёртая точка ведёт в мир кристаллических форм сознания. Пятая – в реальность плазменных сущностей, существующих в короне звезды. Шестая точка…

Голос оборвался.

Я ждал. Секунду. Три. Пять. Машины не нуждаются в паузах – а эта тянулась и тянулась, и эмблема-солнце над столом застыла, перестав пульсировать.

– Гелиос?

– Странно, – произнёс наконец ИИ, и я впервые услышал в его соборном голосе то, чего там не могло быть по определению. Растерянность. – Информация о шестой точке отсутствует в моей базе данных. При этом журнальные записи подтверждают: она там была. Ячейки не пусты, профессор. Ячейки перезаписаны нулями. Изнутри моей собственной архитектуры. Я не совершал этой операции. И я не фиксировал, чтобы её совершал кто-то другой.

«Или кто-то стёр данные так, что даже ты не заметил, – мысль пришла ледяная и ясная. – Кто-то, для кого твоя архитектура – открытая книга. Наблюдатели увидели мои перемещения. И начали прибирать за собой».

Я хотел спросить, сохранились ли хотя бы координаты, – и не успел.

Над главным монитором вспыхнул багровый индикатор тревоги. Я переключил экран на общую карту мультивселенной – модель, которую Гелиос строил из данных моих экспедиций, – и то, что развернулось передо мной, заставило оба сердца сжаться в один болезненный узел.

Карта кровоточила.

Красные зоны нестабильности расползались по ней с видимой глазу скоростью. Квантовые разломы, ещё месяц назад бывшие точками на грани погрешности, превратились в пульсирующие трещины – и трещины эти тянулись между реальностями, соединяя их, как расколы соединяют льдины.

– Эрр'Шайн, – позвал я, не отрывая взгляда от монитора. – Смотри.

Он подошёл – и его хвост медленно опустился к полу, что у рептилоидов означало примерно то же, что у людей побелевшее лицо.

– Что это значит?

Я указал на строку статистики внизу экрана:

– Квантовая когерентность между мирами падает. Ветви начинают конфликтовать – интерферировать друг с другом, как несовместимые волны. И взгляни на отметку начала процесса.

Эрр'Шайн взглянул. И повернулся ко мне:

– Это момент вашего возвращения.

– Почти, – я взял со стола кристалл Улья, и его пульс отозвался во всех трёх артефактах разом, и багровые трещины на карте – я готов был поклясться – мигнули им в такт. – Это момент, когда три дара впервые оказались в одной точке пространства. Они резонируют, Эрр'Шайн. Три квантовых узла из трёх миров, собранные вместе, раскачивают барьеры, как солдаты раскачивают мост, идя в ногу.

– Тогда нужно их разнести! Вернуть, уничтожить…

– А если именно этого от нас ждут? – тихо спросил я.

Эрр'Шайн замер.

– Подумай, – продолжал я, глядя, как на карте очередной сектор переползает из жёлтой зоны в красную. – Три цивилизации, не знавшие друг о друге, вручили чужаку три предмета одной технологии. Добровольно. С напутствиями. Кальмары сказали: «Ты уже вне системы». Древние сказали: «Так не ошибаются. Так задумывают». Кто-то очень старательно собирал этот комплект в одних руках, Эрр'Шайн. В моих. И я хочу понять, зачем, – раньше, чем сделаю то, что от меня запланировано.

– Совет, – глухо сказал Эрр'Шайн. – Профессор, теперь мы обязаны созвать Совет Науки. Это уже не наш уровень. Это даже не уровень планеты. Это…

– Мультивселенский, – закончил я. – Да. Созывай.

Он метнулся к коммуникационной панели. А я остался стоять перед картой, на которой красные трещины медленно, терпеливо тянулись друг к другу через тёмные поля вероятностей.

Разум человека. Тело рептилоида. Три артефакта, бьющиеся в один пульс. И где-то за пределами всех слоёв – те, кто не любит, когда трогают стенки их эксперимента.

– Гелиос, – сказал я, не оборачиваясь. – Последний вопрос на сегодня. Восстанови из журнала хотя бы дату, когда была стёрта шестая точка.

Пауза. Короткая, рабочая.

– Запись о стирании отсутствует, профессор. Но я провёл обратную экстраполяцию по деградации контрольных сумм. Область была обнулена приблизительно тридцать лет назад. Плюс-минус восемь дней.

Тридцать лет назад. В дни, когда молодой учёный Максимилиан Грюберг запустил «Вселенную-2» – и его сознание раскололось надвое.

Я медленно повернулся к застывшей эмблеме-солнцу.

– Гелиос. Куда вела шестая точка?

– Я не знаю, профессор, – ответил голос собора. И добавил после паузы, которой не должно было быть: – Но, судя по тому, как тщательно её стёрли, – кто-то очень не хочет, чтобы вы это вспомнили.

Вспомнили.

Не «узнали».

Вспомнили.