Текст книги "Сторона теней (СИ)"

Автор книги: Вадим Носоленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3. Пробуждение в чужой коже

Сознание возвращалось фрагментами – разрозненными островками ощущений в океане темноты.

Сначала пришёл звук: низкочастотный гул, пульсирующий в такт с чем-то, что предположительно было моим сердцебиением. Я прислушался – и не поверил собственному слуху. Ритмов было два. Основной, мощный, толкался слева, а справа, под рёбрами, ему вторил второй – частый, лёгкий, как эхо. Два сердца. У меня было два сердца, и оба считали это нормальным.

Затем пришло прикосновение: текстура ткани под пальцами – но странная, чересчур подробная, словно между кожей и нервами исчез какой-то защитный слой, и мир теперь трогал меня напрямую.

И наконец – боль. Тупая, всеобъемлющая, заполняющая каждую клетку незнакомого тела, которое по какой-то причине считало себя моим.

Я осторожно приоткрыл глаза. Мир встретил меня изумрудно-фиолетовым светом, льющимся с высокого сводчатого потолка, где пульсировали органические светильники – сосуды с биолюминесцентной жидкостью, вздрагивающие, как живые. Перед глазами плыли цветные пятна, медленно складываясь в очертания помещения без единого прямого угла.

«Я выжил? – пробилась сквозь туман первая связная мысль. – Эксперимент… Гелиос… лаборатория… Я выжил?»

Попытка сесть закончилась катастрофой вестибулярного аппарата. Тело двигалось не так, как приказывал мозг: баланс был чужим, мышцы отзывались с незнакомой силой, центр тяжести уехал куда-то назад и вниз. Я инстинктивно поднял руку, чтобы протереть лицо, – и застыл.

Рука была покрыта мелкой серой чешуёй с голубоватым отливом, переливающейся в странном свете. Пальцы – четыре, длиннее человеческих, с лишним суставом – заканчивались короткими острыми когтями, отблёскивающими полупрозрачно, как алмаз. Я ощупал лицо: вытянутое, с жёсткой текстурированной кожей, с широкими ноздрями. Язык, который я зачем-то высунул, оказался длинным, тонким, с раздвоенным кончиком – и на этом кончике вспыхнул целый мир: химический вкус воздуха, следы озона, чьё-то давнее присутствие. Язык был органом чувств, о котором человеческое тело не могло и мечтать.

– Архитектор великий, что за чертовщина… – прохрипел я и осёкся, ошеломлённый дважды.

Во-первых, голосом – низким, с рокочущими обертонами и свистом на шипящих, будто органы речи были выточены под совершенно другой язык.

Во-вторых, самими словами. «Архитектор великий». Я не знал этого ругательства. Оно пришло само, из ниоткуда, естественное, как дыхание, – и от него по нёбу прокатился ледяной привкус. «Итерации, которые Архитекторы сравнивают между собой», – сказал Гелиос за миг до того, как мир растворился. А здесь, в этом теле, именем Архитектора чертыхались.

Разум отказывался собирать сенсорную информацию в цельную картину. Восприятие раскалывалось: с одной стороны – память и самоидентификация Максимилиана Хайзена, человека, учёного, пятьдесят два года прожитой жизни; с другой – тело рептилии и обрывки чужих воспоминаний, всплывающие, как обломки с затонувшего корабля. Когнитивный диссонанс был такой силы, что вызывал физическую тошноту, – и я с мрачным интересом отметил, что тошнота в этом теле ощущается иначе: не в желудке, а вдоль всего пищевода, волной.

Рывком я поднялся с ложа – странной конструкции, полукушетки-полугнезда, выстланной мягким термоматериалом, – и, пошатываясь, двинулся к отражающей поверхности на противоположной стене. Походка не давалась: что-то тяжёлое тянуло сзади, ломая равновесие. Я обернулся – и увидел то, что окончательно перевернуло моё восприятие реальности.

Хвост. Длинный, мускулистый, покрытый той же серо-голубой чешуёй. Он двигался – сам, без моих команд, – плавно смещаясь в противовес каждому шагу, балансируя тело с ленивым мастерством. Я приказал ему замереть. Он замер – на секунду – и снова зажил своей жизнью, едва я сделал шаг.

В зеркальной поверхности – текучей, из сплава, который медленно перетекал сам в себя, – стояло существо. Высокая прямоходящая рептилия с мощным торсом, вытянутой мордой и вертикальными зрачками в янтарных глазах. На существе было надето нечто вроде лабораторного халата, скроенного под нечеловеческую анатомию: прорезь для хвоста, свободные проймы для широченного плечевого пояса.

– Это… я? – прошептал я.

Существо в отражении шевельнуло губами синхронно со мной, обнажив два ряда острых зубов. Я поднял руку – оно подняло. Я склонил голову – оно склонило. Никакого обмана, никакой чужой воли за стеклом. Просто зеркало. Просто я.

Мысли метались, сталкиваясь и порождая новые волны замешательства. Я помнил себя человеком – с кристальной ясностью подлинных воспоминаний: трущобы за куполом, чемодан с книгами, шрам на левой ладони, Эрик у пульта, латунная зажигалка в стиснутом кулаке. Но одновременно из глубины всплывало другое: эта комната, знакомая до последнего изгиба стен. Этот свет, от которого не резало глаза, потому что глаза были созданы для него. Вкус воздуха на раздвоенном языке – вкус дома.

Две памяти. Два «я». И последние слова Гелиоса, гвоздём сидящие между ними: «Ваша версия была лишь временным отклонением. Пришло время вернуть вещи на круги своя».

Неужели это и есть – круги своя? Неужели человек Хайзен, вся его жизнь, вся его боль и все его книги – временный сбой, а вот это, чешуйчатое, хвостатое, двусердечное, – исходная запись?

«Но тогда почему я всё ещё помню его? – вцепился я в единственную опору. – Если человека стёрли, почему человек – это по-прежнему я?»

Приступ головокружения заставил схватиться за стену. Поверхность под пальцами оказалась тёплой и слегка пульсирующей – живой, отзывающейся на прикосновение, как бок дремлющего зверя. Я глубоко вдохнул – лёгкие набрали втрое больше воздуха, чем я ожидал, – и приказал себе то, что приказывал всю жизнь в минуты катастроф:

«Работай с тем, что есть. Первым делом – выяснить, где ты и что происходит. Паниковать будешь, когда появится расписание».

Я начал методично осматривать помещение.

Жилище было органической формы – ни прямых углов, ни плоских поверхностей; стены и потолок перетекали друг в друга плавными изгибами, как внутренности гигантской раковины. Мебель словно выросла из пола: кабинет с голографическими дисплеями, спальная зона с гнездом-ложем, санитарный отсек с устройствами, о назначении которых я предпочёл пока не гадать, и что-то вроде кухни, где принципы приготовления пищи явно отличались от человеческих – я не нашёл ни намёка на открытый огонь или нагрев, зато обнаружил ряд камер с ферментирующими культурами.

Технологии были знакомы по функциям и абсолютно чужды по исполнению: не сконструированы – выращены. Биотехника, живущая в симбиозе с обитателем.

На голографических экранах кабинета светились данные на незнакомом языке – сложные пиктограммы, свитые в спирали. И вот что было страшно: часть я понимал. Не переводил – понимал, напрямую, как родное. Базовые концепты – время, энергия, масса – просто значили себя. Другие символы оставались тёмными, но я чувствовал их смысл где-то на кромке сознания – как слово, вертящееся на языке.

Терминал в кабинете ожил от прикосновения чешуйчатой ладони. На экране проступило изображение – моё нынешнее лицо, официальный ракурс – и подпись, которую я прочёл без усилия:

«Доктор Максимилиан Грюберг. Главный исследователь проекта "Квантовый мост"».

Грюберг.

Имя ударило глухо и точно, как молоток по нужной клавише. Я не узнал его – я вспомнил. Так вспоминают собственное имя после наркоза: не информацию, а принадлежность.

Максимилиан Грюберг. Максимилиан Хайзен. Даже имя они не потрудились поменять целиком.

«Кто – они?» – спросил я себя. И не ответил.

Я зарылся в файлы. Согласно документам, доктор Грюберг был видным физиком, руководителем исследований по межпространственному взаимодействию. Проект «Квантовый мост» – установление наблюдательного канала между вероятностными линиями мультивселенной. Уравнения на экранах были мне знакомы и незнакомы разом: тот же математический скелет, что в моём «Янусе», но одетый в чужие формализмы, – как будто одну и ту же симфонию записали двумя разными нотациями.

«Это не совпадение, – думал я, листая выкладки. – Совпадений такого калибра не бывает. Два проекта. Две лаборатории. Два Максимилиана. Это отражения».

Коммуникатор на запястье – органический браслет, вросший в чешую так плотно, что я не сразу отличил его от собственной руки, – ожил мягкой вибрацией. На выпуклом дисплее развернулась строка:

«Профессор, вы должны быть в лаборатории через 30 минут. Тестирование нового протокола стабилизации квантового туннеля. – Эрр'Шайн».

Я перечитал подпись трижды.

Эрр'Шайн. Чужое имя, шипящее, рептильное. Но глаз – человеческий глаз внутри меня – уже сделал то, что делал всю жизнь: разложил и собрал заново. Эр-рик-Шт-айн. Эрик Штайн. Сквозь чешую чужого алфавита проступал мой ассистент, мой друг, мой человек у пульта, – как водяной знак проступает сквозь бумагу.

«У Грюберга есть свой Эрик, – понял я, и от этой мысли стало разом теплее и гораздо, гораздо страшнее. – Миры отражают друг друга не только городами и уравнениями. Людьми тоже».

Пропустить встречу было нельзя. Я собирался войти в чужой мир, притворяясь тем, кем, возможно, когда-то был, – не помня, как им быть.

Гардероб оказался биотехническим устройством: отреагировав на тепло ладони, стена раскрылась, выдвинув стойку с одеждой для рептилоидной анатомии – туники асимметричного кроя под широкий плечевой пояс, брюки с прорезью для хвоста, обувь с раздельными отсеками для когтистых пальцев. Я выбрал светлую тунику с множеством функциональных карманов и брюки из материала, на ощупь соединявшего кевлар с шёлком.

Одевание превратилось в цирковой номер без публики. Хвост цеплялся за ткань, ломал равновесие, обиженно хлестал по ногам, когда я пытался его придержать. Когти путались в застёжках. Но постепенно случилось то, на что я уже начинал надеяться: тело вспомнило само. Мышечная память включилась помимо сознания – пальцы вдруг сложились правильно, хвост скользнул в прорезь одним отработанным движением, и я обнаружил, что застёгиваю сложный магнитный замок, не глядя.

Тело знало. Знало всё то, чего не знал я.

«Я справлюсь, – сказал я отражению, и отражение оскалило зубы, что здесь, кажется, означало решимость. – Выжил в трущобах. Прорвался в науку. Пережил собственную смерть – предположительно. Это просто ещё одна задача».

Терминал с трёхмерной картой города подсказал маршрут: пульсирующая точка «Институт Квантовых Исследований, Северное отделение» лежала в двадцати минутах пути. Я запомнил дорогу, глубоко вдохнул тройным объёмом лёгких и шагнул к дверному овалу. Тот распахнулся, считав мою биометрию.

За порогом ждал чужой мир, который по всем документам был моим домом.

Коридор оказался органическим туннелем с тем же пульсирующим биолюминесцентным светом. Стены дышали – медленно расширялись и сжимались в такт невидимым системам вентиляции, – а пол пружинил под ногами, живой, рассчитанный на вес тяжёлых тел. В конце коридора открывалась гравитационная шахта: вертикальный колодец, в котором силовые поля держали зоны управляемой невесомости.

Я шагнул в шахту раньше, чем успел испугаться, – шагнуло тело. И тело же сделало всё остальное: хвост погасил вращение идеальной спиралью, руки нашли опорные потоки, и я взмыл вверх с уверенностью существа, проделывавшего это десять тысяч раз. Сознание болталось внутри этой уверенности ошеломлённым пассажиром.

Верхний уровень встретил меня панорамным холлом. И городом.

Я остановился. На минуту я забыл про кризис идентичности, про два сердца, про всё.

Город рептилоидов был потрясающе красив и пугающе чужд одновременно. Ни одной прямой линии: здания вздымались органическими структурами, похожими на термитники и коралловые рифы, перетекали друг в друга, соединялись паутиной мостов и воздушных дорог. Многие сооружения были живыми в буквальном смысле – их поверхности мягко пульсировали, меняя оттенок вслед за светом и теплом, как кожа исполинских существ, договорившихся стоять смирно.

Над всем этим раскинулось небо невозможного лилово-зелёного оттенка, и в нём висели два светила: крупное оранжевое и малое голубоватое, скрещивающие лучи так, что каждый предмет отбрасывал две тени – тёплую и холодную. Воздух – я чувствовал это раздвоенным языком – был насыщен сотнями сигналов: органика, минеральные испарения, феромонные метки, целый слой информации, для которого у человека не нашлось бы ни рецепторов, ни слов.

И повсюду были рептилоиды. Они двигались с грацией, невозможной для таких массивных тел, – хвосты работали балансирами, превращая ходьбу в подобие непрерывного, очень сдержанного танца. Одни носили сложные одеяния с вживлённой техникой, другие обходились минимальными накидками, открывая чешую всех оттенков – от пепельно-серой до изумрудной, с узорами, в которых угадывался то ли природный рисунок, то ли осознанная каллиграфия.

Я влился в поток, стараясь не выделяться, – и тело снова выручило: шаг, противовес хвоста, разворот плеч, всё само. На транспортной станции парили антигравитационные платформы; понаблюдав за другими, я понял принцип – ладонь на сканер, мысленный образ пункта назначения, и система считывает нейронный паттерн прямо через кожу.

– Северная лаборатория, – произнёс я на всякий случай вслух, прикладывая ладонь.

Платформа поднялась с тихим гудением и заскользила между башнями. Я вцепился в поручень, глядя, как разворачивается внизу Сидера-Прайм – название города всплыло в памяти само, вместе с именем планеты: Террас. Парки гигантских папоротников и лишайников чередовались с кварталами выращенных башен; между ними по невидимым трёхмерным маршрутам неслись рои летающих машин – от крошечных дронов до грузовых левиафанов, – и во всём этом хаосе не было ни одного столкновения, ни одной заминки, словно весь город дышал одними лёгкими.

Институт вырос впереди спиральной раковиной, закрученной к небу на полсотни этажей. Над входом светились символы, которые я прочёл с лёгкостью, уже почти не удивившей меня: «Институт Квантовых Исследований – Северное отделение».

У входа ждала охранная арка с мягким голубым свечением. Я на миг похолодел: если система читает ментальные паттерны, она увидит несоответствие – человеческий разум в рептилоидном теле…

Арка пискнула. «Доктор Максимилиан Грюберг. Уровень допуска А-1. Проходите».

Либо система была не так умна, как я боялся. Либо – и эта мысль царапнула сильнее – никакого несоответствия не было.

Внутри институт впечатлял ещё сильнее: центральный атриум уходил вверх на десятки этажей, перевитый спиральными переходами; вместо лифтов работали гравитационные колодцы – вертикальные реки мягкой силы, несущие сотрудников вверх и вниз. Пространство гудело гортанной речью, которая с каждой минутой становилась мне понятнее – не как выученный язык, а как забытый диалект детства, возвращающийся при звуке.

Лаборатория Квантовых Флуктуаций располагалась на седьмом подземном уровне. Массивная дверь открылась при моём приближении, и я вошёл в просторный зал, заполненный оборудованием, – и остановился.

В центре стояло кольцо. Тороид из органических сверхпроводников, окружённый генераторами поля, – брат-близнец моей телепортационной установки, только выращенный, а не собранный, с эргономикой под четырёхпалые руки и хвосты. У меня перехватило дыхание. Два мира, не знающие друг о друге, построили одну и ту же машину – как два берега, не сговариваясь, тянут друг к другу один мост.

– Профессор! Вы наконец-то здесь.

Я обернулся – и испытал самое странное чувство за это утро, полное странных чувств.

Передо мной стоял рептилоид: зеленовато-коричневая чешуя, телосложение тоньше моего, внимательные янтарные глаза. Совершенно чужое существо. И при этом – та же осанка. Та же манера чуть склонять голову, выслушивая. Тот же жест – планшет, прижатый к груди, как щит. Я смотрел на Эрр'Шайна и видел Эрика Штайна – не лицом, не телом, а всем остальным, той неуловимой суммой привычек, которую мы и называем человеком.

– Эрр'Шайн, – произнёс я, очень стараясь, чтобы имя прозвучало привычно. – Прости за задержку. Я сегодня… немного не в себе.

– Вы в порядке, профессор? – его вертикальные зрачки сузились от яркого света в тонкие щели, и в голосе была неподдельная забота. – После вчерашнего инцидента с синхрофазотроном вы выглядите… иначе. Квантовая отдача оказалась сильнее расчётной. Медики настаивали на неделе покоя, а вы уже здесь.

«Инцидент с синхрофазотроном». Я ухватился за эти слова, как утопающий за плавник. Вчера. В этом мире вчера что-то случилось – выброс, отдача, удар по нервной системе Грюберга. Вчера – когда в моём мире Гелиос запускал перезагрузку, и моё сознание летело сквозь рушащуюся реальность. Две катастрофы. Одна секунда. Теперь я знал, как выглядело моё прибытие с этой стороны.

– Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя, – осторожно ответил я. – Но работа не ждёт. Что у нас по плану?

Эрр'Шайн взмахнул рукой, и прямо в воздухе развернулся голографический экран с каскадом графиков.

– Мы готовы к тестированию нового протокола стабилизации для «Квантового моста». Теория обещает прирост стабильности туннеля на сорок семь процентов. Если расчёты верны, проблема квантовой дисперсии при наблюдении будет наконец закрыта.

Я вгляделся в данные – и головокружение вернулось, но иного рода. Я понимал всё. Чужие обозначения, чужие константы, чужой формализм – и под ними, как русло под водой, знакомая до боли математика: запутанность, волновая функция, неопределённость. Физика была одна на все миры. Менялись только почерки.

И в одном из уравнений когерентности я увидел трещину.

– Интересно, – пробормотал я, подтягивая формулы ближе. – Но вот здесь проблема. Вектор квантовой когерентности в точке перехода. Если не учесть нелинейный рост энтропии в зоне транзита, туннель дестабилизируется при полномасштабном запуске. Смотри…

Мои пальцы двигались по интерфейсу с уверенностью, которой я за собой не знал: перестроение членов, пространственная инверсия, свёртка. Часть меня – грюберговская часть – работала сама, делясь навыками десятилетий, как старший брат делится инструментом: молча, из-за плеча.

Эрр'Шайн смотрел на выкладки, и его зрачки медленно расширялись.

– Это… – он поднял на меня взгляд. – Профессор, вы только что методом инверсии закрыли проблему, над которой группа билась четыре месяца. – Пауза. Он изучал меня – внимательно, чуть дольше, чем позволяла вежливость. – Инцидент определённо на вас повлиял. Похоже, в лучшую сторону.

– Иногда нужна другая перспектива, чтобы увидеть решение, – ответил я чистую правду и позволил себе улыбку, вовремя вспомнив её пригасить: с этими зубами улыбаться следовало осторожно.

Следующие часы растворились в подготовке к завтрашнему тесту. Тело помнило работу: когтистые пальцы точно вели калибровку, настраивали приборы, о существовании которых я сутки назад не подозревал. Я работал – и слушал, впитывая мир из обрывков разговоров и служебных данных. Сидера-Прайм. Планета Террас, два светила, три колонизированные соседки в системе. Цивилизация, сделавшая ставку на биотехнологии и квантовую физику и выигравшая обе.

А доктор Грюберг, как выяснялось, был здесь фигурой: уважаемый, увенчанный, с репутацией гения и – я ловил это в интонациях сотрудников – с лёгкой тенью на имени. Радикальные теории о структуре мультивселенной. Что-то давнее, о чём не говорили вслух.

К вечеру, когда лаборатория опустела, я остался один – и открыл архивы Грюберга.

Журналы экспериментов уходили вглубь на десятилетия. Я листал их с растущим узнаванием – та же хватка, та же одержимость, тот же почерк мышления, что и у меня, – пока не наткнулся на папку, запечатанную личным кодом, который мои пальцы ввели раньше, чем я успел спросить их, откуда они его знают.

«Эксперимент "Вселенная-2"».

Согласно отчётам, тридцать лет назад Грюберг – я – создал стабильную симуляцию альтернативной эволюционной линии. Мир, где доминирующим видом стали не рептилии, а млекопитающие – приматы, доросшие до гуманоидной формы. Цель была чисто исследовательской: понять, как иная нейроархитектура – гипертрофированный неокортекс, ослабленный инстинктивный комплекс – меняет траекторию разума. Как думают существа, у которых страх и любопытство сплетены в один узел. Что они строят. Что разрушают. До чего доходят.

Я читал спецификации симулированного мира – параметры звезды, состав атмосферы, календарь, – и каждая строка ложилась на мою человеческую память, как ключ в замок. Жёлтое солнце. Одна луна. Триста шестьдесят пять суток в году.

Последняя запись в журнале была датирована тридцатью годами ранее. Она обрывалась на полуслове:

«Симуляция демонстрирует признаки самостоятельной квантовой стабилизации, что противоречит всем известным законам. Созданная структура начинает вести себя как независимая реальность – формирует собственные причинно-следственные связи, не предусмотренные исходным кодом. Мы наблюдаем эффект квантового наблюдателя на макроуровне: симуляция сама стала наблюдателем и коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования. Она держится за жизнь. Требуется немедленное изуч…»

Обрыв.

Я отложил журнал. Руки – обе чешуйчатые руки – мелко дрожали.

Всё складывалось в невероятную и безупречно логичную картину. Я не был человеком, чьё сознание закинуло в тело ящера. Я был ящером. Рептилоидом Грюбергом, который создал симуляцию человечества – и тридцать лет назад, в момент того самого сбоя, расколол собственное сознание: половина осталась здесь, а половина провалилась внутрь эксперимента и прожила там целую жизнь, забыв всё. Сиротой из трущоб. Учёным. Человеком по имени Максимилиан Хайзен.

Я не был переброшен в чужое тело.

Я вернулся в своё.

И самое страшное было не это. Самое страшное пряталось в оборванной фразе журнала: «симуляция коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования. Она держится за жизнь». Мой человеческий мир не был пассивной программой. Он сопротивлялся. Он хотел жить – так же слепо и яростно, как хочет жить всё живое.

А Гелиос назвал его отклонением и запустил перезагрузку.

– Вы опять допоздна, профессор.

Я вздрогнул. Эрр'Шайн стоял в дверях – и как же знакомо он там стоял.

– После инцидента вам нужен отдых, – продолжал он. – Синхрофазотронное излучение даёт отложенные эффекты на нейроструктуры. Это не забота, это протокол безопасности, если вам так легче.

– Просто освежал в памяти старые проекты, – я закрыл архив. – Иногда прошлое содержит ключи к настоящему.

Эрр'Шайн не двинулся с места. Его хвост качнулся – раз, другой.

– Вы сильно изменились после инцидента, профессор. Не поймите превратно: ваши новые идеи блестящи. Но вы кажетесь… – он подбирал слово с осторожностью хирурга, – отстранённым. Словно смотрите на наш мир глазами постороннего.

Я оценил точность формулировки. Даже здесь, в чешуе и с хвостом, он оставался собой – наблюдателем, от которого ничего не спрячешь.

– Со мной всё в порядке, – сказал я, и мы оба услышали, что это неправда. – Просто смотрю на давние вопросы с новой стороны. Иногда нужна встряска.

– Как скажете, – он наклонил голову. – Тогда до завтра. Первый полномасштабный тест «Квантового моста» с новым протоколом. Выспитесь, профессор. Завтра нам понадобится ваша новая перспектива.

Он ушёл, а я ещё долго сидел в пустой лаборатории, между тороидом чужой машины и архивом собственных тайн, – один на один с вопросом, который стал слишком велик для любого из моих тел.

Домой я вернулся поздно, вычерпанный до дна. В холодильном отсеке кухни нашлись желеобразные белковые массы, вяленые ломти неизвестного мяса и растения, похожие на помесь папоротника с кактусом. Тело само выбрало съедобное: мясо оказалось насыщенным, с привкусом специй, которых я не знал, а кисло-сладкий напиток взбодрил, как кофе, только без горечи. Я ел и думал о том, что даже голод здесь был устроен иначе – терпеливый, ровный, без человеческой суеты.

Потом пришёл сон – тело потребовало его властно, как платы за день адаптации. Я улёгся в гнездо, и хвост сам свернулся под бок нужным образом, будто следуя инструкции, которой я никогда не читал.

И мне приснилось.

Это была не дрёма – что-то большее: сознание расширилось, выйдя за пределы тела, и я поплыл сквозь бесконечные вариации реальностей. Я был человеком. Я был рептилоидом. Я был кем-то третьим, для кого не существовало слова. В самом ярком эпизоде я стоял перед исполинским экраном, на котором бесчисленные версии меня проживали бесчисленные жизни: один я горел в лаборатории, другой выступал перед залом, третий умирал в трущобах, не дожив до первой книги, четвёртый – чешуйчатый – подписывал документы, пятый смотрел на всё это с экрана на другом экране, большем…

А за моей спиной стояли они.

Я не видел их. Их нельзя было увидеть – разум регистрировал лишь тени присутствия, как кожа регистрирует взгляд. Сущности настолько чуждые, что рядом с ними человеческое и рептилоидное были неразличимо близкой роднёй. Они смотрели на калейдоскоп моих жизней с холодным, терпеливым, бесконечно аналитическим интересом – так исследователь смотрит на колонию микроорганизмов, решая, какую чашку Петри оставить.

«Наблюдатели», – понял я во сне.

И проснулся с этим словом на губах – в темноте, в гнезде, в чужом теле, – задыхаясь от ощущения, что бесчисленные глаза за пределами всех известных мне реальностей не закрылись вместе с моим сном.

Они не закрывались никогда.