290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Психолог (СИ) » Текст книги (страница 4)
Психолог (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 16:00

Текст книги "Психолог (СИ)"


Автор книги: Вадим Меджитов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

XI

Он проснулся с сильным желанием не просыпаться вовсе.

Солнечные лучи бескомпромиссно пробивались сквозь жиденькие занавески, как будто призывая Зигмунда поскорее начать новый день. Но он с мычанием и стоном отвернулся от их настойчивых касаний и постарался накрыть голову подушкой так, чтобы можно было свободно дышать.

Я в домике.

Ему вспомнились присказки в детских играх, которые упоминались в некоторых тонких книжках, что он стыдливо прятал среди скучных увесистых фолиантов. От радостных беззаботных повествований, которые он перечитывал в последнее время все чаще и чаще, веяло странным умиротворяющим спокойствием. Как будто действительно можно было спрятаться в импровизированном домике, просто прикрыв на мгновение глаза.

В психологии это называлось уходом от проблем, то есть эскапизмом. И, по мнению многих ученых и философов, это состояние души крайне пагубно и тлетворно действовало на человека, превращая последнего в инфантильную сущность, что было сильно мерзко по меркам взрослого разумного человека.

Но что-то в этих суждениях было явно не так, считал Зигмунд. Нарушение логики. Подтягивание фактов.

Ведь если инфантильная взрослая особь сравнивалась в обыденных разговорах с ребенком, который в игре с самим собой с помощью доступных ему инструментов окружения воссоздает на некоторое время вокруг себя волшебный и дивный мир, используя лишь свою фантазию, то… тут нет никакой связи. Это неправильно.

Ведь инфантила чаще всего обвиняют в постоянном уходе не только от решения проблем, но даже и от обсуждения проблем, что приводит к психологическому диссонансу. Человек каждый раз, когда перед ним предстает неприятная ему тематика, мгновенно либо представляет себе объект наслаждения и радости, выделяя в свое тело эндорфин, а в свою душу – эйфорию, пытаясь тем самым вытолкнуть из себя все неприятные эмоции, чтобы просто двигаться дальше и не останавливаться, либо же этот человек может перейти и на материальный план – заедая свой стресс всевозможными сладостями, перекрывая свою неудовлетворенную сексуальную энергетику частой мастурбацией или попросту убегая подальше от источника проблем.

При частом и последовательном повторении таких способов нерешения проблем это может привести человека к расстройству психики, помешательству и прочим последствиям, вытекающим из того, что бессознательное, которое не создано для взаимодействия с миром напрямую, а лишь через нашу душу и чувства, встает на первый план, тесно переплетаясь с сознательным, и распутать этот призрачный клубок уже довольно трудно.

Но почему людям подают эту информацию таким образом, что включают в рассуждение детей? При чем тут дети?

Ведь дети – это уникальные жизненные организмы, в мозгу которых имеется невозможное и невообразимое для взрослых особей достоинство. Их сознательное и бессознательное находятся по соседству друг с другом, что губительно для каждого взрослого разумного человека, у которого бессознательное находится далеко внизу, в погребе сознания, скованное цепями и запечатанное непробиваемым люком.

Но в нашем детстве и только тогда возможен тот удивительный факт, что эти два таких разных соседа ухитряются уживаться рядом друг с другом, иногда игриво переплетаясь в чудных очертаниях, но затем снова вставая на свои места.

Это крайне небезопасное соседство, ведь если они запутаются друг в друге, то наступит необратимый эффект. Но этого не происходит практически никогда, а если и происходит, то на самой начальной фазе, когда у матери родятся психические уродцы, еще до конца не изученные наукой, которых называют даунами.

Именно поэтому детство так важно для каждого человека. Ведь если бессознательное в столь юном периоде созревания находится наверху, а не внизу, то эффект впитывания в себя окружающего мира усиливается в сотни раз, в отличие от искалеченной версии взрослой особи, которая воспринимает окружение через призму сознательного, иногда отдавая жалкие крохи своему бессознательному, а иногда и вовсе не обращая на него ровно никакого внимания.

И абсолютно правильной, как считал Зигмунд, является та мысль, что то, что ты посеешь в ребенка, как родитель, то и вырастет из него впоследствии, ведь полноценное изменение человека в зрелом возрасте затруднено заточением бессознательного в темном погребе.

Но эти две теории – об инфантилах и детях – никак не пересекались в действительности. Инфантилы являлись лишь взрослыми особями, которые неосторожно и неправильно подкармливали свое бессознательное вредными мыслями, из-за чего оно разрасталось, как некая невидимая мозговая опухоль, и мешала сознанию нормально функционировать. Нарушалась гармония между сознательным, которое стремилось к улучшению нашего взаимодействия с миром, и бессознательным, которое мы накормили всякой дрянью.

Но сравнивать подобных людей с детьми означало полностью дискредитировать и унизить нас самих в юности. А ведь тогда мы были сильнее в плане нашей мозговой гармоничной активности, тогда мы были гораздо честнее перед самими собой. Ведь если ребенок поразительным образом умеет в равной степени и без сильного вреда самому себе орудовать одновременно и бессознательным, и сознательным, которые находятся примерно на одном уровне развития, то разве можно сравнивать такое удивительное существо с инфантильным зомби, который нарушил гармонию с самим собой? Да даже взрослый рациональный человек ни в какое сравнение не идет с самым обыкновенным ребенком, потому что, в отличие от этого самого ребенка, уже не умеет удерживать бессознательное и сознательное на одном уровне, он вынужден запирать свое бессознательное на несколько замков ради своей собственной безопасности.

Именно поэтому такое сравнение совершенно неуместно. Тогда почему инфантилов сравнивают с детьми? Может быть, причина в том, что сравниваемый и обсуждаемый человек не является на самом деле инфантилом, а на него попросту клевещут ради уязвления его достоинства?

Тогда…

– Мастер Зигмунд, вы уже проснулись? – раздался жизнерадостный женский голос рядом с его ухом.

Зигмунд вздрогнул. Он так увлекся своими бездарными и бесполезными мыслями, настолько ушел в себя, что не услышал шагов.

Он стыдливо отнял подушку-домик от своего помятого лица и постарался встать, виновато озираясь. Это действие он произвел без должной грации, которая была присуща высшим государственным деятелям, но ему было уже все равно. Только дурак не догадался бы, что аудитор из него вышел неважный.

– Который час? – тихо спросил он.

В горле пересохло, а все тело, казалось, было намазано невидимым неприятным на ощупь маслом. Не надо было думать о всякой чепухе, если уже проснулся. Потом настроение становится дурным, а мысли – ватными.

– Уже почти семь утра, мастер Зигмунд, – весело отозвалась жена старосты, хотя в ее голосе Зигмунд учуял легкий обвиняющий подтекст.

Все верно, ведь в деревнях встают рано. Даже очень рано.

Рядом с женщиной на маленьком прикроватном столике он уже приметил положительные изменения. Ароматные булочки горкой были положены на большую тарелку, а рядом стояла глубокая кружка с толстыми белыми стенками, а также крынка с молоком, от которого шел приятный белый пар.

Зигмунд взглянул на женщину крайне одобрительно. Он удивленно подметил, что к ней он начинает испытывать тихое, робкое, но самое настоящее сексуальное желание. Он давно не испытывал ничего подобного к противоположному полу, но сейчас хорошая еда, уютное жилье и добрая ободряющая улыбка ценилась им выше всего. Перед ним была богиня, и он хотел ее.

Обнять и не отпускать. Чтобы она вечно его кормила, а он… ничего особо не делал.

Он мгновенно утихомирил свои разгоряченные мысли, унял слегка подрагивающие старческие руки и постарался улыбнуться как можно более сухо и неэмоционально.

Не получилось. Улыбка у него растянулась до ушей.

– Благодарю вас, госпожа. Еще раз сердечно благодарю за столь сердечный прием. Поверьте, я вовсе не достоин такого ко мне обращения, но, находясь рядом с вами, я чувствую себя достойным, – вежливо поблагодарил Зигмунд свою хозяйку.

Женщина смущенно улыбнулась и затараторила в волнении:

– Что вы, мастер Зигмунд! Как можно! Это вы оказали нам честь, придя в наше захолустье! К тому же, позволю себе сказать, вы-то наверняка живете в более богатой, так сказать, обстановке, поэтому…

– Не богатство важно, – мягко перебил ее Зигмунд, – а состояние души. И с ним у придворных господ дела обстоят неважно. Никто не хочет обнажать свои настоящие чувства перед другими, зная, что эти другие спят и видят, как кого-нибудь да подсидеть. Лицемерие, ложь и безумное тщеславие – вот какие настроения сейчас царят в нашем замке. И видеть столь честный благодушный и радостный прием… Я понял, что этого мне в последнее время не хватает.

Женщина (и это показалось ему милым) в ужасе от услышанного прикрыла рот руками.

– Ужасно, мастер Зигмунд, попросту ужасно. Как же вам живется-то, бедненькому?

– Важны не мои чувства, госпожа, а мой долг, который превыше всего. Долг перед моим королем и этим королевством, – серьезно произнес он, глядя ей прямо в глаза. – А остальное уже мелочи.

Но она все равно отрицательно покачала головой, сочувствуя. Теперь желание притянуть ее к себе и поцеловать было настолько сильным, что Зигмунду пришлось очень сильно прикусить себе язык.

К счастью, женщина уже собиралась уходить. Она быстро встала, немного посуетилась, еще раз пожелала Зигмунду приятного утра, показала, куда положила плошку с водой и мылом для умывания, спросила, не нужна ли аудитору смена одежды.

Зигмунд виновато улыбнулся и ответил, что не помешает. Он, дескать, так спешил, возвращаясь в замок после одного длительного и крайне важного задания, а по пути его, как назло, развернули и приказали прийти в эту деревню, поэтому… но она явно не слушала его бредни, а лишь непрестанно кивала и улыбалась, сияя своими чудными глазами.

Вечером, напоследок упомянула она, мужики растопят баню, можно будет помыться, а ее муж ожидает господина аудитора внизу, желая показать ему место последнего преступления и вообще ввести в курс дела. Но это только после того, как господин аудитор позавтракает, конечно.

И она убежала, оставляя за собой причудливый аромат. Зигмунд даже не представлял, что в деревнях теперь женщины душатся. Хотя сколько уже времени прошло… да и она была женой старосты.

Который ожидал его внизу, чтобы начать какое-то там расследование. И зачем все это? Это не нужно. Лишнее.

Он попытался выбросить неприятные мысли из головы. А потом выбросил их вовсе.

Закрыл глаза.

Окунулся в глубины своего сознания. Недолго прошелся по темному туннелю, который еще ранее казался ему бесконечным. И вскоре дошел до той самой двери, скрывавшей то, до чего он всячески запрещал себе дотрагиваться.

Но теперь, в это самое мгновение, все было иначе. Он приоткрыл дверь. Она была не заперта, как и ожидалось.

Краем глаза он заметил в глубине комнаты темного зверя, который притаился и ожидал его, скаля свои гнилые зубы. Но он не обратил на зверя ровно никакого внимания.

Он прошел к центру комнаты, погружаясь в невидимое, но столь осязаемое, словно некая воздушная липкая паутина, вызывающая приятное электрическое покалывание. Это и было бессознательное.

Он на секунду забылся, полностью отдаваясь благостным ощущениям в своей душе. Но зверь не забыл его, и он был крайне обижен на Зигмунда.

Разогнавшись и постепенно набирая скорость, зверь в мощном прыжке бросился на Зигмунда, вгрызаясь в его тело своими мерзкими зубами. Но Зигмунд обнял темного зверя, он был в слишком умиротворенном расположении духа, чтобы сражаться со своим внутренним демоном. Он принял его, он подставил ему свое тело, он позволил отгрызать от него куски горячей свежей плоти.

Он знал, что поплатится за это. Но ему было все равно. Почему-то в последнее время он впадал в крайнюю степень безразличия. Может, именно такое состояние еще держит его на плаву?

Его сознание мгновенно окрасилось в темные и кровавые тона. Тело покрылось мелкой дрожью, а в голове лихорадочно загудело. Но он не открывал глаза.

Потому что ему было приятно. Очень приятно.

В своем воображении он больше не целовал эту милую женщину. Он разрывал на ней одежду и старался как можно плотнее прижать ее к себе. Он очень хотел ее и хотел слышать, как она громко стонет. И он слышал.

Слепым движением он нащупал свежую булочку. Все еще не открывая глаза и откинувшись на мягкие подушки, он яростно откусил добрый кусок. Сдоба показалась ему крайне сладкой, а также очень вкусной.

Он добавил эти прекрасные вкусовые ощущения к своему океану бурлящих чувств. А при следующем укусе живо представил себе, как он обхватывает своими губами нежный сосок ее полной груди, смешивая свою больную фантазию с реальным и живым вкусом от булочки.

Он съел ее без остатка и захотел еще. И он мог себе это позволить, ведь булочек еще было много, а также на столе стояло свежее горячее молоко.

Но это подождет. В своем воображении он уже дошел до момента, когда он медленно и настойчиво снимает с нее трусики.

Его рука прикоснулась к ее клитору, и она взвизгнула от удовольствия. Он улыбнулся и заворочался на кровати. Темный и столь нежеланный сосед в его сознании ничего не мог поделать – он горячо хотел приказать Зигмунду спуститься и разодрать одежду на женщине наяву, невзирая на последствия, но также ему было любопытно, что произойдет дальше в этой больной вымученной фантазии. И он помогал своему носителю добавлять новые краски в этот сумасшедший водоворот страстей.

Первый раз за долгое время Зигмунд нашел компромисс со своей темной душой. Хотя он понимал, что за это ему еще припомнят.

Через десять минут он, наконец, открыл глаза, тяжело дыша.

Хорошая еда, безмятежный сон, приятные собеседники. И мастурбация, куда же без нее.

Да, он был донельзя инфантилен, подумал Зигмунд, с удовольствием принимаясь за остаток утреннего угощения, запивая его вкуснейшим молоком.

Но сколько можно обращать внимание на мнение других людей, если он просто пытается выжить? Как может, он же старается… и он сделает вскоре огромную услугу этому миру, когда умрет. Ведь так?

Тогда почему ему нельзя побыть слабым? Хотя бы еще чуть-чуть. Он ненадолго, честно-честно. Скоро все закончится, а пока…

Пока у нас есть еще дела. Пусть и выдуманные, пусть и основанные на лжи, но все же это дела. Долг перед королем и страной. Он иронично усмехнулся, припоминая свои странные слова, которые совершенно неожиданно возникли у него в сознании.

К чему он это сказал?

И все же он абсолютно бесполезен.

Докончив с великолепным и сытным завтраком, он принялся тщательно умываться, насколько это было возможно при таком малом количестве воды.

И он вдруг понял, что очень хочет в баню. Казалось, что он не парился уже всю жизнь.

Что ж, один день не критичен. К тому же, может, уже сегодня на коротком деревенском совещании они решат, что с ним делать. А он никуда не уйдет, пока его не убьют, о нет. Будет докучать, действовать на нервы, постепенно влезать во все дела.

И он прекрасно знал, пусть и понаслышке, но о таком люди обычно не врут… он знал, что делают наркоторговцы с теми людьми, кто осмелился влезть в их дела. И чин аудитора тут не поможет – даже наоборот, помешает.

Зигмунд одернул свое безукоризненное одеяние, которое нисколько не помялось даже после ночевки, и начал спускаться вниз. Чтобы поговорить со старостой о делах.

XII

Дела были нынче кровавые.

Когда-то в этом доме, расположившемся недалеко от деревни на границе с лесом, который сейчас и решили навестить государственный аудитор и глава деревни, обреталась небольшая дружная семья.

Удивительные качества соединял в себе мужчина, живший здесь – и лесничий, и охотник, и любящий муж.

Маленькие и крайне милые дети бегали на свежем воздухе, играли. Жена замешивала тесто, а потом начиняла его вкуснейшей и разнообразной начинкой – ее пироги славились на всю округу.

Муж помогал в деревне местным, иногда мог пропасть в лесу на целый день (что он там делал?), но всегда исправно возвращался домой к позднему вечеру, чтобы поцеловать жену и обнять детей.

И именно к ним первым в деревне явился вервольф, нарушив практически идеальную семейную идиллию.

Теперь дом пустовал. И в нем было жутковато. Поговаривали, что после того случая никто из местных не отваживался подойти близко к дому. Деревенский народ частенько бывает суеверным, но тут их опасения Зигмунд целиком и полностью разделял.

– Умершего звали Рестар. Он… был хорошим человеком, – с видом духовника и голосом следователя произнес староста.

Был. Когда-то он был. А сейчас уже нет. Подобная изящная мысль о столь быстром превращении человека в ничто на мгновение очаровала Зигмунда.

– Если так, то это большая утрата для мира, – Зигмунд решил подражать манере старосты и высказываться о смерти так же поверхностно, но осторожно.

Он осматривал скудно обставленную комнату, в которой мебель, вся перевернутая вверх дном, все еще оставалась в своем хаотично безобразном положении. Но он практически не видел этого окружения, не подмечал. Все его внимание было сосредоточено на ответах своего собеседника. И в этот раз он решил даже не устанавливать прямого зрительного контакта, почему-то он посчитал это излишним. Поэтому он и осматривал комнату рассеянным взглядом, медленно перемещаясь по руинам царивших здесь ранее любви и домашнего уюта.

Интересно, когда в своей жизни он совершил ту самую ошибку, лишившись возможности жить так, как эта семья? Жить в любви, понимании и согласии. Выполнять простую работу, воспитывать своих детей, не испытывая столь неприятного экзистенциального кризиса. Когда это все было возможно, когда у него был такой шанс и когда он все испортил?

Наверное, в тот самый момент, как он появился на свет.

Он вновь прислушался к своему собеседнику. Вокруг не было ни души, поэтому Зигмунд отчетливо слышал даже дыхание мужчины. Столь неприятное и долгое соседство с темной душой иногда открывает в человеке невероятные и не всегда отрицательные качества.

Глубокого вздоха после последней фразы Зигмунда у старосты не было, он был спокоен. Но легкая пауза и заминка в голосе перед следующей его репликой выдавали то, что мужчина теперь старается аккуратно подбирать слова. Они не шли у него из души, не слетали с языка, а лишь грамотно выстраивались под строгим присмотром разума.

– Рестар не был местным, Зигмунд. Он прибыл к нам однажды из других краев, сказал, что хочет начать новую жизнь. И мы приняли его, а затем он стал членом нашей большой семьи.

Эдакое вступление к детской сказке. Немного высокопарно, но придраться по сути невозможно. Если подчиниться атмосфере, конечно. Но Зигмунд был уже в том преклонном возрасте, когда начинаешь любить сказки всем сердцем, но перестаешь понимать значение былых слов, что всегда казались тебе обыденными. Совершенно теперь не понятно, что такое любовь. А вера? Кажется, что люди употребляют эти слова настолько часто и прозаично, что уже забывают вкладывать в них хоть какой-то смысл, выстреливая из своего рта бездушные оболочки, лишенные содержания.

Но во все эти слова, даже при таком безумном раскладе, продолжают верить, продолжают им поклоняться. И Зигмунд чувствовал себя совершенно ущербным среди остальных людей, он более не чувствовал прочной опоры под ногами. Ведь он не понимал теперь, что такое любовь и что значит любить. Вся высокопарная смысловая нагрузка буквально испарялась, когда он пытался обхватить ее своим сознанием.

И чем больше он думал над этим, тем чаще он приходил к выводу, что он попросту разучился любить. И умел ли он это делать вообще когда-то в своей жизни? И какой конец ожидает такое недоразвитое существо, коим он являлся?

Он от всей души надеялся, что конец будет быстрым и не таким мучительным. Интересно, эти люди… они умерли быстро? Каково это, когда тебя разрывает на части огромное чудовище? Веришь ли ты в любовь в последние минуты своей жизни или только кричишь, корчась от своего безобразного существования?

– И это семья настояла на том, чтобы он жил в отдалении? – слегка ироничным голосом спросил Зигмунд.

Прислушался. Снова нет признаков вздоха. Дыхание ровное, спокойное.

– Он сам так решил, – сухо парировал староста. – Рестар не очень любил находиться в обществе, но все в деревне уважали его за дела, а не за характер. К тому же он никогда не проявлял признаков грубости или пренебрежения по отношению к остальным.

Бесполезно. Прочнейшая стена. Кем же был этот удивительный человек, если он мог столь поразительно скрывать свои настоящие эмоции? Такой вопрос Зигмунд хотел бы адресовать по отношению к старосте и к его способам психологических манипуляций сознанием. Мужчина как будто отражал мысли собеседника обратно, четко подражая заданному тону и давая абсолютно выверенные ответы.

Единственный минус такого подхода заключался в том, что теперь не было никаких сомнений – староста что-то скрывал. А задача аудитора как раз и состоит в том, чтобы найти несоответствия, ведь так?

Основной вопрос теперь состоял в том, что будет с ним, когда он все же найдет эти несоответствия? Вряд ли его погладят по голове и отпустят домой.

Это и к лучшему, решил он. Головы ему теперь не жалко, а дома и подавно нет. Будь что будет.

– Кто в последнее время навещал семью погибшего? – быстро спросил Зигмунд, занося руки за спину и чинно шагая по комнате.

– Никто, – так же быстро, не моргнув и глазом, ответил староста. – Они сами навещали наших в деревне, завозя дрова, шкуры и мясо. Милка (жена покойного) иногда приезжала к нам погостить, угощала пирогами.

– Не наблюдали ли вы ничего подозрительного в поведении Рестара в последнее время? Или в поведении его жены?

Бесполезный вопрос, Зигмунд уже знал, какой будет на него ответ. Но он лишь тянул время, изображая из себя хоть какого-то следователя. Это была крайне любопытная сценка, если взглянуть со стороны – двое мужчин очень открыто притворялись теми, кем они на самом деле не являются, и продолжали играть эти дурацкие роли, ожидая, когда тот или иной оступится. Но нелепость ситуации заключалась в том, что оба они уже оступились, оба уже отчетливо поняли, что их собеседник врет. Тогда зачем они продолжали весь этот фарс? Зигмунд неожиданно пришел к выводу, что их останавливает банальная вежливость, которую им вдолбили с детства. Именно она мешала им громко рассмеяться, похлопать друг друга по плечу и попросить перестать строить из себя невесть кого, а сказать все начистоту.

Вежливость. Еще один пережиток прошлого, в который раньше Зигмунд безоговорочно верил, а теперь смотрит на него, как на нечто чужое и непонятное. Зачем эта вежливость нужна, если в итоге мы врем изо дня в день, предавая друг друга?

– Нет, – просто ответил староста.

Что и следовала ожидать. Надо придумать еще пару вопросов для… окончания вежливой беседы?

– С кем особенно часто контактировал покойный в вашей деревне?

Мужчина на мгновение задумался. Для вида, наверное. Ко всем вопросам он был давно и тщательно подготовлен.

– Со мной, – начал перечислять староста, – с моей женой и… с нашим кладовщиком Диланом, именно ему Рестар отгружал мясо, шкуры, дрова и прочее.

– Кладовщик? – недоуменно переспросил аудитор.

Какой еще к черту кладовщик.

– Именно так, – подтвердил глава деревни. – У нас маленькая община, живем вскладчину, коммуной. Каждый из нас знает, что заработать в одиночку возможно и больше, но в наших условиях это не совсем удобно. Поэтому мы и функционируем как единое целое – основная прибыль от нашего хозяйства идет с полей, что располагаются за пределами видимости деревни. Но есть и другие промыслы – вон недавно наш дед Фомич открыл свою небольшую пасеку, теперь мы можем продавать и мед, пусть пока и в небольших количествах. И чтобы каждый просто занимался своим делом, не думая о способах реализации своего товара, мы занимаемся торговлей… централизованным способом.

– То есть продаете все сразу от лица деревни из общего склада? – удивленно спросил Зигмунд.

Староста кивнул.

– Да. Люди прекрасно понимают, что могли бы получить и больше, делая наценки на свои товары и занимаясь продажами самим, но все у нас единодушно решили, что не хотят заниматься коммерцией.

– Но кто-то все же ей занимается?

– Я. Моя жена. И Дилан с его женой. Мы стараемся быстро реализовать всю продукцию, а по окончании торгового периода раздаем вырученные деньги людям, оставляя за собой определенный процент, конечно.

– То есть вы аккумулируете у себя все вырученные деньги… и народ вам просто доверяет?

– Доверие есть основа нашего существования, Зигмунд. Мне очень жаль, что люди в больших городах этого не понимают. Вас я не имею в виду, – уточнил на всякий случай староста.

– И куда люди тратят свои деньги? Не существует ли у вас внутреннего оборота товаров первой необходимости для местных?

Староста небрежно пожал плечами.

– И да, и нет. Мы пока вывозим сырье, в основном это зерно. Мясо и прочая продукция продается в ничтожных количествах, просто для пробы и освоения рынка. В остальных случаях работает старый добрый принцип, что свои покупают у своих посредством бартера или при помощи денег, а недостача компенсируется завозом свежих товаров. Он пока бывает не так часто, как бы нам хотелось, но мы постепенно развиваемся. Нам жаль, что деревня располагается на приличном отдалении от других населенных пунктов нашего королевства, но недавно мы обнаружили новые контакты, которые все это время находились у нас под боком.

Зигмунд мгновенно насторожился. Небрежный тон старосты буквально на мгновение поколебался, но и этой секунды аудитору хватило, чтобы понять – сейчас разговор зашел о чем-то крайне важном.

– Вы имеете в виду… – также небрежно произнес Зигмунд, смотря прямо на своего собеседника.

– Мы торгуем с королевством Роуг, Зигмунд. Это не противозаконно, насколько я полагаю, а нам сейчас крайне необходимы новые торговые пути.

– Понимаю, – согласно кивнул Зигмунд. – Действительно, у нас с Роуг в последнее время сложились довольно нейтральные отношения, но, если это останется между нами, могу поделиться с вами последними придворными слухами – король недавно изъявил желание установить более прочные дипломатические связи с нашими соседями. Возможно, с помощью династического брака. А там уже будут рассмотрены и возможности улучшения торговых отношений, поэтому… вы понимаете, о чем я говорю? – Зигмунд хитро, как на сообщника, посмотрел на старосту.

– Да, я понимаю. Благодарю вас.

Неожиданно аудитор прочитал в ответном взгляде мужчины практически неприкрытую злобу. Неужели это относилось к нему? Или… к государству в целом? Он нечаянно затронул больную тему? И если это так… Брендон, что, действительно начинает верить, что Зигмунд является всамделишным аудитором?

Это вряд ли.

И тут Зигмунд вдруг почувствовал, что начинает уставать от этого разговора. Голова снова начала неприятно болеть. А день только начинался. Черт бы побрал этих деревенских с их ранними подъемами!

– Брендон, – обратился он к старосте по имени, – основную информацию я от вас получил, выражаю признательность за открытые и развернутые ответы. Я боюсь, что мне еще придется побеспокоить вас некоторое время и задать несколько вопросов для получения полной картины произошедшего. Но не сейчас и не здесь.

– Солидарен с вами, Зигмунд. Предлагаю продолжить разговор у меня дома.

Мужчина хотел уже было развернуться и направиться к выходу, но Зигмунд остановил его взмахом руки.

– Я бы хотел попросить у вас еще о нескольких одолжениях, – вежливо сказал аудитор.

– Конечно.

– Первое – это место. Я прошу вас принять все надлежащие распоряжения и отдать соответствующие приказы, чтобы не допустить никого (даже вас, Брендон) к этому дому, который на данный момент является местом преступления.

– Я понимаю, Зигмунд. Я обговорю все с моими людьми, хотя данные предосторожности являются излишними – никто в здравом уме и близко не подойдет к дому Рестара. Многие боятся, что опасность пока не ликвидирована, но работы на полях продолжаются, пусть и не так интенсивно, как раньше. Часть из работников теперь стоят на охране.

Зигмунд нахмурился.

– Что они смогут сделать с вервольфом?

– Всадить пару стрел, а затем добить. Мои люди настроены решительно, Зигмунд. Можно бояться закрытых пространств, но в открытом поле у мутанта нет шансов.

– Вы раньше сталкивались с чудовищем? – осторожно спросил Зигмунд.

– С этим – нет. Но я был при побоище в Костерке. Один из немногих выживших. И я лично могу заверить, что вервольфа убить можно. Чуть сложнее, чем человека, но все же возможно.

Ветеран бойни в деревне Костерок. То самое место, где банда вервольфов устроила резню. Говорят, что аудиторы вместе с наемниками выследили их логово и перебили всех, но… голова начала раскалываться от боли.

Потом.

– Хорошо. Поговорим об этом после. Еще раз хочу внести ясность в мою просьбу – никто, включая вас, не должен подходить к этому дому. По крайней мере, до того момента, как подойдет моя группа для изучения места преступления.

– Ваша группа? – с подчеркнуто невинным сарказмом в голосе переспросил староста.

Разговор затянулся, и Брендон начал расслабляться. Или он это специально? Неужели правила игры изменились, а Зигмунд не заметил? Черт, как же все-таки болит эта дурацкая голова!

На лице аудитора невольно отразилось выражение боли и пренебрежения, что староста, наверняка, отнес на свой счет. Но у Зигмунда сейчас были проблемы поважнее психологического поединка. По вискам словно стучал молотком. Боль начала неприятно отдавать в районе живота. Зигмунда тошнило.

– Да, моя группа, все верно, – тяжело дыша, произнес Зигмунд. – Они придут позже, потому что они не имеют возможности перемещаться… моим способом.

Зигмунд набрал серию коротких вдохов, чтобы хоть на мгновение унять тошноту. Не помогло. Стало хуже. Надо быстрее заканчивать.

– Следующий и последний вопрос на текущий момент. Вы самолично посылали кого-то за помощью?

– Посылал, – ответил староста. – Гонец ушел пару дней тому назад, пока не вернулся. Но вы сами понимаете, что путь неблизкий, и это до ближайшей деревни.

– Вы сами не предпринимали попыток уйти из этого места?

– Мы не покинем деревню, даже если ее окружит целая стая вервольфов, Зигмунд, – жестко сказал староста. – Это вопрос принципа.

– Хорошо… хорошо…

Брендон недоуменно посмотрел на аудитора, только сейчас заметив, как он нетвердо стоит на ногах, а его лицо покрыто испариной.

– Зигмунд, вы…

Но аудитор остановил его резким жестом.

– Все нормально, просто… это пройдет… я бы хотел вернуться с вами в деревню, Брендон, и поговорить с другими жителями, если это возможно. С тем же Диланом, он у вас явно важный человек.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю