Текст книги "Черный Пеликан"
Автор книги: Вадим Бабенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
«Гиббс и эти двое, они торгуют сонной травой, – шептала Стелла чуть слышно, словно боясь соглядатаев, засевших в растрескавшихся стенах. – Привозят им ее другие люди, я про них даже и знать не хочу, а эти тут забирают и доставляют в город. За сонную траву, сам знаешь, могут дать на всю катушку, и в М. полно полицейских и сыщиков переодетых, только там уже не Гиббс орудует, городская полиция ему не страшна. Но сюда, в дюны, их тоже порядочно отряжено, многие места под наблюдением, особенно те, куда можно пристать на шхуне, потому что зелье привозят на рыбацких лодках и сбрасывают у берега, а потом уже перекупщики забирают – Гиббс или другие, кто как сговорится. Понятно, что если полиция рыщет, то на шхуне близко не подплывешь, да и не выловишь ничего – заграбастают в один миг. Поэтому каждый изгаляется, как может, придумывает свои штуки – и тут остальным до Гиббса далеко, он всех хитрее и берег знает лучше, как ни тягайся. Так что те, кто привозят, предпочитают иметь дело с ним – другие завидуют конечно, только и он не дурак, всем дает заработать, никто особо не ропщет. Сыщики, те с ног сбились, но как шла трава в город, так и идет, ничего с ней не сделать. Но сама я не пробую, ты не думай, – вдруг забеспокоилась она. – Я не из таких, мне только деньги нужны, и потом брат…»
«Да, но я-то тут причем? – перебил я ее. – Я ж в этом не смыслю, даже и деньги мне не нужны, зачем им со мной возиться? А если я возьму и струшу или, скажем, захочу в долю войти или выдать их потом?»
«Глупый ты, – улыбнулась Стелла, – в долю войти, кто тебя пустит?» – и помолчала еще, а я больше не перебивал, терпеливо ожидая разъяснений.
«Ты тут при том, что без тебя им требуемое не забрать, – заговорила она наконец. – Не то чтобы прямо без тебя лично, но без таких, как ты – ничего тут не знающих, которых вокруг пальца обвести – раз плюнуть. Ведь Гиббс потому и держит все в руках, что траву забирает там, где никто другой не рискнет. Есть место, куда полиция не суется – туда все равно никто не ходит, а на лодке там пристать – легче легкого, и ни одной человеческой души вокруг… Ты, наверное, уже понял почему: да, они там то ли живут, то ли кормятся – это их место на несколько миль, и его все обходят стороной еще за многие мили, чтобы случайно не набрести. Местные все знают и про Гиббса знают, что с ним лучше не связываться, так что местных туда не заманишь. Вот Гиббс и находит таких, как ты, туристов любопытных, и тащит их за собой, чтоб была этим, – Стелла приблизила губы вплотную к моему уху и выговорила еле слышно: – ‘черным пеликанам’ – забава, пока другие занимаются делом. Потому что, Гиббс говорит, если уж им кто один попался, то других они нипочем не тронут, у каждого, говорит, свой шанс или свой час, но всякий раз лишь у одного кого-то. Так что, если найти, кого первым послать, то тогда уже всем остальным дорога открыта – вот тебя и пошлют, за этим и взяли…» – Стелла отвернулась, нашарила сигареты внизу около кровати и закурила. Я лежал и молчал, не двигаясь, переваривая услышанное.
«Ну хорошо, Кристоферы понятно, им поклажу тащить туда и обратно, а вы-то с Сильвией зачем?» – спросил я ее потом, тоже взяв сигарету и жадно затянувшись.
«Ну ты совсем непонятливый, – удивленно сказала Стелла, всплеснув руками. – Мы тут по твою душу, чтобы ты потом послушался и не брыкался, ведь тебя же туда не потащишь силком, ты можешь лечь лицом в песок и все, толку от тебя ничуть, я бы так и сделала на твоем месте. Вот Гиббс с Сильвией и придумали трюк – оставляют не тебя одного, а с нами вместе, чтобы увильнуть не мог. Ведь кто-то же должен достаться им, – Стелла опять чуть слышно и невнятно проговорила кому, – а если не ты, то значит кто-то из нас, ну и Гиббс уверен, что такие как ты нипочем не допустят, чтобы женщины страдали слабые. Сами на себе, он говорит, рубашку разорвут и побегут на подгибающихся ногах туда, где опасно, хоть какая от них защита, если разобраться – кроме, конечно, нашего конкретного случая. Так что мы – это чтобы подстраховаться, чтобы уж точно знать, что никуда ты не денешься, поняв, что повязан по рукам и ногам. Потому мы и в постель с тобой ложились – для полноты картины, чтобы, когда выбирать придется, не случилось у тебя внезапных прозрений. Тут Гиббс верно рассудил, – с непонятной злобой прибавила она, – такие, он говорил, идейные, они вас ни за что не бросят, все на себя возьмут, думая, что головы-то у вас от них закружились, чему постель – самое непременное доказательство… Я, признаться, в первый раз не поверила в такую чушь, но потом увидела сама – работает, прав он был. И с тобой бы сработало, – она презрительно сузила глаза, прикуривая, на мгновение выхваченная из темноты огнем зажигалки, – сработало бы, как по маслу, если бы мне самой вдруг не стало противно… Теперь не знаю, что ты сделаешь, только меня не выдавай, я не заслужила».
«Я тоже пока не знаю, – сказал я примирительно, – завтра подумаем», – и хотел обнять ее, заслонившись от всего ее телом, что пахло миндалем, сладостью и тревогой, но Стелла отодвинулась порывисто. «Еще чего – подумаем, – она была искренне уязвлена. – Думай сам, я тут ни при чем, у меня своих проблем хватает!» Я не стал спорить и закрыл глаза, вдруг почувствовав себя очень уставшим, а еще через минуту уже видел сон, где огромные обезьяны танцевали танец, взгромоздившись одна на другую, и где не было ни Гиббса, ни Юлиана, навсегда исчезнувших из моей жизни, а был остров, сплошь покрытый высокими пальмами, узкая полоса берега вдоль моря, гладь бухты и желтый песок, блестевший все сильнее и сильнее, раздражая сетчатку и не давая сосредоточиться ни на одной мысли.
Проснулся я поздно. Стеллы не было рядом, яркий солнечный луч, отражаясь от никелированного кофейника, светил прямо в глаза. За окном опять свистел ветер, требовательно и надрывно, будто желая завладеть сознанием тут же по пробуждении, враз возвращая из мира неторопливых призраков в грубую суету, где нет милосердия к нерасторопным. Я долго лежал на спине, слушая визгливые гаммы, и думал о том, что вот опять кто-то влечет меня за черту понятного, куда я и сам стремился сунуть нос, но теперь, когда толкают насильно, что-то во мне противится, и страх проникает из ниоткуда, хоть я и не знаю, чего бояться, потому что никто не может предсказать, что случится там со мной. Было ясно одно: буря, что грезилась, подступает неотвратимо, и первый шквал уже совсем близок. На ум вновь пришли рассказы Стеллы и ее восхищение этим мерзавцем Гиббсом, ее слова об отметке и о невозможности вернуться назад, что вовсе не пугают, когда слышишь их, не примеряя к себе, но обдают внезапным холодом, когда понимаешь вдруг: это про тебя – и начинаешь судорожно перебирать детали теперешней жизни, цепляясь за них, как за соломинки, чтобы еще и еще раз спросить себя – как мне тут? можно ли сбежать навсегда?
Впрочем, кто, кроме Стеллы, сказал мне, что возвращение невозможно? Никто не говорил, ободрял я себя, а Стелла – откуда ей знать, вон и Гиббс вроде живет вполне обычно, так же, как до того, поди разбери, в чем состоит перемена. Но что-то охолаживало внутри, не допуская маленькой лжи самому себе, возражая, что Гиббс – никакой не контрпример, а самое что ни на есть прямое доказательство, раз взглянув на него, уже не обманешься. Все равно, один случай – это не вся картина, – говорил я себе упрямо. – Кругом лишь слухи и ни одного надежного мнения… – а потом опять, незаметно для себя самого, сбивался мыслью на лихорадочные воспоминания, словно примериваясь к прощанию с ними, оказавшимися бесполезными теперь и, наверное, вовсе ненужными там, куда меня затягивают, почти не давая шанса отступить.
Отступать, кстати, я не собирался, так что шанс, мизерный или нет, был мне ни к чему. Я лежал, размышляя, перескакивая мыслью от прошедшего к будущему – от столицы и Гретчен к Сильвии и Стелле, от Юлиана к Гиббсу, от своего секрета к секрету чужому, впутавшему меня в свое хитросплетение – и чем больше я думал, тем невозможнее представлялась сама суть отступления, тем призрачнее становились нагромождения причин и следствий, намерений и упорств, еще недавно связанных воедино и неразрывно сцепленных, так что, казалось, они-то и образуют сложную ткань существования, тогда как на деле –они лишь химеры, наспех призванные объяснить необъяснимое. Это не я заманивал Юлиана в свои сети, чтобы подстеречь и уничтожить, он сам заводил себя в тупик, не ведая, что движется по кругу. Это не Гиббс увлекал меня туда, где правит неизвестность, способная расколоть надвое любую жизнь – все мое прошлое, понимал я теперь, исподволь готовило ту же ловушку, подсовывая вопросительные знаки в конце казавшихся безобидными фраз, провоцируя бессмысленностью, в которой так хотелось видеть множество смыслов, распаляя воображение и скрадывая коварно те границы, за которые его не следует выпускать. Знал бы заранее – мог бы поостеречься, но теперь поздно, нужно делать свой ход, а правила – правила беспощадны.
Но, право, мне ли было к этому привыкать? С чем, с чем, а с беспощадностью правил, писаных или нет, я был неплохо знаком. Главное, что итог все равно не предскажешь, а любопытство неминуемо возьмет вверх, так что, чуть подвернется случай, рука сама двинет фигуру, не обращая внимания на занудные предостережения о глупостях, которые кончаются плохо. И теперь я готов был рисковать вслепую и делать глупости, как бы они ни кончались, назло желающим предостеречь и, заодно, наперекор всем вопросительным знакам. Лишь только бесцеремонный луч вырвал меня из сна, я почувствовал, что у меня в голове есть план, родившийся там сам собой, простой и ясный, вооружившись которым можно было бестрепетно глядеть в глаза надвигающемуся дню. Все складывается не так уж плохо, – убеждал я себя, гоня прочь назойливый шепоток неуверенности, – те, кто хотят меня использовать, видя во мне лишь инструмент, не подозревают даже, что играют мне на руку. Пусть ведут меня, куда хотят – я прикинусь послушным, не подавая вида, что знаю о подвохе, но когда дойдет до главного, до решающего шага, им придется с удивлением признать, что и я замыслил кое-что, и у меня есть намерение, в котором другим отведена подыгрывающая роль. Им хочется укрыться мной от опасности – хорошо же, я укрою их от опасности, но только не в одиночку, тут они просчитались на пару-тройку ходов. Кому-то еще придется разделить эту участь – пусть страшась неизвестности, как и я, но понимая ее лучше меня, умея примирить меня с ней – своим примером или просто присутствием тут же рядом. Мне нужно иметь кого-то под боком, обремененного тем же человеческим естеством, пугающегося, когда стоит пугаться, и лишь усмехающегося, когда бояться не стоит, молящего о спасении, когда участь невыносима, цепляющегося за мой локоть, когда и любому хочется вцепиться в кого-нибудь, чтобы убедиться: да, мне ужасно, но я не один. Я хотел туда, к тем, о которых Стелла говорила, боясь назвать словом, и я не боялся этих слов, зная, что все равно не смогу отступить, но мне нужен был кто-то, решившийся вместе со мной, и этим кем-то мог стать только Гиббс, нельзя было представить никого другого.
Да, я решил заставить Гиббса пойти со мной вместе. Подробности вырисовывались смутно – я отдавал себе отчет, что его-то очень непросто склонить на что-либо силой, тем более, что преимущество явно не на моей стороне: два Кристофера будут серьезным препятствием, да и сам Гиббс способен справиться с любым, не то что со мной. «Гиббс тебе не по зубам», – говорила Стелла ночью, и я знал, что она права, но я знал также и то, что нет ничего невозможного, если очень хотеть и употребить толику решительности, тем более, что никто ее от меня не ждал. Как и в случае с Юлианом, создавая свой секрет, который теперь потерял первенство, я так и не смог продумать всех мелочей, лишь представляя отрывочно себя с револьвером, направленным Гиббсу в грудь, свой краткий, но внятный монолог, к которому, я надеялся, нельзя будет не прислушаться, и который сразу должен расставить все по местам. В конце концов, никто ничего не теряет, – мысленно доказывал я им всем, – мы с Гиббсом вернемся вместе, и я помогу им с поклажей или же пойду своей дорогой, не вспоминая более о них и не мешаясь у них на пути. Мы будем квиты – они используют меня, как смогут, и я получу от них свою пользу, не встревая в дела, что меня не касаются, но не умея при том удовлетворяться ролью бессловесной наживки. Они должны понять, что это единственный выход – никто ни на кого не затаит зла и не будет потом искать удобного случая для мести – а если не поймут, то я уж постараюсь их убедить.
Тут, в убеждении, мои действия были не слишком ясны – я не был уверен, помогут ли пальба в воздух или грозный крик с раздуванием жил на шее. И Кристоферы, и Гиббс, пожалуй, могли крикнуть не хуже моего, не говоря уже об их пистолетах и очевидном умении вести переговоры такого рода, которым я, к слову, не очень-то мог похвастаться. Но я не позволял себе раскиснуть – ведь у меня не было другого плана, да и времени оставалось всего ничего. К тому же, на моей стороне могло оказаться что угодно, от изворотливости ума до нежданной поддержки со стороны – и тут я, не смея надеяться в открытую, тайком думал о Стелле, вспоминая ее ласки и ее шепот, почти уже веря в пылкость возникшего между нами и лишь из суеверной осторожности не признаваясь себе в этом во весь голос. Она пленила меня чем-то, и я, наверное, тоже разбудил что-то в ее душе – что-то, от чего не отмахнуться так просто, – думал я, потому что мне хотелось так думать, чтобы забыть о Гиббсе и Кристоферах, помня лишь о стройной, гибкой женщине, почти девочке, с северным лицом и светлыми волосами, что решилась предостеречь меня, рискуя собственной судьбой. Я жалел ее и любил той быстрой влюбленностью, что проходит без боли, и еще размышлял, как она поведет себя, когда я и они ополчимся друг против друга – не наделает ли глупостей, и смогу ли я уберечь ее от опасности, если таковая возникнет.
С этими мыслями я вышел к завтраку. Все остальные уже сидели на своих местах, поедая яичницу с беконом. Сильвия ласково улыбнулась мне, а Кристофер II салютовал вилкой, промычав приветствие набитым ртом. Вся теплая компания казалось заждалась меня, проспавшего так долго, и теперь радовалась мне, как недостающему звену, к которому привыкли. Но я-то знал, что кроется за показным радушием, я видел их теперь насквозь, хоть и был любезен со всеми. Всюду мерещились мне фальшь и скрытая настороженность, каждое слово коробило потайным смыслом и намеками на скорую развязку, к которой так долго и терпеливо подводили. Одна Стелла сидела, не глядя на меня, молча изучая что-то в тарелке, и я не обращался к ней ни взглядом, ни словом, радостно ощущая зыбкую общность, связывающую нас в пику намереньям всех прочих – словно проводник, по которому можно послать сигнал, зная, что кто-то откликнется на другой стороне.
«Подкрепляйтесь, – приветливо сказал Гиббс, – сегодня трудный день. Сильвия, дай ему еще кофе…» Он сидел во главе стола, благодушно обозревая свое маленькое войско, очевидно уверенный, что все складывается в точности так, как задумано.
«Когда пойдем-то?» – поинтересовался я обыденно.
«Счас доедим и пойдем, – буркнул первый Кристофер. – Тебя небось ждали, не кого-то».
«Могли бы и разбудить, – пожал я плечами и зевнул. – Тут, у океана, хорошо спится».
«Ничего, – успокоил меня Гиббс, – еще не поздно, в самый раз. Глядишь и ветер поутихнет к тому же…»
«А что, против ветра пойдем?» – спросил я с интересом, как будто это было единственное, что беспокоило меня.
«Да, и против ветра тоже, – ответил Гиббс рассеянно. – И против ветра, и против солнца… Ну ладно, давайте собираться», – скомандовал он Кристоферам, после чего встал и вышел из столовой.
Вслед за ним поднялись и остальные. Я тоже торопливо дожевал яичницу и вернулся к себе. Моя спальня, неуютная и безликая, теперь показалась такой привычной и обжитой, что я сел на кровать, обводя стены растерянным взглядом, будто спрашивая себя – неужели я покидаю их навсегда? Мне представились тысячи занятий, которыми я мог бы увлечься тут, не выходя наружу, лестница на чердак, так и не исследованный до конца, и желтые пачки «Хроникера», где можно было отыскать еще немало забавного. Вспомнились Сильвия со Стеллой, делившие со мной постель, и свист ветра за окном, встречавший по утрам, обещая простор и бесконечность, другие материки, другие страны. Я не хотел уходить отсюда, но, как и почти всегда, выбор был не за мной. Иная действительность ожидала впереди, наверняка худшая, чем до того, и я, вздохнув, стал укладывать сумку. Фото Юлиана отправилось на самое дно – что-то подсказывало мне, что оно не понадобится в ближайшее время – а тяжелый кольт, холодящий ладонь, напротив, занял место сверху, едва прикрытый одеждой. Я подержал его в руке, прежде чем сунуть под аккуратно сложенный свитер, и сердце вдруг забилось гулко, словно в преддверии решающей минуты. Меня охватила дрожь и потемнело в глазах, но я быстро справился с собой, не имея времени на слабость, и, закончив сборы, закурил сигарету, бездумно глядя в окно.
Вскоре мы уже шли вдоль океана навстречу ветру, который, как и предрекал Гиббс, стихал понемногу, но был все еще упорен и порывист. Я заметил, что количество вещей уменьшилось чуть не вдвое – очевидно, часть была оставлена в доме, куда они, наверное, предполагали вернуться. Женщины вообще шагали налегке, неся лишь по одной небольшой сумке, а у Гиббса за плечами тяжело болтался тот самый рюкзак, что я тащил в начале похода. Кристоферы держались позади, так что я все время был между ними и Гиббсом, который, как всегда, возглавлял шествие. «Охраняют, – подумал я с усмешкой, вспоминая внимательный глаз в центре ракушки, завивающейся спиралью. – Как будто мне есть, куда сбежать».
Бежать и впрямь было некуда – мой недавний опыт доказывал это со всей очевидностью. Я понятия не имел о местности вокруг и наверняка заблудился бы очень скоро, а мысль о возвращении в оставленный нами дом казалась нелепой – и дом, и моя спальня стали вдруг химерами, забытыми напрочь, к которым нельзя вернуться, как невозможно шагнуть назад в уже прожитые годы, чтобы изменить там что-то. Будто невидимая черта отделила меня от места, бывшего таким близким еще пару часов назад, и оно не существовало для меня теперь, передав эстафету океанскому берегу, скрывающему то грозное и непонятное, что, наверное, ожидало впереди.
Через несколько миль мы свернули в дюны. Здесь было почти безветренно и сразу сделалось жарко, хоть солнце светило едва-едва, пробиваясь сквозь облачные покровы. Капли пота стекали у меня по спине, но я не обращал на них внимания, осматриваясь вокруг, словно пытаясь запомнить дорогу. Это было бессмысленно: вымерший, будто лунный, слегка холмистый пейзаж не баловал приметами, и я не понимал, как Гиббс находит правильный путь. Мы петляли между холмами без намека на какую-либо тропу, все больше удаляясь от берега или может опять приближаясь к нему – я не мог сказать с уверенностью, давно запутавшись в многочисленных поворотах. Солнце стояло теперь прямо над головой и не помогало в ориентировке, так что я бросил напрасные потуги и лишь рассматривал окрестности, тщетно выискивая признаки чего-то живого.
Дюны молчали. Глядя вокруг, трудно было представить себе недавний ночной кошмар, разголосицу жутких нот и сумятицу страхов. Окружающее замкнулось в себе, отталкивая безучастностью, почти нарочитой, словно говоря: «Тебя предупреждали. Вини себя сам». За одним из холмов мы наткнулись на выгоревший остов автомобиля, скорее всего джипа, подобного нашим лендроверам, полузанесенный песком, но все еще поражающий своей несуразностью в этих диких местах. «Туристы, – сказал второй Кристофер, кивнув на него и озорно подмигнув. – Покататься решили без провожатых». Он подошел ближе к сгоревшей машине и хотел было заглянуть внутрь, но вдруг отпрянул и чуть не упал, коротко ругнувшись. Из груды железа выскочил степной заяц с длинными задними ногами, ошалело повертел головой и понесся прочь, вскидывая пятнистую спину и прижав уши. Все захохотали, кто-то улюлюкал вслед – наверное, сам Кристофер, быстро оправившийся от испуга. Он погрозил кулаком в никуда, но к автомобилю больше не полез, и мы зашагали дальше.
Моя рубашка слиплась от влаги, и ноги устали от ходьбы по неровной, рыхлой почве, но я не задавал вопросов, не подавая вида, что мечтаю об отдыхе. Сильвия тоже страдала от жары, а остальные будто и не замечали пройденного пути. Наконец, воздух посвежел, пахнуло океанским запахом, и через несколько минут мы вновь вышли к воде, встреченные грозным рокотом прибоя и криками нескольких одиноких чаек. Гиббс сбросил рюкзак на плотный песок, с удовольствием потянулся и повернулся к нам.
«Вот теперь и перекусим», – сказал он весело, с удовлетворением человека, завершившего что-то важное и готового принимать благодарности. Мы расселись кругом, Стелла достала сэндвичи и, не поднимая глаз, раздала каждому. Я намеренно сел рядом с Гиббсом, поставив свою сумку поблизости, так, чтобы в любой момент она была под рукой, а Кристоферы расположились напротив, разлегшись на песке и подложив поклажу под головы, что сразу придало мне уверенности. Они не подозревают ничего, – думал я, неспешно жуя и не замечая вкуса. – Они обычные деревенские парни, привыкшие выполнять поручения не из сложных и не способные глянуть дальше своего носа. Их я перехитрю, главное – справиться с Гиббсом… Тот, тем временем, разглагольствовал о чем-то обыденном, подначивая Сильвию, которая отвечала тихо и коротко, не разделяя оживления. Гиббса это не смущало. Он много жестикулировал, роняя крошки в песок, но лицо его было повернуто ко мне своей ложною половиной, так что я не видел, что на нем – победная ухмылка или фальшивое благодушие, или может тень напряженного ожидания, подобного моему.
Поев, Гиббс отряхнул ладони и обвел нас взглядом, задержавшись на мне. «Теперь так, – сказал он деловито, – у нас тут дело есть небольшое, на пару часов, так что мы отлучимся с этими», – он кивнул на Кристоферов, вдруг оказавшихся на ногах со своими рюкзаками наготове. «Как это я их проморгал?» – подумал я невольно, а Гиббс продолжал, все так же не спуская с меня глаз: – «Вы тут, значит, отдыхайте пока, воздухом дышите, Сильвия за старшую побудет, а мы подойдем, как управимся…»
Стараясь сохранять безразличный вид, я притянул свою сумку, залез рукой под свитер и нащупал ребристую рукоятку. Гиббс не спешил вставать и все глядел в упор, время от времени почесывая щеку. «Что еще за дело? – протянул я недовольно, не вынимая руку. – Мы не договаривались ни о каком деле. Вы говорили, на Белый Пляж пойдем, потому я с вами и согласился, а теперь что же, все откладывается? Вы ведь небось только к вечеру вернетесь, вон солнце уже вниз пошло, тогда наверное на Белый Пляж поздно будет – что нам, возвращаться? Я не для того полдня по жаре шагал…» – бормотал я занудно, чувствуя, как меня раздирают на части яростные сомнения – пора, не пора – не смея решиться и выдать себя, но отчаянно боясь, что момент уже упущен, и инициатива потеряна. «Гляди, солнце вниз – ну прямо следопыт», – хохотнул Кристофер I, толкнув второго Кристофера локтем в бок. У Гиббса в глазах заиграли озорные огоньки, он перестал почесываться и изобразил на лице любопытство.
«Вы что же это, за командира у нас теперь хотите? – поинтересовался он серьезно. – Ну, давайте, ведите тогда – на этот, Белый, как его, Пляж…» Наступило молчание, только Кристоферы сопели и фыркали, ожидая продолжения. «Ну что же вы молчите? – не отставал Гиббс. – Взялись указывать, так командуйте». Любопытство пропало в его взгляде, и глаза сузились недобро. На лице, там, где ничего не было, чудились глубокие морщины, которые уже не разгладить ни весельем, ни сном. «Или может страшно стало? – все больше заводился он. – Может у вас только и достанет прыти, чтобы фотографиями раскидываться, да подначивать занятых людей, которые тут с вами возятся, как с дитем?»
Гиббс говорил все громче, в его голосе слышалась уже неприкрытая злоба. Он будто чувствовал свою власть надо мной и куражился, пусть пока еще вполсилы, приглашая других почувствовать то же. «Вы просто слюнтяй, – говорил он, раздельно выговаривая слова, – возомнили о себе невесть что, а вас ведь можно прихлопнуть одним щелчком…» Он сделал неопределенное движение пальцами и поглядел на притихших, растерянных Сильвию со Стеллой. «Вон ими покомандуйте – и то ведь не сможете, – добавил он насмешливо, – а ко мне не суйтесь, пока не просят. Ведь предупреждал же вчера – нечего лезть, а вы все лезете, как назойливая муха…»
Тут что-то случилось со мной, страх пропал, и сомнения исчезли. Больше не размышляя, я выхватил кольт и, держа его двумя руками, направил Гиббсу в грудь. Сразу стало очень тихо, пространство сделалось пустым и огромным, лишь океан мерно рокотал вдали.
«Я-то не лезу», – начал я в тишине, и мой голос предательски дрогнул. «Я-то не лезу, – повторил я уже тверже, – это вы влезли в мою жизнь и хотите хозяйничать там, как в своей. Только не на того напали!»
Гиббс замер и в недоумении уставился на револьвер. Потом он медленно поднял глаза и посмотрел на меня уже без злобы, но с некоторым интересом, словно удивляясь неожиданному открытию. Краем глаза я заметил шевеление со стороны Кристоферов и крикнул, что было силы: – «Всем стоять и не двигаться, а то я его застрелю. Слышите, вы двое?»
«Ну, что разорались? – спросил Гиббс спокойно, с легкой досадой, стряхнув оцепенение и, очевидно, вновь ощущая себя главным, несмотря на направленный в него ствол. – Хотите стрелять, так стреляйте, никто не мешает».
«Я не хочу стрелять, но выстрелю, если нужно, – проговорил я быстро, поглядывая на Кристоферов и стараясь, чтобы слова звучали убедительно, – выстрелю и не задумаюсь. Вы хотите мной играть, но я не позволю – уж давайте играть вместе, коли так. Давайте уж с вами вместе пойдем…»
«Куда пойдем?» – так же спокойно спросил Гиббс.
«Сами знаете, куда! – снова закричал я. – Не стройте из себя дурака, вы ж этого не любите, не так ли? Пойдем туда, куда меня хотели одного отправить – я все понял, не думайте. И я пойду, хорошо, но не один, а с вами, Гиббс – с вами, понятно вам?»
«А, теперь понятно, – кивнул Гиббс, подобравшись. – Только мне там делать нечего, придется уж вам одному…» Он как-то очень быстро оказался на ногах, продолжая внимательно глядеть на меня, и я вскочил, не опуская револьвера, следя и за ним, и за Кристоферами, у одного из которых в руке уже тоже матово отсвечивал черный предмет. «Эй, турист, брось игрушку», – раздался его хриплый напряженный голос, но я в ответ лишь щелкнул взводимым курком, чувствуя во всем теле пьяную дрожь и думая отстраненно, что, неужели, мне придется выстрелить в человека – я не хочу, не хочу…
«Ладно, хватит баловств, – сказал Гиббс негромко, сверля меня зрачками, – пошутили и будет. Давай-ка, друг, оружие на землю и будь паинькой, а то еще пристрелят тебя».
«И тебя заодно», – ответил я с ненавистью, но тут Стелла вдруг крикнула пронзительно: – «Замолчи, идиот, у тебя ж нет патронов, я их вытащила ночью… Они же тебя убьют сейчас!»
Как молния, у меня в голове пронеслось: Стелла одна в моей комнате, пока я ходил за водой, Стелла и пистолет – вот оно что. Я затравленно глянул на нее – она сидела прямо, как бледная статуя, показывая мне на раскрытой ладони несколько блестящих гильз. Я перевел глаза на Гиббса, тот лишь усмехнулся. «Значит, вы знали…» – начал было я, но тут Кристоферы задвигались, будто заскользили по тонкому льду, обходя меня с двух сторон, и Гиббс стал смещаться куда-то вбок, так что я уже не мог держать их всех в поле зрения. Мы закружились в странном танце, приседая и мягко перешагивая с места на место, я размахивал ненужным кольтом, устрашая непонятно кого, понимая уже, что проиграл, но не желая признаться в этом, даже под страхом смерти. Перед глазами мелькали наши разбросанные вещи, Сильвия со Стеллой, в отчаянии глядящие на нас, сосредоточенные лица окружавших меня мужчин, снова ставших мне совершенно чужими, будто я увидел их в первый раз. Один из Кристоферов держал свой пистолет наготове, другой прятал что-то за спиной, и я не знал, которого из них нужно опасаться больше. Я медленно отступал к дюнам, ловя взглядом то одного, то другого, судорожно пытаясь уследить за обоими, да и еще не потерять из виду Гиббса, но кольцо стягивалось неумолимо, а потом я почувствовал кого-то сзади, в шаге от меня, и не успел обернуться, как что-то взорвалось у меня в голове, огненные круги вспыхнули и померкли, звук исчез, и я провалился в темноту.
