Текст книги "По следам тунгусской катастрофы"

Автор книги: В. Кувшинников

Соавторы: Р. Журавлева,Н. Васильев,В. Краснов,В. Журавлев,Л. Шикалов,Г. Колобкова,А. Ероховец,Г. Плеханов,Д. Денин,В. Матушевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Дела центральные

Стояли тихие, ясные августовские дни. Днем было жарко, но желтый лист, появившийся на деревьях, и холодные темные ночи напоминали о приближении осени.

В распоряжении экспедиции оставались считанные дни, а основная работа ее по существу еще не начиналась.

Простившись утром 7 августа с шестью товарищами, ушедшими, на запад и на восток, центральная группа окунулась в гущу текущих дел. Остаток дня прошел в составлении конкретных наметок на ближайшую неделю и в заготовке дров: их решили запасти вперед дней на десять. В ход пошла двуручная пила, которую Юра Кандыба бессменно таскал с собой; по сухим стволам застучали походные топоры, и возле старого, куликовских времен, каменного очага, выложенного шагах в пятнадцати от избы, стала быстро вырастать поленница сухих смолистых чурок.

Ближе к вечеру произошло событие, которого мы долго ждали: пришла московская группа: Борис Смирнов. Женя Арцис и их товарищи. Двигались они в стремительном темпе, стремясь наверстать время, потерянное в результате ванаварского сидения и подъема в байдарках вверх по Хушме.

Уже три недели мы были одни, и поэтому встреча с москвичами была для нас вдвойне приятной. Жаль только, что пришли они слишком поздно, когда половина наших товарищей уже ушла в маршруты. Присев около костра, ведем шумный, пестрый разговор о работе, о том, что уже сделано, что предстоит сделать, о том, что лето уже идет к концу, а впереди еще сотни километров нехоженых дорог. Но не зря говорит мудрая китайская поговорка, что новая встреча – начало новой разлуки: пообедав с нами, перекурив и отдохнув, ребята снова укладывают рюкзаки и, крепко пожав на прощание руки, скрываются за деревьями: им надо спешить на север, к Кимчу.

Часам к семи вечера топоры и пилы умолкают, и вся шестерка собирается в избе для окончательного уточнения намерений.

– Ну что ж, друзья, – говорит, опершись локтями на стол, Геннадий, – можно считать, что подготовительный период полностью закончен. Теперь за две недели нам предстоит как следует повозиться в центре. Задачи, которые стоят перед западной и восточной группой, вы знаете: они соответствуют, в основной, тому, что делала наша группа во время похода на Лакуру. Задача нашей центральной группы намного сложнее. За четырнадцать дней, которые имеются в нашем распоряжении, мы должны обшарить радиометрами буквально каждый квадратный метр Большой котловины, включая Северное болото, взять большое число проб, не говоря уже об индуктометрической разведке. Мы должны учитывать также, что каждый день работы может существенно изменить первоначальные наметки, потому что мы не знаем, с чем нам придется столкнуться. То, что тут говорили Дима, Виктор и Николай о повышенной радиоактивности в Котловине, – пока что нельзя считать фактом. Эти наблюдения нужно повторить еще, еще и еще, прежде чем они будут иметь достоверный характер. Если они подтвердятся, – их нужно будет значительно расширить. Работать придется небольшими группами, по 2–3 человека, базируясь на Избы. Вечерами будем собираться и обсуждать наши результаты. Первое, что мы должны сделать, – провести радиометрию кромки Южного болота и сделать выход в район Северного болота. Этим займемся завтра же. Валера, приборы в порядке?

– В порядке, – меланхолически отвечает Валера, отмахиваясь от комаров, которые даже здесь, в избе, не дают покоя.

– А как с питанием к ним?

– Хватит на полгода работы. Взяли явно с избытком;

– Ну, это ничего, избыток не недостаток. А индуктометры проверил?

– Проверил.

– Ну, что же, хорошо. Давайте тогда разбиваться.

Тут же создаются две маршрутные подгруппы, и разговор принимает иное направление.

– А все-таки, как хотите, – с мрачной убежденностью говорит Дима, – повышение радиоактивности – это факт.

– Ты что, можешь дать гарантию, что это не случайное колебание фона? Тем более, что это повышение всего на какой-то десяток делений, – вступает в разговор Валерий.

– А ты что думаешь, – горячится Дима, – что через пятьдесят лет после атомного взрыва радиоактивность может быть повышена в десятки раз? Не забывай, что большинство образующихся в момент взрыва изотопов обладает коротким периодом полураспада, а из долгоживущих многие дают хорошо растворимые в воде соединения, которые неизбежно будут вымыты осадками! Ведь даже в Хиросиме через 4 месяца после атомной бомбардировки не удалось обнаружить повышенной радиоактивности.

– Так вот поэтому я и отношусь осторожно к тому, что ты говоришь.

– Ладно, не будем спорить, – урезонивает Геннадий. Поживем – увидим. Не будем забывать о том, что радиометрия– журавль в небесах, а металлометрия – синица в руках.

– А главное, мальчики, – вставляет свое слово Леня Шикалов, – не забывайте о флорометрии. Флорометрия – это главное.

– Да разъясни ты, наконец, – не выдерживает Дима, – что такое эта самая флорометрия? Ты о ней говоришь который раз, а я никак не возьму в толк, что к чему.

Леня начинает разъяснять. Дима чешет в затылке и снова повторяет мысль о том, что флорометрия в его представлении – некое таинство. Саша Ероховец тем временем, склонив кудлатую голову у тускло мигающего огонька стеариновой свечки, вносит в блокнот путевые впечатления. Для Саши наша экспедиция – большая жизненная школа: здесь он впервые самостоятельно чистил убитую дичь, впервые слышал слово «изотоп» (оно ему понравилось), впервые брал пробы и делал топором затесы. Работал он не щадя сил, никогда и никому не жалуясь на недостаток вдохновенья. Кажется, он собирается воспеть наше путешествие. Одного не хотелось бы нам: походить на трогательных и чуть смущенных героев первого Сашиного сборника рассказов «Весенняя черемуха», вышедшего в Красноярске в 1959 году. Саша, не стоит про нас так… Мы не трогательные и не смущенные.

«Флорометрия – это главное». Леня Шикалов за сбором образцов растительности

Вечером – еще одна встреча.

Пришел Борис Иванович Вронский со своим спутником Валентином Петровым. Борис Иванович – старый геолог, уже на пенсии, но разве просидишь долго дома, когда за плечами столько лет бродячей жизни! В прошлом году он принимал участие в экспедиции Флоренского, нынче, убедившись, что «официальной» экспедиции не будет, он отправился в поиск «диким» путем.

Пришел Б. И. Вронский

Первые минуты знакомства позади, и разговор принимает обычное направление – о Тунгусском метеорите. Точка зрения Бориса Ивановича нам известна: он считает, что метеорит был каменным, что он раскололся на большой высоте и выпал в виде отдельных обломков в северной части Котловины. Завязывается дискуссия: мы пытаемся выяснить, почему мог взорваться каменный метеорит и почему так велика выделившаяся при этом энергия. Борис Иванович отвечает, что это объяснить пока что трудно, но можно надеяться, что работа, которую он проведет здесь в течение лета, многое даст в подтверждение его гипотезы. Он предполагает взять для исследования пробы донных илов речек, протекающих в районе катастрофы. Мы говорим о своих предположениях. Борис Иванович с ними не согласен. Спорим. Впрочем, хоть точки зрения и разные, отношения устанавливаются самые лояльные. Шутим, что в самом деле было бы неплохо, если бы авторы, всех гипотез оставили бы на время бесплодный спор, собрали свои рюкзаки и приехали сюда на место случившегося; наверное, это бы принесло больше пользы, чем десяток хлестких полемических статей в популярных журналах.

Веселый смех вызывают предположения о том, что случилось бы, если б в избе Кулика встретились ученый Евгений Леонидович Кринов и писатель А. П. Казанцев. А ведь, право же, это было бы неплохо…

Наутро, чуть свет, мы разошлись: Дима и Саша пошли исследовать Северное болото, а Галина с Геной пустились в обход Южной топи, гигантской бабочкой раскинувшейся в Котловине. Приборы теперь были включены все время: благо, питания в избытке. Радиометры нервничали: места с обычным и даже низким фоном неожиданно сменялись участками, где обнаруживались явно повышенные показания. Уловить какую-либо общую закономерность было трудно. Работа протекала, в общем, однообразно: ходьба, форсирование болот, сооружение импровизированных гатей, замеры и снова бесконечная ходьба.

И куда бы мы ни пошли, нас сопровождали наши четвероногие друзья – собаки. Как не походили наши псы на тех благовоспитанных откормленных четвероногих, которых можно видеть на собачьих выставках! Псы вечно попадались под ноги, дрались друг с другом, жались к костру, совали нос в кастрюли. В душе, вероятно, они до сих пор считают Валеру Кувшинникова наиболее порядочным человеком из всей нашей компании: однажды он оставил им на съедение весь суточный запас лепешек. Но, право же, псы честно служили нам: меланхолический Охотник был знаменит тем, что уверенно находил тропу, Капка лаяла на бурундуков и скрашивала, как могла, быт Лени Шикалова, Акбар придавал всему предприятию респектабельность. Вероятно, он был бы искренне тронут, если бы узнал, что участвует в путешествии космического типа. А что оно было именно таким, не могло быть никакого сомнения. Комары по мере сил заменяли нам микрометеоры, радиация была налицо, сами мы порой были близки к тому, чтобы, подобно искусственному спутнику, перейти к питанию непосредственно солнечной энергией – за неимением других источников.

Юра Кандыба и его друг Акбар

Вечерами центральная группа сходилась в Избах. Здесь делились результатами, спорили до хрипоты, намечали дальнейшие исследования. После того, как нам удалось подтвердить факт некоторого повышения радиоактивности в центре катастрофы, возник вопрос: с чем она связана? Если это действительно след катастрофы 1908 года, то логично было предположить, что радиоактивные вещества сосредоточены, главным образом, в верхних слоях почвы, хотя это не исключает возможности выпадения радиоактивных осадков или выноса радиоактивных веществ из глубинных слоев грунта. Если же это радиоактивность, обусловленная минеральным составом лежащих под поверхностными слоями грунта пород, то повышение радиоактивности должно наблюдаться и в глубоких слоях почвы.

Нужно было пробивать шурф глубиной в несколько метров и производить затем послойные замеры радиоактивности. Колодец решено было рыть недалеко от известной Сусловской воронки. Борис Иванович Вронский благословил нас, мы сфотографировались над местом будущей шахты, и Куликовских времен ломы, найденные нами в Избах, ударили по торфяным подушкам.

Рытье ямы было возложено на Леню Шикалова и Валеру Кувшинникова. Первые полметра были вырыты за полчаса, следующие пятьдесят сантиметров – за остаток дня: под разрытыми мхами, блестя потным, как у мамонта, крупом, чернела вечная мерзлота. Кристаллическая поверхность ее звенела под ударами лома.

На третий день работы крутые плечи Леонида Шикалова и розовая физиономия Валерки Кувшинникова скрылись под землей. Группы уходили в маршруты, бродили с радиометрами по северным холмам, любовались великолепными ландшафтами, наслаждались ягодными богатствами. Парни же целые дни толклись у своей ямы, кастрюлей вычерпывая набежавшую за ночь воду, и продолжали упорно долбить мерзлоту. Подымаясь на поверхность, они варили себе грибной суп, поедали его и снова лезли в черную дыру.

Вскоре рядом с Сусловской воронкой и Куликовой заимкой красовалась пятиметровая Шикалово-Кувшинниковская яма. Наступил торжественный момент. Держа в руках радиометр, Леня на веревках спустился в яму и тщательно, слой за слоем, через каждые десять сантиметров промерил фон. Радиоактивность была слегка повышена лишь в верхнем слое почвы, с глубины 10–15 сантиметров радиометр упорно твердил: фон, фон, фон.

Восточная и западная группы должны были вернуться к 15-му числу. Продукты на заимке иссякали, небо определенно дышало осенью. Страницы записных книжек были покрыты сотнями цифр, но мы все еще не могли сказать что-либо определенное о характере радиации на Южном болоте и окружающих его сопках. Рядом с участками земли с несомненным повышением бета-фона, рядом с ними были другие, не более примечательные, чем берега далекой Чамбы или каменистое русло Макикты. Все же, после бесчисленных замеров, многокилометровых причудливых петель по Кабаевому острову, вдоль ручьев Чургим и Хой, вокруг вершин и вершинок, окруживших болота, стала, наконец, складываться, в общих контурах, картина распределения радиации.

Возникли и некоторые предположения по поводу причин ее мозаичности. Тогда-то, для проверки этих предположений, и возник план трехдневного ударного пробега – на север, до озера Чеко, и по южной гряде холмов, окаймляющих Котловину. По дороге следовало брать образцы почв и растительности, замерять интенсивность радиации и по мере возможности производить индуктометрию.

Кувшинников и Демин были назначены в Южную группу, Плеханов и Галина Колобкова шли на озеро Чеко, а Леня с Сашей оставались на заимке, где Леня мог, наконец, погрузиться в таинства флорометрии.

Утром 12 августа, вооруженные радиометрами, мешками для проб и индуктометрами, группы отправились в путь. Галка в последний момент сунула Диме с Валерием дополнительный НЗ – несколько кусков сахара, продовольствие на три дня не обременяло плеч, и вскоре мы потеряли друг друга из вида за густыми грядами низкорослой березки. Это были последние «рабочие» маршруты. Мы не подозревали, что они принесут нам немало неприятных минут…

Чеко – лебединое озеро

(Путевые записи Г. Плеханова)

Да, это действительно так. Далекое северное озеро, затерянное среди густых северных джунглей, и – пара белоснежных лебедей. Их видели спутники Кулика в 1929 году. О них рассказывали нам в Ванаваре эвенки, теперь нам предстояло увидеть их самим.

На Чеко есть тропа. Отходит она от Куликовской просеки где-то между Южным болотом и Избами. Дима говорит, что он знает ее. Ну что ж, тогда пойдем вместе – до нее нам по пути.

Четыре человека, четыре собаки. Наши четвероногие спутники используют любую возможность, чтоб не покидать человека с ружьем. Где есть ружье – там будут бурундуки, кедровки, – а это основное собачье довольствие.

Выходим на тропу. Прямая и чистая когда-то просека заросла, местами завалена упавшими деревьями. Чувствуется, что богатое, отлично организованное хозяйство давно уже находится в запустении. Идем молча, мерно пощелкивают радиометры. Этот путь промерен трижды, но приборы включены. Это – общий закон. Питание не экономить, его достаточно. Куда бы ни шел – прибор с собой. На стрелку прибора во время движения смотреть не приходится – ухо настолько привыкло к щелчкам, что и без стрелки ясно – идет однообразный, несколько повышенный фон.

Проходим болотце, поднимаемся в гору – тропы на Чеко не видно. Дима весьма уверенно протягивает руку вперед. – «Да вы не волнуйтесь, тропа отлично видна. Там есть затес, идет просека, а метра за три до нее – упавший триангуляционный знак».

Вот и кромка Южного болота. Тропу на Чеко проглядели. Ну, что ж, пойдем излюбленным способом – по азимуту, благо компас всегда с собой. А магнитных аномалий о которых нас предупреждали, мы пока что не встретили.

Идем через Кабаевый остров. Под ногами сухие торфяные подушки. Идти мягко, но неудобно: чувствуешь себя как на пружинах. «Поет» гнус. Ему уже неоднократно посвящались экспедиционные гимны, и повторять их не стоит. Постоянно встречаются заросли карликовой северной березки – тоже предмет, достойный внимания. Ее цепкие искривленные ветви лучше любого рашпиля счищают всякую смазку, да и кирзу с кирзовых сапог. О тканях и говорить не приходится – горят. И в том, что наши брюки к концу путешествия из-за обилия разных заплат стали напоминать одеяния арлекина, – следствие этого цепкого растения.

Вскоре пошли «мокрые» болота, затем топи, и только к обеду кончили мы «штурм болотных твердынь». Пробы почв будем брать на обратном пути. Сейчас просто идем. Радиометр пощелкивает, комарики попискивают, пауты гудят, мошкара молча делает свое гнусное дело. Романтика…

Справа – высотка, слева – болото. Пейзаж обычен. Только вывал Куликовский, повинуясь закону «радиальности», повернулся корнями на юг. Идем час, другой. Кажется, пройдено уже десять километров, а Кимчу все нет. Тоже явление обычное. Движение по азимуту – (движение по прямой. Но эта прямая, как правило, длиннее «кривой» тропы и, главное, требует больше сил и времени. То обходишь, то преодолеваешь какие-либо препятствия. Идем под уклон – видимо, где-то рядом река. Появляются более толстые деревья – лиственница, сосны.

Вот и Кимчу.

Каждая таежная речка имеет свое лицо. Хушма – веселая, игривая, жизнерадостная, она то пляшет на перекатах, то останавливается на минуту, чтоб полюбоваться красивым обрывом, и вновь резво бежит, ворча на камни, извиваясь вдали серебристой змейкой.

Кимчу – река спокойная, задумчивая. Медленно, с достоинством несет она свои воды меж густо заросших берегов. И это величественное спокойствие, медлительность – признак не слабости, а силы. Так и люди. Один прыгает, мечется, хватается за десятки дел, ни одного не кончает и снова шумит, шумит… Другой медленно, но верно идет своей дорогой, его не соблазняют красивые пейзажи по пути, ничто не колеблет спокойной и твердой уверенности. Есть дорога, есть цель. Иди. И он идет.

Ищем брод. Комары не рекомендуют раздеваться. Иду, засучив брюки. Мелко. Только у противоположного берега глубина по пояс. Берег обрывистый. Наклонно лежит толстое замшелое бревно. Конец его свисает над рекой. Переправляться можно. Возвращаюсь за грузом и снова к бревну. Но что просто налегке, сложно с рюкзаком. Широкий шаг, одна нога на бревне, другая – на дне. Резкий толчок, мох не выдерживает тяжести, сползает в воду, и, не успев опомниться, очутился по шею в реке. Теперь уже вода не страшна! Галина налегке перебирается по бревну на берег, быстро передаю ей вещи и начинаю переодеваться. Прохладно! Ставим палатку, разжигаем костер. Место глухое. Справа и слева лежат полутораметровые стволы вывала, густой подлесок. Чаща… Не терпится провести замеры радиоактивности золы. Но до утра лучше не пробовать – можно прожечь счетчик.

Утром – первое дело – замер. Результат интересен: и почва, и листья, и зола, и угли дают фоновые цифры. Если у Изб в золе радиометр зашкаливал на 1 диапазоне, то здесь никаких особенностей. 20–25 делений. Любопытно. Собираемся и идем на высотку. Замеры снова дают фоновые цифры. Если в центре 50–60 и даже 80 делений были не редкостью, то здесь больше 40 прибор не показывает нигде. Усиленно выискиваем «радиолюбивые» растения. Ольха, береза, ягель. Нет. На расстоянии десяти километров к северу от Изб нет никакого повышения радиоактивности. Еще и еще бродим по склонам. Замеры ответственные. Ошибиться нельзя. Ведь этот небольшой выход – все, что мы знаем о северном профиле. Но прибор упрямо твердит – фон… фон… фон.

Галина тем временем с мешочками ползает по склонам и «берет пробы», я разжигаю костер, другой, третий. Нужна зола различных пород деревьев с северного и южного склонов. Сырые чурки горят неважно, приходится расщеплять их на тоненькие лучинки. Только костер из сухостоя пылает вовсю. Но вскоре начинается противный дождь. Костры из сырых щепок гаснут один за другим. Делать нечего – лезем в палатку.

Сидим. Беседуем. Вначале о делах текущих, потом о прошедших, о будущих, о строении атомного ядра и полупроводниках, о международной жизни, от которой отстали на месяц, и о… да, собственно говоря, обо всем, кроме лирики. Это тема запретная. А впрочем, можно говорить и о лирике, и о любви, и о чем только душе угодно. Это только некоторые начинающие туристы из числа пижонов считают, что в тайге все позволено. Да не в меру заботливые мамаши боятся, как бы не обидели в походе их дочку.

Действительно, в походе, во время полевой работы и ребята и девчата едят из одного котелка, иногда одной ложкой, пьют одной кружкой, спят в одной палатке. И это сближает всех. Но сближает как товарищей, занятых одним делом, идущих к единой цели одной дорогой. А пижоны – пижонов в тайге нет. Их маршруты не выходят за пределы ресторанов, танцулек, и с природой они сталкиваются разве что в городском саду. Так что, уважаемые папы и мамы, не бойтесь, если ваша дочь идет в сложный поход, где ей придется, может быть, неделями быть одной среди ребят. Это – товарищи, они не обидят. А вот насчет танцев, вечеров, ресторанов – подумайте – ей богу, они опаснее в этом смысле, чем десятки туристских походов.

…А дождь все льет. Галина, свернувшись клубочком, дремлет. Барабанная дробь дождя по крыше палатки напоминает какую-то дьявольскую симфонию, меняющую свой темп и ритм с каждым порывом ветра. Время от времени палатка озаряется отблесками молний, и в звуковое оформление концерта врываются звуки литавр.

Передо мной мысленно проходит весь наш путь от начала до конца. Собственно говоря, это уже почти конец. Еще день-два – и обратно. Нового эти дни вряд ли что принесут. Вспоминаются дни подготовки, рождение замыслов, планов. Вспоминаются первые встречи с «космонавтами»– Васильевым, Красновым, Шикаловым, Кандыбой…

Дождь кончился к утру. Снова за работу. Вечером нужно быть на Избах– подходит срок. Значит, выполнять придется программу-минимум: взять образцы древесины по склонам, прошлогодние и свежие листья разных деревьев, золу и угли сухостоя. К обеду заканчиваем сборы, и в путь. Времени в обрез, но не заглянуть на Чеко нельзя. Спускаемся с высотки. Всюду видны поваленные деревья. Вид их настолько примелькался, что бессознательно ведешь классификацию – «это Куликовский вывал», «это более поздние наслоения». У подножия густые заросли молодого сосняка, осины.

Частокол леса настолько тесен, что приходится буквально продираться (хорошо еще, что не прорубаться) сквозь заросли. Вот и Чеко.

Типичное таежное озеро. Формой оно напоминает боб, приросший к Кимчу своей северо-восточной стороной. Нет у него песчаных пляжей, каменистых террас. Суровые сосны и лиственницы, окружающие озеро со всех сторон, вплотную подходят к воде и дружелюбно кивают ветвями своему молчаливому соседу. Берега завалены буреломом. Сумрачно. На противоположной стороне – белая точка. Смотрим в бинокль. Лебедь. Горделивая осанка, высоко поднятая голова, длинная, слегка изогнутая белоснежная шея. Красиво… Но задерживаться долго нельзя. Нужно возвращаться.

Вечером вернулись. Первые, кого мы увидели, подходя к Метеоритной заимке, были Юрий с Руфой: значит, и западная, и восточная группы уже здесь. Начинаются обоюдные расспросы, на свет появляются записные книжки, и мы с головой уходим в длинные столбцы цифр. Вывод важен: по всем радиусам за пределами Котловины радиоактивность не выходит за пределы фона. В центре она несколько повышена.

Итак, 15 августа почти вся экспедиция собралась у Изб. Не хватало только двоих: Димы и Валерия. Они задерживались. Мы их ждали весь день 15-го, потом ночь и снова день. Ребята не приходили. Мы палили из ружей, кричали, но отвечало нам только гулкое таежное эхо. Уже двое суток, как истек контрольный срок. Беспокойство перешло в тревогу. Поздно вечером 15-го Плеханов собрал общий совет и обрисовал положение. Продуктов осталось на один день. Ждать больше нельзя. Нужно перестраивать работу по аварийному варианту. После небольшого совещания решили так: четверо – Плеханов, Кандыба, Краснов и Васильев – остаются на заимке и с утра 17-го начинают встречный поиск. Все наличные продукты оставляются им. Остальные, во главе с Журавлевым, форсированным маршем, на неприкосновенном запасе, идут в Ванавару, ставят в известность об аварии районные организации и поднимают тревогу.

Окончив совет, снова вышли на улицу, выстрелили в воздух. Тайга молчала по-прежнему. Сумрачно разошлись мы по своим местам и легли спать.

А в четыре часа утра Демин и Кувшинников, живые, здоровые и голодные, как волки, ввалились в избу Кулика.