Текст книги "На грани риска (сборник)"

Автор книги: В Волович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Но разве можно удивляться этому, если на людей даже с самыми крепкими нервами много дней подряд действует этакая куча экстремальных факторов: многомесячный мрак полярной ночи, холод, изнуряющее ожидание опасности, пребывание в безвестности, в изоляции от внешнего мира, множество мелких бытовых неудобств, осложняющих жизнь? Раздражение накапливается, как электрический заряд в шарах конденсаторов электростатической машины. И когда он превысит установленный предел, с треском проскакивает разряд-молния.

Так бывает порой и у нас. Нет-нет да и вспыхнет из-за пустяка шумный спор. Трах-тарарах! И глядь – спорщики уже мирно беседуют на другую тему, грея руки о железные бока литровых кружек с чаем. Никаких длительных обид или ссор. И в этом основная заслуга Мих-Миха, который умеет с удивительным тактом гасить эти маленькие бури. И этот дух постоянной взаимной благожелательности помогает нам переносить все трудности и лишения.

1 февраля

Сегодня наш маленький семейный праздник. Макару Макаровичу Никитину сорок семь лет. Половину из них он отдал Арктике. По случаю торжества Сомов разрешил "тряхнуть стариной" и зажечь камелек.

На радостях Саша "отыскал" завалившуюся за ящики крупную нельму, а Костя Курко принимается срезать с нее тонкие, почти прозрачные, ломтики. Делает это он с большим знанием дела, и на разделочной доске образуется горка строганины-стружки, тающей на языке, как снежинки. Тем временем Сомов приготавливает "свирепую" приправу, называемую "маканина-соус"

3 февраля

Надышавшись кухонного чада, я набрасываю на плечи меховое пальто и выбираюсь из камбуза, чтобы глотнуть свежего воздуха. Опять повалил снег, и крупные мохнатые снежинки медленно кружатся над головой. Под белым саваном исчезают черные полосы копоти на сугробах, дорожки, протоптанные между палатками. Сквозь лохматые тучи бочком проскользнула луна, и ее желтоватое сияние высветило панораму лагеря.

С каким-то особенным теплым чувством я вглядываюсь в эту, казалось бы, столь привычную картину. Вон там, рядом с балкой-станиной, на которую вознесен ветродвигатель, расположились радисты. Их спрятанная под броней из снега палатка напоминает ледяной форт. Это сходство усиливает выхлопная труба двигателя, выглядывающая из него, словно пушка. Чуть ближе ко мне высятся палатки гидрологов. Одна – рабочая, которую легко узнать по груде больших деревянных катушек с тросом, раскоряченных гидрологических лебедок, присыпанных снегом, и невысокой мачте с флюгером и диском над куполом. Вторая – жилая, окруженная стенкой из снежных кирпичей, с длинным снеговым тамбуром, с красным флажком над входом. По соседству с ними, также тщательно утепленное снежной обкладкой, виднеется жилище ледоисследователей. За ним, к юго-западу, можно различить очертания заиндевевшей градиентной установки и "скворечник" метеобудки. В нескольких шагах от метеоплощадки темнеет брезентовый трехгранник магнитологического павильона. Мой дом, "аэрологическая палатка", почти не виден. Он совсем исчез под снежным сугробом, и, чтобы проникнуть в него, надо, согнувшись в три погибели, протиснуться сквозь узкий длинный туннель. Рядом с астрономической площадкой, окруженной невысоким круглым снежным забором, чернеют миляевские хоромы, которые он дружески делит с Комаровым. Впрочем, Михаил почти никогда не бывает дома. Целые дни он проводит в своей мастерской, откуда разносится визжание ножовки, перестук молотков, гудение паяльной лампы. Здесь автомобильно-ремонтная фирма "Комаров и сыновья". Комаров с "сыновьями" пытается оживить "газик", присланный нам с мыса Шмидта. Только когда самолет улетел, обнаружилось, что в автомобиле не хватает некоторых деталей. Но, по-моему, для Комарова не существует технических препятствий. Он пилит, точит, режет, паяет, и ни у кого не возникает сомнения, что к весне машина будет на ходу.

Между нынешней кают-компанией и бывшей протоптана широкая тропа, которую не может замести ни одна пурга. Старая КАПШ-2 давно превращена в продовольственный склад, и ее не спутать ни с какой другой палаткой, столь много вокруг набросано ящиков, бочек, пустых газовых баллонов.

Ветер усилился. Закружила поземка. Но пурга, снег, мороз – все это стало такой неотъемлемой частью нашей жизни, что кажется, иначе и быть не может. И как бы ни лютовал мороз, как бы ни бесновалась пурга, метеорологи все равно точно в срок отправятся к своей метеобудке, ледоисследователи, проклиная погоду, потащатся, закрываясь от ветра, на дальнюю площадку снимать показания с электротермометров, гидрологи будут мокнуть у лунок, а Миляев топтаться у теодолита, определяя очередные координаты.

4 февраля

– Наконец-то потеплело, – сказал Гудкович, зашифровывая по кодовой таблице данные погоды для передачи на материк, – двадцать градусов.

– Вот так на свете все относительно, – философски заметил я, протирая хирургические инструменты куском мягкой фланели. – Скажем, ты в Ленинграде или в Москве. Сегодня на улице мороз двадцать градусов – наверняка посетуют на холод. А у нас двадцать – так прямо Сочи.

Зяма ушел с метеосводкой к радистам, а я начал было смазывать инструменты вазелином, как вдруг послышался подозрительный скрип и палатку резко встряхнуло. Я выбрался быстро наружу

– На помощь! Полундра! – раздался чей-то крик, и у входа в геофизическую палатку возникла, словно привидение, фигура Миляев, это был он, размахивая руками, прокричал что-то непонятное и снова исчез в отверстии тамбура.

Я был уже совсем рядом с палаткой геофизиков, когда льдину тряхнуло и по сугробу передо мной пробежала тонкая извилистая трещина. Она проскользнула под тамбур, и он скособочился, грозя каждую секунду обрушиться Не задумываясь, я втиснулся в тамбур. Навстречу из палатки вынырнул Миляев в одном нижнем белье, в унтах на босу ногу и сбившемся на затылок треухе

– На, держи, только поаккуратней! – Он сунул мне в руки коробку с хронометром и вдруг заорал не своим голосом: – Берегись!!

Я отпрыгнул назад, едва не угодив в разводье, и в то же мгновение ледяной свод тамбура рухнул с глухим уханьем. К счастью, обломки тамбура образовали прочный мостик через трещину, ширина которой достигла метра, и подоспевшие на помощь Гудкович с Дмитриевым без труда помогли вынести из палатки все имущество. Лишь теперь, когда первая опасность миновала, Миляев, которого "полундра" застала спящим в спальном мешке, вспомнил, что одет "не по сезону", и, схватив в охапку одежду, помчался отогреваться к соседям.

– Ну, слава богу, кажется, все утихло, – сказал Дмитриев, пытаясь закурить на ветру.

– Вероятно... – начал Зяма, но тяжелый гул, раздавшийся за нашей спиной, прервал его на полуслове.

Мы мгновенно повернулись. Трах, трах – с сухим треском, словно спички, сломались одна за другой радиомачты. Крах, бу-бух – переломилась толстенная балка ветряка, и двигатель тяжело ухнул на снег; И вдруг мы с ужасом увидели, как между радиостанцией и гидрологической палаткой появилась, быстро расширяясь на глазах, трещина. На ее пути оказалась палатка с геофизическим оборудованием, и брезент с сухим треском разорвался пополам.

– Гравиметр! – завопил Миляев и кинулся к палатке. За ним поспешил Гудкович. Они подоспели вовремя. Еще секунда, бесценный прибор соскользнул бы в воду, и поминай как звали. Гравиметр перенесли к гляциологам, но ледяное поле стало расползаться по швам. Лагерь превратился в растревоженный муравейник. Мы метались из стороны в сторону, перетаскивая имущество с места на место. Но то там то тут возникали все новые трещины, и мы снова оттаскивали от их края бочки, баллоны с газом, ящики с продовольствием.

Сумерки сгустились. Запуржило. Черная вода в извивах трещин подернулась салом. Усилился снегопад.

Поужинали наспех, но часов в десять вечера "на огонек" заглянули сначала Миляев, за ним Яковлев с Петровым. Мы расселись на ящиках и, попивая "чифир", обменивались впечатлениями о сегодняшних событиях.

– Я только добрался до площадки, – начал Гурий, – залез в палатку, только присел у гальванометра, вдруг как толкнет меня что-то. Гляжу, подо мной льдина разъезжается. Футляр с психрометром бултых в воду, за ним аккумулятор. И ведь трещина прошла точно у самого входа. Да широкая, и глубиной метра полтора. Упадешь – не выберешься. Первая мысль у меня спасти гальванометр. Схватил я его и в дальний угол палатки. Вытащил нож, хотел брезент распороть. Вдруг что-то затрещало, и брезент сам лопнул. Я выскочил наружу, гляжу, по ту сторону трещины Алексеич в одном белье и с треногой от теодолита в руках.

– Да, натерпелся я сегодня страху, – сказал Миляев. – Только задремал, вдруг что-то как грохнет. Меня так и выдуло из спального мешка. Гляжу, у входа – трещина – и прямо к астрономической площадке идет. Теодолит накренился. Вот-вот в воду шлепнется. Я его успел оттянуть. Чувствую, ноги холодит. Мама родная, так ведь я босиком на снегу стою. Кинулся обратно в палатку. Только успел ноги в унты всунуть, опять как толкнет. Я хвать хронометр и ходу. А тут доктор, к счастью, подоспел.

– Это, конечно, хорошо, что доктор подоспел, – сказал задумчиво Иван Петров, – но теперь мы оказались словно на вершине узкого ледяного клина. Мы вот с Гурием Николаевичем смотрели. По бокам два таких ледяных массива. Стоит им только поднажать, и хана нашей льдине.

– Зато хоть потеплело, – заметил Зяма. – Подумать только – всего восемнадцать градусов.

Вот и кончилась наша относительно мирная жизнь. Какие еще каверзы преподнесет нам февраль?

Время от времени с уханьем обваливается где-то в воду подмытый волной снежный пласт. Заунывно стонет в торосах ветер. Над станцией плывет ночь, и только дрожащий зеленоватый луч северного сияния равнодушно скользит по горизонту.

Вахтенный журнал, основательно потолстевший и "постаревший", всегда лежит на ящике в кают-компании. Я время от времени заглядываю в него. То надо вписать очередные координаты нашей льдины, то переписать температуру воздуха, то сверить точность своих дневниковых записей. Вахтенные методично заполняют страницу за страницей, отмечая погоду, состояние льда, болезни жителей, изобретения Комарова, дни рождения – в общем, любые, даже самые малозначительные на посторонний взгляд события, происшедшие на станции за время дежурства. Иногда записи бывают до предела лаконичными: температура воздуха, пурга (или штиль), широта, долгота, роспись. Но порой вахтенного охватывает лирическое настроение, и тогда в журнале появляются такие, например, записи, как сделал Ваня Петров 23 декабря: "Тишина. Бескрайние снежные просторы освещены мягким светом луны. Красок не много, преобладают снежно-белые, но лунные тени придают им множество оттенков и создают картину поистине чудесную и величественную".

Иногда отмечаются "мысли, выводы, наблюдения", вроде указания: "Ропак все время валяется в снегу, вероятно, погода еще больше испортится", или важного замечания Саши Дмитриева после установления камелька: "До этого отапливались паяльной лампой, которая раздражала глаза; долго посидеть в кают-компании нельзя". Если прочесть журнал с начала до конца, то, вероятно, психологу удалось бы за строками записей разглядеть характер каждого полярника. Хотя, может быть, это мнение ошибочно, ибо иногда довольно сдержанные на эмоции товарищи вдруг разражаются романтическими описаниями арктической природы, а "тайные романтики" отделываются несколькими строчками. И все же в журнале немало драматических записей, вроде той, что сделал Макар Макарович Никитин в день катастрофы с самолетом: "Произошло большое несчастье. При взлете Осипов потерпел аварию. Машина упала недалеко от конца аэродрома. Произошло это в 00 ч. 26 октября; машина была совершенно разбита. Раненых доставили в палатки. Оказана первая помощь. Титлов прилетел обратно в 00 ч. 50 м., в 02 ч. 25 м. вылетел на Шмидт". Или набросанная торопливой рукой Яковлева запись с 5 на 6 февраля: "С 9 утра на горизонте видна узкая полоска зари. Днем уже почти светло. Можно читать крупный текст. При свете видно, что все ледяное поле, на котором базировалась станция, разломано и трещины прошли по всевозможным направлениям. Местами лед разломало на мелкие куски, где образовалась целая сетка трещин. Жилые палатки оказались расположенными в вершине узкого клина, зажатого между двумя ледяными массивами. Научные материалы и документация запакованы в чемоданы и вынесены на лед – на открытое место".

6-9 февраля

Ледовая обстановка делается с каждым днем все более беспокойной. Молодой лед, окружавший нашу паковую льдину, долгое время служил надежным буфером, смягчавшим натиск окружавших нас ледяных полей. Но сейчас вокруг нас ледяное месиво. Беспорядочные груды торосов окружили лагерь со всех сторон. Трещина, отрезавшая нас от аэродрома, непрерывно дышит. То разойдется – и черная вода тревожно хлюпает и плещет на ледяной берег, то сойдется – и тогда, противно скрежеща, поползут на берег ожившие ледяные плиты. Сон стал беспокойным. Да и как заснуть, если вокруг то и дело ухает и скрипит лед? Эти дни мы спим не раздеваясь, готовые по сигналу тревоги выскочить из палаток. Если, не дай бог, во время подвижки завалит вход, мы можем оказаться замурованными под полутораметровой толщей плотного, смерзшегося снега.

Но внешне жизненный ритм лагеря не изменился. Почти все разрушения, нанесенные подвижкой льда, уже ликвидированы. Вот только ветродвигатель так и остался на снегу: второй такой толстой балки в лагере, к сожалению, нет. Астрономический павильон Миляева решили не восстанавливать. Теперь Николай Алексеевич вынужден "ловить" звезды на пронизывающем ветру. Но звезд становится все меньше. Днем стало настолько светло, что многие обходятся без фонаря. Впрочем, до прихода солнца осталось немногим больше месяца.

10 февраля

Причину совершенно непонятного беспокойства, проявленного нашим псом Ропаком несколько дней назад, случайно открыл Костя Курко. Разбирая пустые ящики из-под аккумуляторов, он вдруг наткнулся на замерзшего песца. Зверек, видимо спасаясь от Ропака, укрылся среди ящиков и погиб, забившись в угол. Его белоснежный мех, окрашенный на боку пятнами крови, говорил, что здесь не обошлось без собачьих клыков. Обрадованный находкой, Костя поспешил в палатку и, сбросив шубу, принялся рассматривать песца, то и дело восторгаясь густотой меха, его белизной и пышностью.

Этот песец оказался единственным, не сумевшим уклониться от опасности, грозившей зверькам со стороны лагерных охотников и собак. Много раз в окрестностях лагеря на снегу встречали мы строчки следов, но ни одного живого песца так нам и не удалось увидеть. Хитрые, осторожные, они были неуловимы. И капканы, расставленные Курко по всем правилам охотничьего искусства у медвежьих туш, лежавших в сугробах с самого лета, продолжали оставаться пустыми. Но сам факт, что песцы забираются так далеко от земли, весьма интересен для биолога. Хотя песец считается типичным обитателем тундры, населяющим все крупнейшие острова Ледовитого океана и его побережье от Кольского полуострова до Чукотки и Камчатки, он в такой же мере "морской зверь", как и белый медведь, большую часть своей жизни проводящий на льдах океана. Песец – хищник. Питаясь обычно мелкими грызунами: леммингами, различными видами полевок, он успешно охотится за птицами, особенно в период их линьки, когда они теряют способность летать. Впрочем, не брезгуют песцы и ягодами, и водорослями, и выброшенной морем рыбой, и падалью, и остатками не доеденной медведем добычи. В поисках пищи песцы проходят порой громадные расстояния – мигрируют, или, как говорят промышленники, "текут". Особенно охотно песцы сопровождают белого медведя, который в отличие от своих бурых сородичей не знает зимней спячки. Властелин арктической пустыни весьма разборчив в еде. Поймав тюленя, он зачастую довольствуется подкожным слоем жира, все остальное предоставляется песцам, терпеливо ожидающим неподалеку подачки с "барского стола". Видимо, и во льды полярного океана песец проникает вслед за медведем.

Впрочем, нашим песцам жаловаться на недостаток пищи не приходилось. Свалка вблизи камбуза всегда была полна кухонных отбросов.

Температура резко упала. Сегодня сорок шесть градусов ниже нуля. Однако ветер стих, и это вносит некоторое успокоение в нашу жизнь.

11 – 13 февраля

Ремонт и сборка автомобиля идут полным ходом. Комаров сутками не выходит из палатки, которая теперь находится "в Замоскворечье", по ту сторону трещины.

Кто знает, может быть, в ближайшем будущем автомобиль нам очень поможет?

К утру двенадцатого разыгралась пурга. В такой бы день сидеть да чаек попивать. Но сейчас нам не до чая. Отменены даже традиционные воскресные ужины.

На партийном собрании мы подводим итоги первых месяцев пятьдесят первого года. Здесь, на льдине, ответственность за порученное дело мы чувствуем сильнее, чем когда-либо.

Разыгравшаяся пурга не прекращается второй день. Когда ветер стихнет не миновать очередной подвижки льда.

Увы, наши прогнозы оказываются правильными. К ночи тринадцатого ветер упал и, как по команде, "заговорил" лед. Сначала это были легкие поскрипывания, шорохи, потрескивания. Но к утру они перешли в непрекращающийся гул. Теперь непрерывную вахту несут двое дежурных, чтобы при первой опасности подать сигнал тревоги. Аварийные рюкзаки, набитые двухнедельным запасом продовольствия, самым необходимым снаряжением, давно уже вынесены из палаток и лежат на самом видном месте – на ящиках у входа.

Ну и февраль! Кажется, еще ни в одном месяце на нас не обрушивалось столько неприятностей. Пурги, торошения, морозы – чего только не было в феврале! Хорошо еще, что в нем всего двадцать восемь дней.

Глава 10

ВЕЛИКОЕ ТОРОШЕНИЕ

Всю ночь на четырнадцатое февраля мы не спали. Льдину то и дело встряхивало. Она вздрагивала от ударов, поскрипывала, как старый деревянный дом, но все еще держалась. Трещины, которые образовались десять дней назад и вели себя до сегодняшнего дня тихо, начали дышать. Они то расходились, то снова сходились, и тогда вдоль их краев возникали невысокие грядки торосов, шевелившихся и похрустывавших.

Иногда казалось, что торосить начало совсем рядом, и дежурный выпускал несколько ракет, тщетно пытаясь хоть что-нибудь разглядеть за короткие секунды их горения. Наконец забрезжил рассвет, окрасив все вокруг – сугробы, торосы, палатки – в унылый, пепельно-серый цвет, что придало еще большую мрачность происходящему.

Часы показывали восемь, когда льдину потряс сильный удар, от которого закачались лампочки, а со стеллажа на пол свалилось несколько тарелок.

Все выскочили из палаток и столпились в центре лагеря, всматриваясь в морозный туман, пытаясь рассмотреть, что же происходит там, за его мутной подрагивающей пеленой.

– И откуда зимой столько тумана натащило? – сердито сказал Дмитриев.

– Наверное, где-то недалеко много открытой воды, – покачал головой Яковлев.

– Михал Михалыч, мы, пожалуй, сходим с Иваном на разведку, посмотрим, что там на аэродроме делается, – сказал Курко и, не дожидаясь ответа, шагнул в серую густую муть. За ним последовал Петров.

– Вернитесь, немедленно вернитесь, – крикнул Сомов, но обоих уже поглотил туман.

– Вот черт! – выругался Макар. – Чего на рожон лезут. Станет посветлее – тогда все увидим.

– Вроде бы жмет в основном с востока, – сказал Яковлев. – Весь вопрос в том, как будет развиваться торошение и как поведет себя наша льдина. Все-таки пак толщиной в три метра – штука крепкая.

Гурий в этих делах у нас авторитет, и мы внимательно прислушиваемся к его рассуждениям. Туман начал понемногу рассеиваться. Уже можно было различить крайние палатки, черные фигурки Петрова и Курко, удалявшиеся от лагеря. Они были на расстоянии сотни метров, когда поле за их спиной треснуло со страшным грохотом, похожим на орудийный залп. Огромные льдины взгромоздились друг на друга и в считанные минуты образовали пятиметровый вал торосов. Разведчики бросились назад, и мы со страхом наблюдали, как они карабкаются с льдины на льдину. Один неверный шаг, и их раздавит многотонными громадами. Лед наступал. Гигантские глыбы наползали одна на другую, обрушивались вниз и снова громоздились. Будто адская "мясорубка" перемалывала толстый, трехметровый пак, и наше поле метр за метром исчезало в ее прожорливой пасти. Маленькая брезентовая палатка гляциологов затрепетала на вершине голубовато-белой скалы и, перевернувшись, исчезла в ледяном хаосе. Вал торосов поднимался все выше и выше. Вот он достиг уже шести, восьми метров. Лед впереди него, не выдержав, трескался, ломался и под тяжестью глыб, давивших сверху, уходил под воду. Шум стоял такой, что в двух шагах приходилось кричать друг другу.

Снова раздался пушечный грохот, и метрах в двадцати перед наступающим валом возник новый, такой же грозный и неумолимый. Он в несколько минут вырос метров до семи, и снова поле впереди него лопнуло с оглушительным треском, и теперь уже метрах в тридцати от фюзеляжа поднялся третий вал и покатил к лагерю. Он двигался словно лавина гигантских белых танков, и воздух дрожал от грохота, скрежета, стонов и тресков, сливавшихся в единый угрожающий звук: бу-бу-бу-бу. Льдина дрожала как в лихорадке. Мы понимали, что еще немного и под тяжестью наступающих торосов вот-вот поднимется четвертый вал, на этот раз в самом центре лагеря. Для нас он будет последним.

Северное крыло вала подбиралось к радиопалатке. Но Курко, нервно дымя папиросой, нетерпеливо поглядывал на часы. А стрелки как назло двигались значительно медленнее, чем торосы. Но он не мог свернуть станцию, не передав на Большую землю сообщение о бедствии. Палатка то и дело подрагивала. Позвякивали миски на полке, проливалась вода в кружке, стоявшей на унформере, раскачивались лампочки над головой. Но Костя словно не замечал происходившего. Наконец в наушниках раздались знакомые позывные. Курко склонился над столиком и торопливо стал выстукивать ключом точки-тире тревожного сообщения: "Сильным сжатием базовая льдина уничтожена тчк Лагерь наступает три гряды торосов тчк Пытаемся перебраться соседнее поле тчк Все здоровы тчк Сомов тчк". Курко отстучал радиограмму и, помедлив, добавил: "Торосы рядом радиостанцией тчк Следите эфире тчк Связь кончаю зпт связь кончаю тчк".

Наверное, вот так, не бросая ключа до последней минуты, посылали на Большую землю свои последние сообщения разведчики-радисты.

Закончив работу. Костя щелкнул тумблерами. Погас красный глазок индикатора. Быстро отсоединив кабели питания, антенну, он с помощью Щетинина вынес передатчик из палатки и бережно поставил на передок нарт. За ним последовали ящик с аккумуляторами, которые не забыли завернуть в ватную куртку, зарядное устройство и, наконец, движок. Радисты взялись было за постромки. Вдруг Костя крикнул: "А антенна?! Антенну забыли!" – и, перепрыгивая через трещины, побежал навстречу наступавшему ледяному валу, на пути которого сиротливо торчала спичечка радиомачты.

Мы ухватились за растяжки, пытаясь распутать намертво завязанные обледеневшие узлы. Мы дергали, тянули, обдирая руки о стальные жилы и то и дело опасливо поглядывая на подступавший вал торосов. Тяжелые глыбы, скатившись с гребня, уже падали рядом с нами.

– Пора тикать, – сказал Костя, едва увернувшись от крупного осколка льда, шлепнувшегося у ног.

В этот момент, размахивая топором, подбежал Щетинин и, не говоря ни слова, яростно обрушился на растяжку. Она поддалась. За ней другая, третья. Мы бросили мачту поверх кучи радиоимущества, нагруженного на нарты, и бегом потащили их прочь. Через пару минут на месте, где стояла мачта, уже бурлила ледяная каша.

К десяти часам от всего многокилометрового пакового поля остался лишь жалкий, метров сорок на тридцать, клочок льда, пересеченного во всех направлениях трещинами, словно кусок стекла, по которому с размаху ударили молотком. Льдина содрогалась от толчков и то и дело словно уходила из-под ног, как пол в трамвае при внезапной остановке.

Но первый шок уже прошел, и теперь мы отступали, унося с собой все, что только могли взвалить на себя, без чего нельзя было продолжать жизнь на льдине.

Мы не раз обсуждали возможности разлома льдины и порядок действий в этом случае и на партийных собраниях, и во время вечерних чаепитий в палатке. Поэтому каждый точно знал, что ему следует делать на случай тревоги.

К нартам, стоявшим неподалеку от февральской трещины, уже спешили ледоисследователи с прорезиненными мешками, в которые уложили журналы научных наблюдений, записные книжки и дневники. За ними появился Миляев, сгибаясь под тяжестью магнитометра. Принесли свои научные материалы гидрологи. Никитин, Петров и Яковлев, бросив на снег перчатки, забыв о морозе, разбирали запасную гидрологическую палатку.

Саша, Зяма и я тем временем притащили аварийный шестидесятилитровый баллон с газом, редуктор, плитку и десяток банок с пятнадцатисуточными пайками.

Но куда бежать? Валы торосов окружили лагерь с трех сторон, постепенно, но неумолимо сжимая свое смертельное полукольцо. А с четвертой, на западе, где белело небольшое, метров триста на двести, поле старого льда, путь к отступлению отрезала миляевская трещина. Впрочем, и за этим полем зловеще парило широкое черное разводье. Мы подтащили все имущество к трещине. Она непрерывно "дышала". Ее острые зеленоватые края то сходились, то расходились вновь, выплескивая на снег мелкие волны.

– Трап, быстро нужен трап, – сказал Сомов, – иначе нам не перебраться.

Несколько человек тут же бросились к палатке Миляева, возле которой еще с памятных событий 4 февраля лежали широкие деревянные мостки, однажды уже сослужившие нам добрую службу.

Они оказались чертовски тяжелыми от льда, покрывшего их толстым слоем. После нескольких неудачных попыток трап наконец перебросили через трещину, и по его скользким доскам, рискуя свалиться в ледяную воду, перетащили одну за другой обе нарты с имуществом и палатку. Только теперь мы могли перевести дух и оглянуться. Лед продолжал наступать, и мы, сжав зубы, смотрели, как на наших глазах гибнет все созданное с таким трудом, ценой таких усилий и лишений. Но мы были бессильны перед природой, показавшей сегодня всю свою неукротимую мощь.

– Чайник, чайник остался на камбузе, – вспомнил я и, перепрыгнув через трещину, которая чуть сузилась, пустился бежать к фюзеляжу.

– Куда? – крикнул Никитин. – Назад!

Я влетел в раскрытую дверцу камбуза и стал торопливо в полной темноте нащупывать стоявший где-то под столом чайник. Это были ужасные секунды. Дюралевый фюзеляж содрогался от толчков, вибрировал, и грохот в нем стоял такой, словно сотня молотков колотила по нему со всех сторон. Никогда в жизни я не испытывал такого страха. Мне казалось, что лед сейчас разверзнется и поглотит самолет вместе со мной. Наконец я нащупал злосчастный чайник и, прихватив заодно кастрюлю и мешок с продуктами, оставленные с вечера, пулей вылетел наружу.

– Ну и псих, – сказал Курко, когда я, тяжело отдуваясь, появился рядом с нартами. Сомов не произнес ни слова в упрек, только осуждающе покачал головой.

Торошение продолжалось с неослабевающей силой. Еще немного, и лагерь будет погребен под грудой ледяных глыб. И вдруг!.. Нет, это было невозможно ни понять, ни представить. Словно могущественный волшебник взмахнул своей палочкой, и все остановилось. Замерли в неподвижности страшные валы с нависшими глыбами, сомкнулись трещины, и наступила тишина. Ошеломляющая, неестественная и неожиданная. Контраст был столь разителен, что мы, все еще не веря происходящему, удивленно посматривали друг на друга, растерянно улыбаясь.

– Уф, кажется, пронесло, – сказал Петров, вытирая пот с разгоряченного лба.

– Да, хотелось бы надеяться, что подвижки прекратились окончательно. Как, Гурий Николаевич? – спросил Никитин, жадно затягиваясь сигаретой.

– Кто его знает, – сказал осторожно Яковлев с таким видом, словно он лично был ответствен за случившееся. – Похоже, что лед выдохся, но, кто знает, все может повториться.

Пока радисты с помощью Дмитриева и Гудковича ставили палатку, укрепляли антенну, разворачивали радиостанцию, мы, воспользовавшись затишьем, вернулись в лагерь. Мрачное зрелище предстало перед нашими глазами. Самый опасный из валов замер, насупившись зубьями торосов, местами голубых, местами черновато-бурых, словно вымазанных глиной, замер буквально у порога камбуза. Всюду валялись брошенные впопыхах разбитые ящики, рассыпанные в спешке консервные банки, старое обмундирование, опрокинутые баллоны. Палатки с разрушенными тамбурами, обвалившейся снежной обкладкой выглядели как дома после землетрясения.

Поздно вечером, усталые, измученные, намерзшиеся, мы собрались в кают-компании на вечернюю "трапезу". Но это не наша добрая, уютная кают-компания. Мы сидели при скудном свете четырех стеариновых свечей. Электричества нет. Движок далеко, в новой палатке-радиостанции. Радио молчит. Бак с водой упал от толчка с газовой плитки, и пол покрылся толстой коркой льда. Но мы уже пришли в себя, и многое происшедшее уже представляется в смешном виде. Петров с юмором рассказывает, как они с Курко перетрусили, когда увидели, как между ними и лагерем поднялась стена торосов, и никак не могли решиться полезть через шевелящиеся льды. Я красочно изобразил свои переживания во время поиска на камбузе чайника. В довершение вечера Щетинин принес радиограмму из Москвы, вселившую в нас новые силы: "Повседневно следим за вашей работой, представляющей огромную, необыкновенную ценность. Уверены, что ваш отважный коллектив зимовки с честью преодолеет все трудности и выполнит задание правительства".

Ночью ветер стал усиливаться, и 15 февраля к утру пурга разыгралась не на шутку. Ветер обрушился на стенки палатки с такой силой, словно намеревался напрочь сдуть ее с льдины. Мы все набились в маленькую КАПШ (в лагере Сомов запретил оставаться), кое-как притиснувшись друг к другу. Только дежурный время от времени выбирался наружу и, закрываясь от снежной круговерти, всматривался в ночь, напряженно вслушиваясь в завывание ветра, чтобы уловить шум торошения и подать сигнал тревоги. Под утро все проснулись от резкого толчка.

– Михал Михалыч, заторосило на севере от нас, – сказал Яковлев, всовывая голову в палатку. Все мигом выбрались из спальных мешков.

Сквозь надрывное гудение пурги с севера явственно доносились звуки торошения: треск и рокот шевелящегося льда. Они то затихали, то возобновлялись с новой силой.

Утро не принесло успокоения. Сквозь серую мглу испарений, поднявшихся над широкими разводьями, мы вновь увидели тревожную картину. Теперь уже торосы наступали с севера и северо-запада. Из тумана, словно белые призраки, вырастали ледяные горы, приближавшиеся к нам с неотвратимостью рока. Но сейчас бежать было некуда. Разве что обратно, в старый лагерь.