Текст книги "Мышонок-путешественник"

Автор книги: Уве Тимм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Начальник поезда приказал кондуктору заглянуть под сиденье и проверить, есть ли там мышь.

Мы увидели сначала два колена, потом огромную ладонь, опёршуюся об пол, и наконец – голову, лицо кондуктора, красное и перекошенное. Он смотрел на нас, мы – на него.

– Обалдеть! – сказал кондуктор, и его красное лицо исчезло из поля зрения. – Там действительно сидят две мыши.

– Поймать! – приказал начальник.

– Поймать, – повторил кондуктор, – есть поймать. – И красное лицо снова появилось перед нами.

Огромная ладонь потянулась ко мне. Я лишь слегка отодвинулся в сторону, и рука промахнулась. Каким же неуклюжим оказался этот человек. Он снова попробовал схватить меня, и снова мимо.

– Скотина! – выругался кондуктор. – Маленькая чёртова скотина!

Он лёг на пол, чтобы было сподручнее нас ловить.

Я прошептал на ухо Вильгельму:

– Смотри, когда он попробует схватить тебя, прыгай влево, а я брошусь прямо ему в лицо. Нападение – лучшая оборона.

Кондуктор лежал на полу. Его окружало множество ног. Он набрал воздуху, сосредоточился и резко вытянул руку к Вильгельму. Но тот был быстрее, отпрыгнул в сторону, а я бросился прямо на красное, потное лицо. Он в ужасе отпрянул, громко ударился головой о край сиденья, заорал: «О-о-й!» – и вскочил на ноги.

– Эта мышь хотела меня укусить! – кричал он. – Она бешеная. Это заразно!

Все люди выбежали из купе и заперли дверь снаружи.

Мы с Вильгельмом вышли из-под сидений. За дверью с прозрачным окошком толпились люди, одни мужчины, и глазели на нас.

– И что таперича делать-то? – спросил Вильгельм.

– Да пускай пялятся, – ответил я. – Может, они мышей никогда не видели. А мы пока приляжем под сиденьями и немножко поспим.

Мы опять забрались в угол и растянулись на мягком ковре. Вильгельм беспокойно ворочался с боку на бок. Я быстро уснул.

11

Нас разбудил голос из динамика: «Attention, ici Paris, Gare de VEst» ^[1].

– Ужо! – крикнул Вильгельм. – Идут!

И правда – в купе вошли два живодёра мрачного вида. Они вынули газовые баллончики и начали опрыскивать наше купе. Вот это и была пресловутая химическая дубина.

– Быстрей! – крикнул я Вильгельму. – За мной! Я знаю, куда бежать.

Я забрался в вентиляционную трубу. Обернувшись напоследок, я видел, как живодёры захлопнули дверь снаружи, а по купе расплывались голубоватые облака отравы.

Мы поспешно выбрались из вагона и сначала спрятались под перроном.

Когда стемнело, мы покинули вокзал.

Перед нами раскинулась широкая, ярко освещённая улица, французы называют такие улицы бульварами.

Так вот какой он, Париж – город, о котором так много рассказывал Изегрим.

– Во где рай-то мышиный, – восторженно произнёс Вильгельм.

Мы тихонько побежали вдоль стен домов. На широком тротуаре стояли столики и стулья летних кафе и ресторанов. Люди сидели на тёплом ветерке, ели и пили.

В первый же вечер мы заметили одну привычку французов, которая нас просто восхитила. Французы имеют обыкновение в любое время суток есть длиннющие булки, называемые багетами. Причём они непременно отламывают кусочки от этих багетов, а не режут ножом. Так вот эти багеты и привычка ломать хлеб созданы будто специально для мышей – ведь при такой манере, естественно, сыплется множество крошек.

– Ежели покумекать, – сказал Вильгельм, – то хлеборезки по умыслу так сделаны, чтоб нам мышам вредить.

И тут я с ним полностью согласен.

У французов есть и ещё один удивительный обычай: на десерт у них всегда сыр – самых разных сортов, вытянутый, круглый, овальный, сыр с плесенью и без, сыр с перцем, с лаврушкой, с тмином.

Названия всех этих сортов сыра мы узнали от Пьера, который подразделял их на категории: qava (сойдёт), bon (хороший), tresbon (очень хороший) и merveilleioc(превосходный).

Пьер был коренной парижской мышью. Мы познакомились с ним возле ресторана «Lestroismousquetaires» («Три мушкетёра»). Пьер передвигался по бульвару с величайшей самоуверенностью. Он часто повторял: «Не бежать, а шагать. Люди замечают то, что быстро движется. Но если идти спокойно, они не обратят на тебя внимания».

Так что Пьер неторопливо прогуливался среди людей от ресторана к ресторану, постоянно выискивая деликатесы – ведь крошки багетов, что сыпались на каждом углу, он считал лишь гарниром. Любимыми блюдами Пьера были паштет из гусиной печёнки с трюфелями, сыр камамбер из департамента Кот-д’Ор и оливки в красном вине. Кстати, множество таких оливок валялось на земле, так как американские туристы обычно выбрасывали их под столик, полагая, что они испорчены.

– LesAmericainsoutипе culturedeketchup, – говорил Пьер и принимался за оливку. Это означало: «У американцев кетчупная культура».

Во всём, что касалось вкуса, Пьер был очень строг.

– Хорошему вкусу можно научиться, – частенько говаривал он. – Иначе мы бы до сих пор были простыми полёвками. – Потом он обычно добавлял: – А опасность нужно любить.

[1] Внимание, мы в Париже, Восточный вокзал. (фр.)

12

Париж изобиловал не только лакомствами, но, к сожалению, и опасностями. Никогда в жизни я не видывал столько кошек, сколько их было в Париже, к тому же это были самые крупные, самые быстрые и самые неистовые особи, каких вообще можно себе представить. Только в Париже я по-настоящему понял смысл мышиной пословицы: «Кошка в доме – ужас и горе».

Здесь в каждом доме живут сразу по нескольку кошек, потому что французы их очень любят. Но кормят их не очень-то сытно, так что эти бестии только и думают, как бы поймать мышь.

Уже на второй неделе нашего пребывания в Париже со мной приключился просто ужас. Я сидел на тротуаре под столиком уличного кафе и наслаждался кусочком сыра бри, упавшим у кого-то во время еды. Вдруг я почувствовал резкое движение воздуха и, подняв голову, увидел краем глаза, что на меня несётся огромная чёрная кошка.

Я помчался со всех ног.

Уже чувствуя горячее дыхание на затылке, я увидел у стены несколько мусорных баков. В последнее мгновенье мне удалось проскользнуть в узенькую щель между двумя баками. Выбившись из сил, я упал. Чёрная бестия попыталась вытащить меня лапой. Я забился подальше. Какие же огромные у неё были когти! Невольно вспомнился старый добрый кот Карло. Но почему всё так трясётся? Мусорные баки дрожали. Эта коварная тварь прыгала на них и пыталась опрокинуть! К счастью, баки были доверху набиты мусором. Кошка вела себя, как бешеная. Теперь я думаю, что ею владела ненависть всех хищников к миролюбивым грызунам. Потом она, к моему удивлению, вдруг успокоилась и уселась перед баком.

«Ладно, – подумал я, – можешь там сидеть сколько угодно», – и устроился поудобнее.

Но почему эта скотина так хитро оскалилась?

И тут я услышал грохот. Лязг жестяных мусорных баков, выставляемых на тротуар. Затем я услышал рокот мусоровоза и характерные звуки, с которыми мусорщики поднимают баки, опорожняют их в кузов машины и закатывают обратно в дома. Чем ближе раздавался грохот мусорных баков, тем ехиднее становился кошачий оскал. Вот кошка встала. Вот она уже нетерпеливо переступает с лапы на лапу. Вот я слышу голоса мусорщиков и мотор мусоровоза. Вот забирают соседние баки. Кошка встала вплотную к тому баку, за которым спрятался я и который вот-вот должны были поднять.

Подошли двое мусорщиков и подняли мой бак. Тогда я в отчаянии запрыгнул на штанину одного из них и как белка побежал по спирали вверх по ноге. Кошка огромным прыжком бросилась за мной, вцепилась когтями в штаны мусорщика и попыталась тоже подняться по его ноге.

Мужчина бросил бак и дал кошке сильнейшего пинка.

– Эти зверюги совсем обнаглели! – крикнул он. – Уже на людей бросаются!

Кошка уковыляла прочь.

Я осторожно слез со штанов мусорщика и побежал домой – мы с Вильгельмом устроили себе гнёздышко под телефонной будкой. Там я сидел, и у меня тряслись все четыре лапы. Сердце бешено стучало, и я думал: «Какая же всё-таки прекрасная была пора, когда мы жили на дворе с бузи-ной, и с котом Карло, и с пуделем Изегримом, и с моей семьёй».

Когда вернулись Пьер и Вильгельм, они увидели меня совсем заплаканного.

– Что стряслось-то? – спросил Вильгельм.

Я рассказал им о моей встрече с огромной чёрной кошкой.

– Ну, что поделать, – сказал Пьер, – опасности надо любить. Зато погляди-ка, вот преимущество Парижа. – Он принёс большущий кусок камамбера и теперь подарил его мне.

– Спасибо. Но мне всё же лучше вернуться в Мюнхен. Пускай там теперь всё не так, как прежде. Всё равно лучше уж жить в холодной, но безопасной вентиляционной трубе, чем погибнуть здесь от лап таких огромных кошек.

Вильгельм тоже предпочёл вернуться в неприветливую к мышам Швейцарию, чем оставаться в кошколюбивом Париже.

13

И вот однажды вечером в пятницу мы распрощались с Пьером. Напоследок он устроил нам настоящий пир: паштет из утиной печёнки, торт из сыра бри и оливки в вине.

Мы просидели вместе до глубокой ночи, ели, пили и рассуждали, каким был бы мир без кошек.

Обняв Пьера на прощание, мы побежали в сторону Восточного вокзала. Оглянувшись, мы увидели в последний раз, как Пьер шагает по бульвару своей необычайно непринужденной походкой в сторону нашего ресторана «Три мушкетёра».

На Восточном вокзале мы побежали по путям в поисках поезда до Мюнхена. Нам уже хватало вокзального опыта, и мы знали, что даже мышам никогда не стоит бегать по рельсам. Нужно передвигаться вдоль рельса, держась вплотную к нему, так безопаснее всего, и не ошпаришься горячей водой, что иногда спускают из вагона-ресторана.

Так мы и бежали вдоль рельсов, как вдруг услышали мышиный писк. Мы осторожно взобрались на перрон. Писк доносился из желтого циркового фургона, стоявшего на вагоне-платформе. Из фургона как раз вышел мужчина с роскошными рыжими усами.

– Погоди-ка, – сказал я Вильгельму, – я спрошу у тех мышей в фургоне, куда идёт этот поезд.

В цирковом фургоне стояли ящики, и клетки, и большой стеклянный ящик, в котором суетилось множество белых мышей. А прямо у входа я увидел маленькую клетку с позолоченной решёткой. В ней сидела одна ухоженная белая мышь.

Я спросил её:

– Этот поезд идёт в Мюнхен?

– Да, – ответила она и ухмыльнулась.

Чего это она ухмыляется? В этот момент поезд тронулся.

– Скорей! – крикнул я Вильгельму. – Залезай!

Вильгельм забрался в фургон, а поезд уже набирал ход.

– А это что такое – спросил Вильгельм.

– Это знаменитый цирк «Саламбо», – сказала белая мышь в золотой клетке, покачиваясь на жёрдочке.

– А почему ты не сидишь вместе с остальными белыми мышами в стеклянном ящике?

– О господи, – закатила глаза белая мышь, – чтобы я сидел с этим сбродом? Нет уж. Я Джек, работаю со знаменитым волшебником Кландестином. А эти в ящике просто тянут тележку по манежу, тоже мне искусство.

И тут воздух затрясся от страшного рёва.

– Огроменный кот! – в ужасе закричал Вильгельм.

Джек рассмеялся:

– Нет, это Петц, бурый медведь. Обычно он спит и иногда подаёт голос во сне.

– Канада, – послышалось бурчание медведя, – Канада.

– Опять ему снятся его леса, – сказал Джек. – Петц родом из Канады. Теперь он катается по арене на самокате.

Поезд остановился, и фургон свезли с вагона-платформы.

– А до Мюнхена ещё далеко? – спросил я Джека.

– Думаю, да, – опять ухмыльнулся он.

Мы с Вильгельмом подошли к стеклянному ящику, в котором мыши как раз играли в прятки. Они пищали от удовольствия.

– Да они вовсю веселятся, – сказал я Вильгельму, – но жить в таком вот ящике я бы не хотел.

– То и мне не любо, – согласился Вильгельм.

14

Вдруг фургон начал раскачиваться. Бывает, что железнодорожные вагоны мотает из стороны в сторону, если машинист проезжает повороты слишком быстро, но медленное покачивание вверх-вниз – это что-то новенькое. Вильгельм забрался на один из ящиков и выглянул из маленького окошка.

– Водица, – растерянно сказал он, – крутом одна водица.

Я поднялся к нему и тоже посмотрел в окно. Действительно, насколько хватало глаз – только зеленая вода, море.

– И куда ж это мы путь держим? – испуганно спросил Вильгельм.

– В Англию! – крикнул Джек. – Мы на пароме в Англию. – И он покатился со смеху.

А мы с Вильгельмом заплакали. Как же мы вернёмся через море?!

– Вплавь, – хохотал Джек, утирая свои слёзы, – вплавь. Вы же, серые мышки, умеете плавать. Подумать только… – он снова залился смехом, – ну каков розыгрыш. Здорово получилось.

– Вот пижон, – огрызнулся Вильгельм. – Да ещё и злорадостный какой.

Белые мыши в стеклянном ящике бросили игру.

– Не слушайте Джека, – крикнули они, – не обращайте на него внимания. Идите к нам!

Мы подошли к их ящику.

– Я Тисси, – сказала одна белая мышка, – а вы откуда?

– Я домашняя мышь из Мюнхена, – ответил я. – Меня зовут Штефан, но все называют меня Бобромышем.

– А я, стало быть, швейцарская полевая, – представился Вильгельм.

– Знаете что, – сказала Тисси, – вам лучше остаться с нами, ведь рано или поздно наш цирк вернётся в Германию.

Забирайтесь на медвежью клетку и прыгайте к нам в ящик.

– А если медведь проснётся?

– Он не просыпается.

Мы с Вильгельмом вскарабкались по прутьям решётки. Ящик с мышами оказался под нами. Боже, как высоко.

– Давайте, прыгайте! – кричали белые мыши, и все выстроились вдоль стенок, чтобы нам хватило места для приземления.

Я прыгнул первым, потом Вильгельм. Стены ящика были из гладкого стекла и такие высокие, что выбраться из него было невозможно. Это была большая стеклянная тюрьма. Однако пол был выстлан тёплыми опилками, а там и сям стояли миски, полные корма.

– Ящик-то годящий, – признал Вильгельм, – да только каково в таком всю жисть прожить, в стеклянном? Все кому не лень на тебя буркалы таращат.

– Да уж, – согласился я, – не хотелось бы остаться здесь навсегда.

– Как вы вообще в стеклянном-то ящике живёте? – спросил белых мышей Вильгельм.

– Ах, – ответила Тисси, – мы здесь родились, и наши родители, и бабушки с дедушками. Нам тут очень хорошо живётся.

– А что вы делаете в цирке?

– Маэстро Саламбо сделал номер с мышами. Упряжка из двадцати белых мышей катает по манежу маленькую карету с сиамской кошкой. Посмотрите, она вон там в лукошке лежит. Её зовут Лена.

– Неужто не опасно? – удивился Вильгельм.

– Ну да, немножечко, – ответила Тисси. – Но перед каждым представлением Лену кормят до отвала, так что на арене она совсем сонная.

Потом белые мыши стали думать, как нам помочь.

– Спрячем-то мы вас легко, – сказала одна белая мышка, – вот в этом домике. – В ящике стоял маленький домик с дверцами и окошками. – Но не позднее чем через три дня маэстро Саламбо поднимет его. Весь ящик будут чистить.

– Мы могли бы все забраться на них и укрыть своими телами, – предложила другая белая мышь.

– Да, – подхватила Тисси, – это возможно, пока мы в дороге. Но перед представлением маэстро Саламбо уж точно вынет нас всех из ящика и увидит серых мышей.

Все замолчали и напряженно задумались.

– Канада, – прорычал во сне медведь, – Канада.

– У меня есть идея, – наконец оживилась Тисси. – Вам надо научиться делать что-нибудь необычное, и тогда маэстро Саламбо оставит вас в цирке. Лучше всего, если кто-то из вас выучится бегать по канату. Ведь до сих пор мне приходиться делать это одной.

Тисси забралась на небольшой столбик, к которому была привязана нитка, ведущая к другому столбику. Тисси рассказала, что ей приходится репетировать ежедневно по нескольку часов. Остальные мыши тренировались в маленьких деревянных беговых колёсах.

– Нам надо быть сильными, – объяснили белые мыши, – потому что Лена, сиамская кошка, довольно упитанная.

15

В следующие дни мы с Вильгельмом пытались ползать по канату. А для домашних и полевых мышей это не самое привычное дело. Так что поначалу мы висели, как сосиски, на верёвке, по которой Тисси двигалась легко и грациозно, и сверху, и снизу.

На третий день Вильгельм сдался и сказал, что лучше будет упражняться в кувырках – раньше он часто кувыркался на пашне.

Ну а я продолжил отчаянно тренироваться на канате.

Каждый раз, когда над ящиком появлялись огромные усы маэстро Саламбо, а его волосатая рука поднимала домик и меняла опилки, мы с Вильгельмом бросались в угол ящика и все белые мыши прикрывали нас собой. Так что маэстро Саламбо не видел ни волоска нашей серой шёрстки. Всё было безупречно белым. Джек каждый раз покатывался со смеху.

Однажды фургон остановился. Ящики выгрузили. Медведь еле проснулся и спросил спросонья:

– А где ж это мы?

– В Англии, – отозвался Джек, – в Бристоле.

– Какая противная погода, – сказал медведь и чихнул. – Всё время дождь. – Но сказал он это, ещё не продрав глаза, – ведь на улице светило солнце.

Цирковые рабочие установили шатёр. Он был очень маленький, почти как палатка, и порядком потёртый. На манеже уже работали артисты. Двое сыновей маэстро Саламбо жонглировали несколькими пустыми пивными бутылками. Маэстро Саламбо – на самом деле его фамилия была Грубер – размахивал хлыстом, заставляя медведя ездить на самокате по кругу. Отталкиваясь лапой, тот каждый раз рычал: «Канада, Канада».

Наверху, под куполом цирка, раскачивалась на трапеции госпожа Саламбо.

Поимо семейства Грубер, в труппе был только один артист-человек – маг Клан– дестин. Он как раз демонстрировал нескольким зевакам свою чёрную магию: вытаскивал у них из карманов бумажники и снимал с рук часы так, что они ничего не замечали.

А потом настал момент, которого мы так долго боялись. Маэстро Саламбо поставил на барьер манежа маленькую тележку, посадил в неё сиамскую кошку и начал по одной доставать из стеклянного ящика белых мышей и впрягать их в миниатюрную упряжку. Мы с Вильгельмом лежали в углу на полу и чувствовали, как с нас поднимают одну мышь за другой. Наконец маэстро Саламбо увидел нас.

– Ну и ну, – сказал он, – серые мыши. Как же это они здесь завелись?

Волосатой рукой он быстро и уверенно схватил Вильгельма.

Вильгельм испуганно пропищал:

– Я кувыркаться могу.

Но маэстро Саламбо его не понял. Он уже вытянул вторую руку, чтобы схватить меня, и тогда Тисси шепнула мне на ухо:

– Давай, покажи, что умеешь!

Я быстренько забрался на верёвку, пробежал по ней до середины, обвил верёвку хвостом и свалился вниз. Теперь я качался в воздухе на хвосте, как госпожа Саламбо на трапеции.

– Чёрт побери! – воскликнул маэстро Саламбо.

Он посмотрел на Вильгельма, которого ещё держал в кулаке, и очень осторожно посадил его обратно в ящик. Вильгельм тут же сделал кувырок.

– Чёрт побери! – повторил маэстро Саламбо и крикнул супруге на трапеции: – Посмотри-ка на этих серых мышей. Надо обязательно включить их в нашу программу!

Ах, как же мы обрадовались. Тисси обняла нас. И все белые мыши крикнули:

– Добро пожаловать в артисты!

16

Однажды субботним вечером состоялось наше первое выступление в цирке-шапито. Царила праздничная атмосфера. Сначала по манежу скакала на коне дочь маэстро Саламбо в белом платье, расшитом сверкающими блёстками.

Вторым номером клоун играл на трубе. Он упал на усыпанный опилками манеж, встал, дунул в трубу, и из неё полетели опилки.

– Чёртова труба! – крикнул он и снова упал.

Потом клоун встал и вытряхнул опилки из ушей. Зрители хохотали и хлопали.

Только за кулисами, когда клоун снял грим, я узнал маэстро Саламбо.

Тем временем его сыновья бегали по арене на ходулях, удерживая на ложке во рту по четыре сырых яйца.

Затем госпожа Саламбо выполняла упражнения на трапеции под куполом цирка и ездила на маленьком велосипеде по натянутой верёвке.

Пришёл черёд медведя, он катался на самокате и всё время рычал: «Канада, Канада».

Потом маэстро Саламбо вышел на арену и сказал:

–Ледис энд джентльмен, я имею плежер представить вам э верп феймос намбер. Намбер, опровергающий законы природы и открытия знаменитого мистера Ньютона. То, что вы сейчас увидите, невероятно, но всё-таки правда. Двадцать маусов повезут кэт.

Он поставил на барьер манежа тележку, вытащил из стеклянного ящика мышей в миниатюрной упряжке и припряг их к тележке. Затем он достал из корзинки сонную, объевшуюся сиамскую кошку и посадил её в тележку. На Лену была надета маленькая красная накидка, так что кошка выглядела как древний римлянин. Но напоследок маэстро Саламбо ещё и посадил Вильгельма – эта мысль осенила его перед самым представлением – на маленький облучок, прямо перед носом у кошки. Вильгельм должен был держать в лапах крошечные поводья.

– Ох, токмо бы кошка поела досыта, – сказал Вильгельм, прощаясь со мной.

Только представьте себе эту картину: двадцать белых мышей под управлением серой, а за ними, в красной тоге, сиамская кошка. Великолепная картина.

Маэстро Саламбо щелкнул своим медвежьим кнутом – и раз! – белые мышки рванули тележку с места. Они понеслись по барьеру манежа так, что кошка вцепилась когтями в свою повозку. Так они проехали три круга.

Зрители наградили их аплодисментами, и маэстро Саламбо унёс сиамскую кошку в корзинку. Белые мыши и Вильгельм снова оказались в стеклянном ящике и тут же набросились на корм.

Маэстро Саламбо снова вышел на середину арены и объявил:

В цирке наступила тишина.

Маэстро Саламбо вынул меня и Тисси из стеклянного ящика. Госпожа Саламбо сшила для Тисси тёмно-синее платьице, а мне – белое трико. Мы с Тисси забрались наверх по длинному и тонкому бамбуковому шесту. Сверху я посмотрел на зрительный зал. Люди сидели рядами очень тесно, и на нас смотрели сотни глаз.

Я ступил на тонкую нейлоновую леску, следом за мной – Тисси. Поскольку леска была прозрачная и очень тонкая, а прожекторы умело настроены, снизу казалось, будто мы с Тисси бежим по воздуху. На середине пути я обвил леску кончиком хвоста и упал вниз. Люди вскрикнули. Но в следующее мгновение я уже раскачивался в воздухе на хвосте, словно меня держала невидимая рука.

Самое сложное в этом номере было то, что обратно на леску я мог забраться, только сильно раскачавшись. Тисси протянула мне в помощь свой хвост, я ухватился за него и, подтянувшись, влез на леску. Мы пробежали по ней обратно. Зал гремел от восторга. Мы спустились вниз по бамбуковому шесту, и маэстро Саламбо осторожно посадил нас в стеклянный ящик.

После нас выступал волшебник Кландестин. Он был одет во всё чёрное, на голове цилиндр. Он подбросил в воздух четыре металлических кольца, а когда поймал их, они уже были сцеплены в цепочку, и нельзя было обнаружить место, где их можно было бы продеть одно в другое.

Затем Кландестин достал свой волшебный кувшин. Из этого кувшина он наливал зрителям любой напиток по их желанию: чай, красное вино, морковный сок, ликёр «Гольдвассер», кофе, джин. Отставив кувшин в сторону, он достал из цилиндра белого кролика.

Наконец он одолжил сумочку у одной из зрительниц и спросил женщину, любит ли она мышей.

– Нет, – ответила она, – конечно же нет.

– Но тогда почему у вас в сумочке белая мышь? – И Кландестин вытащил оттуда Джека за хвост.

Публика хлопала и кричала «браво!».

Вильгельм сказал:

– Вот уж и впрямь маэстры, Кландештин да Джек.

17

Вот так проходили дни и недели. Мы колесили по Англии от одного городка к другому. Наступила осень, потом зима, весна и снова лето. Холодного времени года мы почти не заметили – так тепло было в нашем стеклянном ящике. Еды тоже было вдоволь, и кошек опасаться не приходилось, кроме как на ежевечернем представлении на арене.

Вильгельм говорил: «Вечерами-то живу со страхом в загривке. А ну как Лена не налопается, или что не по ней покажется – цапнет и всё тут, карачун мне придёт».

Да и мне самому становилось тем страшнее, чем чаще я исполнял трюк на верёвке. Я боялся, что однажды промахнусь хвостом. Высота была смертельная.

Иногда мы с Вильгельмом сидели в ящике и смотрели через стекло. Тогда Тисси спрашивала:

– Почему вы такие грустные?

– Глянь-ка наружу, – говорил Вильгельм, – дерева какие справные, кусты кучерявые, трава-мурава, да черна землица.

А я говорил:

– Знаешь, Тисси, лучше всего щели и ходы в жилом доме. А как вкусно там пахнет, когда на кухне картошка жарится или сыр в чулане лежит.

Тисси говорила:

– Опять по дому тоскуете, – и старалась нас развеселить.

Белые мыши никак не могли понять нашей грусти, ведь они в жизни ничего не видели, кроме этого стеклянного ящика.

Однажды мы услышали, что цирк отправляется из Англии в Исландию на корабле. Исландия – это большой остров, не так уж далеко от Северного полюса, и там есть большие ледники. Все мы жутко испугались. Только медведь Петц обрадовался.

– Отлично! – сказал он. – Исландия-то по-английски как звучит: Айсленд! Страна льда. Снег и лёд. Прекрасно! Может, там и большие леса есть.

Теперь, разъезжая по манежу на самокате, он всегда бормотал: «Исландия, Исландия».

– Что нам-то делать? – спросил Вильгельм. – Цирк вроде как назад в Германию вообще не собирается, а только всё дальше уезжает. А как на этом ледяном острове окажемся, то уж точно никогда мне Швицарщины не видать.

– Нам надо выбраться из этого ящика, – сказал я, – прежде чем его погрузят на корабль.

Но как?

Все белые мыши ломали голову вместе с нами, как же нам выбраться из ящика. Тисси тоже думала, хоть и очень печалилась, что мы хотим от них уйти. Она частенько плакала. Да и мы тоже грустили. Странно получалось: нам и сбежать хотелось, и остаться тоже хотелось.

– Да ни в жисть нам отсюда не выбраться. Стенки вон какие гладкие да высокие. Просижу тут, пока не помру, – сокрушался Вильгельм.

Но вдруг мне кое-что пришло в голову.

У волшебника Кландестина была привычка перед выступлением класть свой плащ на наш стеклянный ящик. В плаще был потайной карман. Перед самым выходом на манеж Кландестин клал туда маленького белого кролика и высокомерного белого мыша Джека. На арене, якобы доставая кролика из цилиндра, а Джека – из дамской сумочки, он на самом деле молниеносно вытаскивал своих ассистентов из этого кармана. Но делал он это так искусно и быстро, что все думали, будто кролик и впрямь был в цилиндре, а Джек – в сумочке.

– Знаешь что, – сказал я Вильгельму, – сразу после наших номеров мы заберёмся в плащ волшебника Кландестина, а после представления, когда плащ повесят в гардероб, выскользнем оттуда. Побежим в порт и найдём корабль, который отвезёт нас в Германию.

18

В одну из пятниц апреля цирк давал последнее представление в городе Сандерленде. На следующее утро все клетки и ящики должны были погрузить на корабль и отправить в Исландию.

– Надеюсь, господин Кландестин и сегодня положит свой плащ на наш ящик, – сказал я.

Мы попрощались с белыми мышами и обнялись. Все плакали.

Потом пришло время номера Вильгельма. Вместе с двадцатью белыми мышами и сиамской кошкой он сделал три круга по барьеру арены. Затем мы с Тисси исполнили трюк на леске, и маэстро Саламбо снова посадил нас в стеклянный ящик.

Волшебник Кландестин пришёл и, как всегда, положил свой тяжелый плащ на наш ящик и посадил в карман белого кролика и Джека. Мы с Вильгельмом едва успели забраться за ними следом, а Кландестин уже надел плащ и поспешил на арену.

Но как только мы оказались в потайном кармане, Джек набросился на нас:

– А вы что тут делаете, бродяги серые? Вон! Вон! Вон отсюда! – и начал меня выталкивать.

Маленький белый кролик перепугался и смирно сидел в дальнем углу кармана. Пока я боролся с Джеком, в карман опустилась рука – и раз! – кролик исчез.

Затем мы услышали голос волшебника Кландестина:

– Милостивая государыня, вы любите мышей?

Женщина воскликнула:

– Ноу, ноу!

– Мой выход, – прокряхтел Джек, которого я как раз ухватил за шею.

И тут произошло непредвиденное.

Рука юркнула в карман и забрала Вильгельма.

Снова голос Кландестина:

– Но почему тогда у вас в сумочке белая мышь?

Раздался взрыв хохота. Зрители покатывались со смеху. Ведь знаменитый волшебник Кландестин держал за хвост не белую мышь, а серую полёвку.

Рука опустила Вильгельма обратно в карман.

– Караул! – крикнул Вильгельм, у которого шерсть буквально стояла дыбом. – Таперича всё пропало.

Публика всё ещё смеялась. Волшебник Кландестин скрылся за кулисами, снял плащ и вытащил из потайного кармана Вильгельма и меня.

– Ах вы маленькие паразиты! Я не позволю вам выставлять меня на посмешище! – крикнул он и бросил нас сиамской кошке Лене. – На. Разберись с ними!

Но Лена только рыгнула, потому что опять наелась до отвала, и сонно сказала: «Але оп».

Мы с Вильгельмом бросились наутёк, мимо маэстро Саламбо. А тот громко кричал: «Стойте!»

Мы пробежали мимо клетки медведя Петца. Он рычал «Исландия, как звучит! Прекрасно. Почти как Канада».

Мы выбежали на улицу, в ночь, и слышали издали, как маэстро Саламбо ругается с волшебником Кландестином. В последний раз обернувшись, мы увидели цепочку разноцветных фонарей над цирковым шатром.

– И что теперь? – спросил Вильгельм, отдышавшись.

И правда, что теперь делать?

Нам надо было попасть в порт и там постараться найти судно, которое вернёт нас с британского острова на материк. Так что мы побежали по ночным улицами в ту сторону, откуда слышались гудки кораблей.

19

В порту пахло рыбой, и мы пошли особенно осторожно: ведь где пахнет рыбой, там всегда много кошек. Мы шли вдоль причалов, у которых стояли корабли.

– Вообрази токмо, что будет, ежели мы заберёмся на корабль, который поплывёт в Америку или Африку, – сказал Вильгельм.

– И подумать страшно, – ответил я, – хотя я всегда мечтал познакомиться с пустынным тушканчиком.

– Лучше не надо, – сказал Вильгельм.

Трое суток мы сидели в щели какой-то стены и наблюдали за причаливающими и отчаливающими кораблями. Суда разгружали и загружали. Но мы никак не могли выбрать, на какой корабль нам забраться. Откуда нам было знать, куда они поплывут?

По ночам мы сидели в щели, прижавшись друг к другу. Как же всё-таки тепло было в цирковом стеклянном ящике. Теперь же у нас урчало в животах, потому что мы не смели выйти наружу. Мимо всё время бегали огромные кошки – эти паршивые, одичавшие зверюги таскали в зубах большущих рыбин.

Однажды вечером мы услышали голоса людей, проходивших мимо нашего укрытия. Один из них сказал:

– До чего тут мерзко.

А другой:

– И не говори. Хорошо, что через двое суток будем в Гамбурге.

Мы проследили, на какой корабль они поднялись, и проскользнули за ними. Через люк мы пробрались в трюм.

Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что весь трюм корабля доверху загружен зерном. Вот это обжираловка!

Только мы устроились поудобнее и сгрызли несколько зёрнышек, как вдруг перед нами появилась большая крыса.

– Вам что тут нужно? – проворчала она.

– Нам надо в Гамбург, а оттуда в Мюнхен, – ответил я.

– А ну слезайте, да поскорее. Это наш корабль, – прикрикнула крыса, – сухопутным крысам тут места нет.

– Сухопутным крысам? – возмутился Вильгельм. – Вообще-то мы – мыши!

И мы быстренько нырнули в кучу зерна и закопались поглубже. Так и сидели, тихо, как мышки. Какое-то время мы слышали, как корабельная крыса рылась в зерне и ругалась: «Чёрт бы их побрал!»