Текст книги "Инка"

Автор книги: Улья Нова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Инка неслась, рассыпая на бегу слезы. Неизвестно, что они означали, эти капли моря, текущие из ее глаз, то ли отчаяние, то ли тоску по Уаскаро, то ли усталость. Слезинки уже намочили ей подбородок и воротничок, еще немного, и глаза выскользнут, выплывут из глазниц. Услышанное обожгло Инку насквозь, оно шипело и безжалостно хозяйничало внутри, оно овладело Инкой, как ложный бог, который установил на ее выжженном острове свои каменные жернова. И вот Инкино прошлое истиралось в кукурузную муку.

Ноша такой муки – не из легких, тем более когда тащишь ее в тесноту своего вигвама-бедлама. Приближаясь к дому, Инка заметила невдалеке соседку Инквизицию, та рывками, скачками спешила домой, сжимая по сумке в каждой руке. «Эх, кецаль, только ее и не хватало», – Инка прибавила шагу, надеясь опередить, завладеть лифтом и ускользнуть. Однако соседка Инквизиция тоже прибавила шагу, к пущему гневу Инки, она проявляла необычайную прыть, перескакивая с авоськами наперевес через две-три ступени, и наконец решительно, с силой разжала закрывающиеся двери лифта, молчаливо и многозначительно протиснулась внутрь, заполнив весь лифт собой и своими крупными пузатыми авоськами.

Лифт превратился в западню, ускользнуть не было никакой возможности, а ехать в такой тесноте – напряженное и рискованное дело: того и гляди, Инквизиция начнет скандалить, отчитывать и попрекать. Случись подобное пару месяцев назад, Инка бы стояла пропащим истуканом, не зная, куда девать руки-ноги, истлевая от пристальных, цепких взглядов соседки. Теперь Инка не терялась, теряться вблизи Инквизиции было ни к чему, да и неинтересно. Вместо этого у Инки отыскались занятия в узкой камере разогнавшегося лифта. Она нюхала день этой женщины, наблюдала ее мир, гадала, удалось ли соседке намыть что-то в тайник волшебства или туда комом складывается всякое хозяйственное барахло: озлобление, мелкие распри с семейкой сверху, где всегда происходят потопы, портящие Инквизиции потолок. Еще Инка прикидывала, есть ли у этой женщины пальто удачи или хотя бы жалкий будничный пиджачок. Инка внимательно и спокойно изучала Инквизицию. Соседке стало не по себе, она искоса перехватывала Инкины взгляды, боевито сдирая их, как слизняков, отбрасывая на царапанные и жженые стены лифта, возводила глаза к потолку и ждала, когда достигнет нужного этажа, поскорей спрячется за картонными и фанерными стенами дома-крепости, выпустит авоськи из рук на пол, а потом и ругнет Инку как следует.

Инка предчувствовала, как мучительно, как пусто будет дома, лучше уж пусть лифт громыхает и трясется между этажами, лишь бы не оказаться в четырех стенах бедлама-вигвама, где бродить до скончания времен и миров туда-сюда со сгорбленной спиной, распутывая, как пучок гнилых ниток: что произошло с Уаскаро, где он, стоит ли верить всему, что стало известно, и что делать дальше? Раньше Инка обращала мало внимания на существование соседки Инквизиции, как и на прочих соседей, которых она знать не знала, не замечала и не здоровалась. Но теперь-то Инка волокла груз весьма сомнительной муки из своего прошлого, подпорченной непонятной муки, которую можно принять за соль с крупинками Инкиной слепоты, а можно – за тертое стекло с примесью сна и яви, а можно – за мел, где комки легенды о мистере латино хрустят вперемешку с Инкиным легковерием и подозрительностью. Непонятным был этот груз и мучительным, нужно было срочно отвлечься, бежать от этого мучения, поэтому Инка смело встретилась глазами с соседкой Инквизицией и сказала:

 – Простите, я забыла купить сахар. У вас не найдется пакетика взаймы?

Инквизиция не скрыла удивления, она тут же выложила все свои упреки, победоносно оглядывая Инку сверху донизу:

 – То ходишь мимо, не здороваисся, нос кверху и пошла, то ей сахар подавай. Магазин я тебе или что? Может, еще чего надо? Ладно, пошли, раз забыла купить, у меня на балконе есть пакетик. Мы люди ня гордыя. Но расплатисься сразу, а то я вас знаю.

В коридорчике у соседки Инквизиции темно и жара, как в летнюю засуху. Дверь в комнату приоткрыта, оттуда, из угла над комодом Инкины топтания на пороге наблюдает большая икона из фольги. Войдя в дом, соседка нарисовала в воздухе неровный крест и тихо доложила: «Вот, вернулась с покупками». Молча, оглядывая домашнюю утварь, все ли цело, вслушиваясь в тишь квартиры, Инквизиция кое-как сняла боты, аккуратно поставила их и босиком пошлепала в комнату. Инка тихонько заглянула туда и замерла на пороге прекрасно сохраненной комнатки-музея.

У стены напыщенно, с гордостью бедной провинциалки притаилась железная кровать, устланная кружевным белоснежным покрывалом. У окна, в углу затаилась тумбочка с телевизором, что бережно укрыт вязаной салфеткой. Пыль оседала на два ковра и почерневший комод. Все это стерегла из своего угла икона – хранитель домашнего очага, которую хорошо видно с лестничной клетки, если дверь отворить пошире. Никакая мелочь не выбивалась из стройного хора вещей, ни одной безделушке из товаров последнего времени не удалось просочиться сюда: ни пестрый календарь, ни пластмассовый столик, ни синтетический плед не заполз хитростью под видом подарка или необдуманной покупки. Ничто не нарушало покоя времени, его счастливого погребения в чистенькой гробнице-хранительнице с голубыми, чуть выцветшими обоями. Это была редкая гробница, где бедность создала все условия, чтобы прошлое, укутанное в кружева, счастливо дремало под медленный полет пылинок. И прошлое спокойно посапывало, вдыхая крахмал старых, застиранных штор, под жужжание древнего телевизора «Темп» со сломанной антенной. Комнатка-музей позволяла окунуться в быт, приметы которого, сваленные как попало на корабли, давно унеслись к землям забвения. Инка наслаждалась покоем усталой, замусоленной мебели, которая напряглась в ожидании неизбежного: у Инквизиции нет детей, когда-нибудь жилище перейдет во владение к чужому человеку. Очень вероятно, что новый властелин этих тридцати с хвостиком квадратных метров будет принадлежать к иному этносу и культуре, цель которой – побороть прошлое, забыть, приврать и прифантазировать. Внедрится новый властелин в гробницу, обдерет лентами старенькие обои – они уже сейчас кое-где пузырятся, потом накатает холодные воды эмульсионки на стены, вишневой или бежевой, смотря, какая будет моднее. Довольный, оботрет пот со лба, оглядит владения и начнет пичкать комнатку безделушками: подсвечниками, каменными пепельницами, низкими стеклянными столиками, стойками, фонтанчиками А прошлое, так бережно сохраняемое в квартирке-гробнице, как пугливая дичь, улетит без оглядки в старинные земли забвения. Там на дорожках идолы гипсовых горнистов и крепкие девушки-волейболистки из бронзы. Там были свои вожди и прорицатели, они старались накликать светлое будущее и выискивали его за каждым холмом, что преспокойно заслонял небо. Возможно, светлое будущее шло с ними параллельным курсом, так и не удосужившись пересечься. Со временем жрецы раскусили одну тайну светлого будущего – оно, как линия горизонта, всегда удаляется на почтительное расстояние от искателей и путешественников. От такого открытия не грех повесить головы, не грех и повеситься. О, старинные земли забвения! Там радиоактивные ученые соревнуются в любви к людям. Там избушки-уборные – бесплатно. Там громадные золотые самородки щедро приносят в дар многочисленным НИИ, а целые площади народу приносят в жертву просто так. Там цепи пищевые похожи на тюремные кандалы. Там божки в кепках или с бородами – по три на каждом перекрестье улиц. И ты там был, не отнекивайся. И тебя когда-то заметили там, но не волнуйся, они не скажут, они сами стесняются, что прибыли оттуда, они прикидываются, как будто ведут свое происхождение из далеких земель и древних времен.

Инку услаждал сон времени, но, выстукивая по полу тяжелые частые шажки, Инквизиция явилась с балкона, сжимая толстую пачку сахара под мышкой.

 – Бери, деньги не забудь отдать. Сахар-рафинад. Кило.

Пачка была из старых запасов, которые уже давно пора истребить в чай, позванивая ложечкой в колокольчик чашки. Инка понюхала жесткую обертку, бумага старинная, выцвела, пачка эта затерялась на балконе и спокойно пролежала там со времен ушедшей цивилизации. Инка медленно насытила комнату долгим вздохом. Надо было предвидеть, что быт Инквизиции стукнет по молчащим доселе барабанам души. Инка уже взялась за дверную ручку, но рискнула выйти из игры, смело предложив соседке:

 – А может быть, чаю? У меня тут с собой пирожные: корзиночки с желе и вафли.

Чайник огласил квартиру криком бойцового петуха, предлагая всем живым пробудиться. Кухню иконы не стерегли. Здесь царил свежий, сельский запах сена. Под потолком висели связки сухого укропа, зверобоя, плетеные венки из крупного чеснока. Соседка, горделиво подбоченившись, с удовольствием наблюдала, как Инка вдыхает аромат трав и кореньев:

 – Собраны вот этими руками, – красные, пухлые руки соседки кружатся перед Инкиным лицом, – в деревне, ты глянь, как пахнет.

Интерьер оттеняло пятно на потолке, своими желто-ржавыми очертаниями напоминавшее карту мира в миниатюре: вон и Атлантический океан, и Скандинавия-рысь, и самая темная, много раз увлажняемая потопами клякса Центральной Америки. Инквизиция обжигалась чаем и скорей поглощала корзиночку целиком, словно за дверью кухни нависал великан – пожиратель пирожных, готовый тут же все угощение отнять. Перетирая пирожные железными зубами, она мычала:

 – Потоп за потопом, бессовестные, а им все ничего не делается. Как нажрутся, снова потоп. Подкараулила я верхнего во дворе и советую: ты воду-то научись закрывать, а то и тресну в другой раз. А его вертлявой бабе говорю: ой, спущу, говорю, с крыши твово пса и тебя за ним следом, костей не соберете. А пес – это мужик ее, значит. Я раскрытые булавки им клала на порог. Ничего не помогает, заливают и все, каждую неделю потоп, как по расписанию.

 – Ничего не поделаешь, расположение звезд предсказывает гибель мира от воды. Но как снова начнут заливать, – разговорилась Инка, – вы зайдите к ним, прямо скажите, без иносказаний, что у вас море сверху, что капает с потолка, проводите сюда, пусть глянут на пятно. Оно, кстати, кухню не портит. Даже, наоборот, с ним уютнее. А может, соседи ваши сами не знают, что устраивают потопы, и понять не могут, почему вы на них сердитесь.

На совет соседка набрала чай в рот, потом сглотнула и проворчала:

 – Ладно, посмотрю, что дальше будет, а ты молода еще, думаешь, что люди вокруг, а они все чаще нелюди попадаются.

Потом они сидели молча, накрапывал дождь, слышались их легкие, сосредоточенные дуновения на чай и вкусные, обжигающиеся прихлебывания. Инка разглядывала сахарницу с давно потерянной крышечкой, такие раньше были у всех – одинаковые сахарницы, куклы и платья, телевизоры, утюги и диваны – что было в ходу, то и выменивали на трудовые рубли. Начало казаться, что они сидят глубоко под землей – Инка и соседка Инквизиция, чье время принесено в жертву Инкиным капризам. Сидят, пьют чай из луговых трав, а кухню укрывают пласты земли. Каждый пласт содержит свои мусорные кучи, останки своих миров и времен: черепки тарелок с оборванными на полуслове надписями, горбушки недоеденных хлебов, лоскутики тканей, шнурки, пояски, ржавые брошки, спутанные клочки волос. Все это вперемешку с торфом, песком, глиной и гуано плотно засыпало небольшую, компактную пирамиду, в глубине которой они хлебают чай, а из чашечек поднимается слабый пар. Где-то далеко шумят мегаполисы, бурлят ошалелые трассы, снуют течения Океана Людского. Где-то люди боятся, что из сумки вытащат кошелек, что из-за опоздания зарплату урежут, что автобус уже ушел. А здесь, на кухне, в глубине пирамиды – тишина и сухие букеты. Наконец Инквизиция изрекла:

 – Разве можно сейчас с людьми по прямому-то. Вот суслик мой, – она многозначно кивнула головой в сторону пустой комнаты, – опять скрылся в известном направлении, к одной в Люблино, у него «одних» этих как ворон в каждом перекрестке – по одной. Я всегда знаю, когда он у одной, сразу принимаю меры. Уходит мужик к одной, а там и домой не является. Это я знаю, ученая семейной мудростью, я волосы себе попричитаю-порву, а через недельку уймусь и даю объявление в газете «Работа для всех». Пишу, значить: «Если, скотина, не вернешься домой, твой баян и дрель сброшу с балкона, так и знай». И всегда срабатывает. Скотина моя служит в этой газете грузчиком. Как объявление дам, к вечеру приходит, сразу проверять, цел ли баян, на месте ли дрель, живем – тише воды, ниже травы, только знает почесывается через майку да на баяне растягивает тоску. А ты говоришь, впрямую общаться с людьми, без посредников. Зелень.

Налила Инквизиция еще по чашке, еще посидели, совсем стало спокойно, а в душе у Инки начал устанавливаться мир после бури: душевный разговор, мягкий, ласковый свет из окна и незатейливая магия тесного московского жилища без очага. Потом эхом пронеслось по предгорьям Инкиного сознания: «Уаскаро исчез. Сны все чуднее, и еще Аскар какой-то три года назад погиб под колесами». Сразу бросило в открытое море, холодные волны забрызгали лицо, и захлестали порывы ветра, а берега нового не видно, только шторм да тревога.

 – А я тоже сегодня одна дома не хочу быть, задыхаюсь, – проговорилась Инка.

 – Повздорила что ли со своим?

 – Не знаю, был один непонятный человек, а теперь пропал, как его не было, понимаете, – делилась Инка, тихо, нараспев произнося слова, входила, вплывала в признание и неожиданно для себя выдала – Он мой учитель. И вдруг пропал, не предупредил и ничего не сказал. Телефон не отвечает, электронная почта швыряет письма обратно, мобильник заблокирован.

 – Что за человек-то?

Тут Инквизиция отряхнула одурь задушевной беседы и молниеносно вошла в свои обязанности, напряглась, насторожилась и, опустив подбородок в ковш ладони, приблизила к Инке ухо с золотой сережкой – шесть крючков, и в них зажат красный камешек – капелька крови.

Мгновение колебалась Инквизиция, глазами пересчитывала затертые овощи и фрукты на клеенке. Потом глотнула воздуха, словно делала редкое для себя напряжение всех душевных сил, и шепнула:

 – Ладно, я уж тут собиралась к тебе зайти. В общем, вот что. Недели две, наверно, как. Искал тебя, с виду – стыдоба, а не мужик: смуглый, с косами до пят. Но приятный, расположительный. Мы сидели у подъезда, я и Зинаида, да ты ж никого знать не хочешь, три года ходишь нос кверху, не подступисся. Зинаида – это с третьего, уколы мне делает от давления. Сидим с Зинаидой у подъезда, и появляется этот, с косами, он в годах уже, но приятный, доброжелательный. Про тебя спрашивал, а в какой квартире, говорит, не знаю. Просил передать, говорит, все, что мог, рассказал, а остальное от тебя зависит. Говорил учено: чтоб ты не волновалась о нем, значит, мол, с ним все в порядке. Еще что-то говорил, не помню.

Инка сидела не на табурете – на морском еже. Долгожданная весть от Уаскаро была каплей и не напоила Инкино любопытство. Инка билась впустую, несколько раз аккуратно возвращала соседку к Уаскаро и просила повторить слово в слово, что он сказал. Повторив все в третий раз, соседка многозначительно посмотрела на часы и, сопровождая громким зевком, подвела черту:

 – Хорошо посидели, а теперь пора по домам, – это означало завершение дружественного чаепития. Отношения мгновенно перешли в обычные, подозрительно-оборонительные. Соседка вслед раскатисто огласила лестничную клетку угрозой, что эхом разнеслась от подвала до чердака:

 – Хоть иногда сквозь зубы «здравствуй» цеди.

Прижимая к груди пачку сахара, Инка несла домой весть – Уаскаро приходил, а соседка Инквизиция его видела, но это ничего не проясняло. Еще она тащила домой воз перемолотого между двумя жерновами прошлого, один из которых хрипел голосом женщины-ондатры, что Аскара три года назад сбила машина, а другим жерновом были все недавние события, включая знаменитую пляску «айлавмоска». Инкина мысль пугливой уткой уносилась в темноту сознания и ничего не различала. Шторм и дрожь внутренностей не утихали, полночь пахла старым мехом, глиной, ветерком, духами дождя, уснувшими цветами и сумраком. Полночь, как приоткрытая пасть – в ней намечались очертания будущего, его спелых, тугих зерен и влажно отблескивали контуры предстоящих встреч. Случайных и сокровенных. И не хотелось думать, что и все предстоящее попадет в жернова, перетрется в муку.

На следующий день Инка лежала на диване, свернувшись калачиком, запивая смятение кровью томатов, провожая взглядом плотные толстенные тучи, серые, стеганые, которые медленно ползли за окном, словно на краю земли кто-то взялся за уголок и тянул их на себя. После шторма Инке нездоровилось, она понятия не имела, позволит ли шестизубая судьба дотянуть этот год, сомкнуть цепочку его дней в бусы или зажарит как мелкого зверька в жертвенной печи. Инка так и провела день мумией на диване, сначала беспокоясь, потом уже безразлично, устало поглощала небо. Облака проплывали мимо окна чинно, каждое шипело на остальных, чтобы сограждане-тучи не торопили, не наседали, двигались медленнее, дали успокоить Инку. Облако в виде бело-розовой каравеллы причалило к дымной туче-берегу. Облако-волк убегал в предгорья, а вершина горы ослепляла искристо-белым ледником. Убегая, волк намочил кончик хвоста в голубизне ясного неба-озера и шепнул, что снег – это всего лишь холодные блестки, и солнце золотит каждую кисточкой. Облако-лиса нежилось посреди белой пустыни, а на горизонте паслись лама и детеныш. Было так-же много бесформенных облаков, они как пустые таблички или чеки: что напишешь, в то и превратятся. Было одно смеющееся облако, было облако-корзина с дырками и фруктами. А потом облака сгустились и поплыли молчаливо, задумчиво, как будто продрогли и устали.

К Инкиному горлу грубым ножом-камнетесом все плотнее прижимался день возвращения на работу.

Обвалившийся от древности потолок, а с ним и две хрупкие стены – и помещение бывшей прачечной изувечено не хуже, чем если бы попробовало выдержать осаду пушками. Но проломы наскоро залатали, осыпи штукатурки, песок, сор вымели, сквознячком через узенькие форточки как попало проветрили. Слишком хорошо уяснил и ежесекундно помнил Писсаридзе – после обвала потолка турфирма понесла большие убытки, половина команды «Атлантиса» разбежалась, как с тонущего корабля, куда попало, лишь бы спасти бюджет, шкуру и отпуск. Остальные страдальцы, молчаливые и бледные, возвращались в лоно конторы. И правильно делали – на экстренном собрании Писсаридзе обрисовал убытки и призвал на любые жертвы: если надо и кожу сдерем для процветания фирмы и возмещения затрат на ремонт.

Инка вернулась к рабочим обязанностям похудевшая, за отпуск она одичала и обрела прыткость ума. Теперь, загнанная в свой рабочий угол, она внимательными зоркими глазами перебирала, как камешки, лица коллег, словно чек под лупой осматривала в разных ракурсах лицо Писсаридзе, который, тихо покрикивая, бегал, суетился и ежеминутно призывал затянуть пояса – впереди настоящая битва с невзгодами. Она вдруг прояснила, что в усеченном черепе Писсаридзе заложена инструкция, кто такая Инка. И расписано в этой инструкции по пунктам, как к Инке следует относиться. Как на нее надавить, получить желаемое, как содрать с нее кожу, выжать из ее жизни лишний час, чтобы в полночь, скрюченная, с вспотевшими подмышками она выстукивала на компьютере диковатые ритмы нового яркого буклета о сладостном отдыхе в солнечных краях.

Как известно, телу требуется полгода, чтобы привыкнуть к воздуху высокогорий, а чтобы привыкнуть к предгрозовой атмосфере подвальчика турфирмы «Атлантис», Инке потребовалось бы несколько жизней.

Час рабочего времени после отпуска миновал, Инка со стороны представлялась самозабвенно выстукивающей танец радости на клавиатуре, а сама, прилежно составляя план на ближайшую неделю, напряглась, как струна, не позволяя изжоге и пасмурности души сказаться на выражении лица. Украдкой она разбрасывала по сторонам настороженные взгляды-дротики и обнаружила – коллеги-то, оказывается, тоже сидят внимательные и пугливые. Как хорьки, они вроде выстукивают: кто – танец радости, кто – погребальные песнопения, а на самом деле вынюхивают атмосферу конторы, выведывают, чем занят соплеменник по труду.

От такого открытия Инкино самообнаружение, несмотря на старания, столкнулось с давлением места, но заупрямилось – кто кого. В офисе жужжал телефон, бегала туда-сюда секретарша, из мелких турагентств приносила материалы на новую, дополнительную программу по лечебным грязям. Но это еще полбеды. Перед глазами маячили люди, они с порога начинали требовать отдыха и покоя, они колебались, не зная, где лучше прожечь деньги: в Париже или на горнолыжных курортах Черногории. Жадные и мумиеподобные, глухие, знающие, что хотят, жуя резину, они капризно гнули свое, тараторили настойчивые пожелания, строили глазки, показывали зубы, через всю комнату препирались и спорили со своими женщинами. Дети клиентов гудели, нетерпеливо ерзали на стульях, цокали языками да так резко подпрыгивали, выкрикивали, напевали, заглядывая Инке в лицо, что едва не делали ее заикой. Женщины клиентов и одинокие богатые дамы с лаковыми портмоне шелестели юбками, протирали губочками сапожки, расчесывали кудри, оставляя на Инкиных плечах свои волосы, вызывали в груди спазм щедрыми брызгами тяжелых духов, требовали кофе, курили, выпускали дым, куда вздумается, нервно смеялись, хамили, испепеляли взглядами. Вот что творилось, вот что кружило вокруг Инки, вихрь свивался в раковину и свистел отзвуками всех океанов. Становилось жутко. И вот самообнаружение напряглось из последних сил, замерло у края великой пропасти, слабело, теряло равновесие под грузом навалившихся обязанностей и уже летело вниз раненой птицей. Потом, забыв недавние победы, подрагивало отмороженной игуаной и наконец, забившись в старый, замерзший колодец, дремало обессиленным, малокровным кротом, лишенное воздуха и тепла, в окружении толщ почвы и глины с вкраплением пластов ушедших цивилизаций. Но Инка приняла поражение мудро: «Не беда, вечером найдусь». Еще показалось, что Писсаридзе слишком осмелел после отпуска, обрадованный притоком клиентов, он ласково потрепал Инку по щеке:

 – Пчелка похорошела после отпуска. Давай поработаем, а усталость сауна смоет, и я тебе уж как следует спинку потру.

Нежность Писсаридзе не ободрила Инку, напротив, заставила брезгливо уткнуться в монитор и выстукивать устрашающе воинственные ритмы.

Однако это оказались не слова на ветру: весь следующий день Писсаридзе по любому поводу возникал неподалеку от Инки и напоминал о скором совместном посещении сауны. К концу дня ни от кого не укрылось, когда, застыв за спиной Инки, Писсаридзе задумчиво теребил воротник ее рубашечки, заглядывал поглубже в вырез, при этом пытаясь нежно погладить толстым неуклюжим пальцем скат Инкиного плечика. Инка объясняла про новый вариант злополучного буклета, который уже пару месяцев не получается утвердить. От негодования уголок ее губ подпрыгивал и отплясывал до тех пор, пока она не вскакивала с места, чтобы унестись якобы за новыми бланками и укрыться в спасительную крепость уборной. Когда она в очередной раз забилась в укрытие, ощущая на коже шершавые, безобразные пальцы, к ней заглянуло Солнце в маленькую, наполовину закрашенную форточку. Солнце нашло Инку и ужаснулось ее жалкому усталому тельцу, что съехало на пол и бездыханно замерло в углу. Инка, в свою очередь, привязывала взгляд к Солнцу и хныкала: «Побудь со мной, не закрывайся занавеской туч, не уходи, не оставляй меня, здесь тьма и глушь. В моей душе лед мерзлых луж, зову, окрась, осеребри, согрей, спаси меня. Писсаридзе – фруктоядная летучая мышь – уносит мое дыхание, хочет унести мое тело в сауну и завоевать меня». Так Инка жаловалась довольно долго, потом что-то очнулось в ней, возможно, Солнце сжалилось и подсказало действовать, являть лучи, которые незаметно струятся, не давая никому вскидывать ресницы и смотреть нагло в упор. Через десять минут, а может быть, и через полчаса Инка вылезла из укрытия. В ее отсеке была тишина. Секретарша уныло выстукивала марш, а сама наблюдала за происходящим. Писсаридзе не ушел из комнаты, он поджидал в сторонке, бормоча в телефон. Стоило Инке появиться, он снова стал маячить возле нее, исподтишка знакомясь с ландшафтом Инкиных плеч, которыми он, несмотря на худобу, остался доволен, – настойчиво пощекотал Инкину шею и затылок, потом осмелел, отыскал глазами и ущипнул под рубашонкой мятый, вялый Инкин сосок. Ничто из точных, обдуманных действий Писсаридзе, ни одна из его вкрадчивых, отработанных ласк не укрылись от секретарши, она лишь незаметно ухмыльнулась и критично осмотрела состояние маникюра – не пора ли подпилить когти, а заодно обмозговать увиденное.

Инка обмерла, застыла, она была – мумия и в то же время она была – мумия в бешенстве. Когда, спасая свою жизнь, дрожишь запуганной ланью – пощады не жди. Когда же рвешь и мечешь, как преследуемый охотниками ягуар, пощады тоже не жди, но все как-то приятнее пропадать гордым, бесстрашным существом.

Уворачиваясь от неистощимых ласк Писсаридзе, Инка двигалась резко и нервно, она выхватила из ящика стопку бумаг, а среди них и лезвие, голое опасное лезвие, что, бесхозное, тосковало по далеким бабушкиным временам, когда было нужной вещью не только для бритья, но и для аккуратного устранения помарок-ошибок в бумагах. Теперь лезвие ликует, извлеченное на свет дневной. Теперь Инка плотно сжала губки, она не ликует, она шипит себе под нос: «Посмотрим, так ли ты смел, как кажешься, грузинский путешественник».

И вот Инка, холодея от прикосновений Писсаридзе, одним взмахом руки отчаянно и глубоко рассекает себе указательный палец. Мгновение – Инкина кровь, густой вишневый сок, повсюду. Две косые полоски крови угрожающе алеют на щеках Инки, кровавый зигзаг на лбу, прядки волос окрасились в жертвенный черно-красный, а клавиатура приняла вызывающий вид окрашенной кровью клавиатуры. На стол, на экран падают, как тропическая листва, капли Инкиной крови. И в ее горсти полнится тяжелая блестящая, пахнущая солью жидкость, что погружает зверей и племена в ступор.

Писсаридзе здорово напуган. Упустив Инкин фокус-покус с лезвием, он ничего не может понять и никак не ожидал такого последствия ласк. От вида свежей крови его мутит. Крупные капли пота росой увлажнили его лоб, и под мышками голубой рубашки расползаются пятна, такие, что любой рекламист дезодоранта пришел бы в экстаз, особенно учуяв аромат свежевыжатого пота, не заглушенного чудесами косметики.

Пот путешественников – это ведь дань свободе передвижений. Пот путешественников богат, как каравеллы, вечен, как тяга к сокровищам новых земель, страшен, как войны с коренным населением. Да не испачкает он наши старенькие амулеты и не заполнит богатством эфирных масел наши скромные вигвамы. А в остальном пусть их бороздят земные моря, лишь бы в родники не ссали.

В общем, Инка истекала кровью, а ее рабочий стол покрывался липкими тяжелыми каплями. Ее лицо побледнело и стало безжизненным, словно его натерли белой глиной. Удерживать ее в офисе не было никакой необходимости, точнее, следовало поскорей, пока не пожаловали клиенты или партнеры фирмы, кровоточащую Инку из офиса удалить. Так двигалась слабеющая мысль Писсаридзе, для которого, кстати, так и оставалось настоящим чудом причина нескончаемого кровопролития. Инку церемонно обласкали, все крутились около ее стола, тыкали ей в лицо полупустые пузырьки духов, пихали ей в нос флакончики с нашатырем, подносили ко рту материализовавшиеся откуда-то фляжки. Чьи-то услужливые руки вытирали стол, компьютер, поскорее отмывали любые намеки на густую соленую жидкость, неприличную, которая совсем ни к чему в офисе и в любом другом месте. За коллективным тактом добродушно наблюдал Писсаридзе с порога кабинета и тихо шептал: «Пусть идет по домам. Проводитэ ее по домам».

Инку под локти извлекли из-за стола, облачили в пальто, накрутили шарф, вложили в руку ремешок сумочки, довели до выхода и мягким пинком дверью в спину выпроводили на одуряюще свежий шум улицы. Писсаридзе, оценив восстановленный порядок, закрылся в кабинете, где устало рухнул на кожаный диван. Эхо его мрачного, недовольного падения разнеслось по офису. Напряженная тишина сопровождала коллектив до вечера, высасывая силенки из пустых, сжатых желудков и доводя до изнеможения избитые клавишами пальцы.

Очутившись за тяжелой дверью конторы, Инка слышала, как кровожадно лязгнул за спиной шестизубый замок.

Можно было бы разразиться какой-нибудь резковатой бранью-заклинанием. Но Инка предпочла не высказываться. Она, шатаясь, брела по тротуару вдоль проспекта и была так слаба, что не задумывалась, куда ей идти и зачем. Поэтому неудивительно, что вскоре она сбилась с пути среди беспорядочного, бестолкового залегания домов.

Если бы кто-нибудь захотел отыскать Инку в мегаполисе, он сделал бы это без труда: капельки крови из ее рассеченного до кости пальца задумчиво плюхались на асфальт, на газоны, на перекрестья улиц, на выброшенные рекламки, на газеты, на распечатки тарифов – везде, где она, слабея, проходила. Инке казалось, что ее тело из серого целлофана, а еще, что близится окончательный выход из игры. Не хотелось высказывать опасение – больше в турфирму ее не пустят. Завтра она отдохнет, а послезавтра отправится в «Атлантис» собирать пожитки: флэшку, тюбик с кремом, амулет, часики, глиняную кружку. Ведь не выбросят же все это, не станут же копаться в ее столе. Или уже потрошат Инкины ящики и вытряхивают в мусорные пакеты? Брела Инка, отмечая свой путь на карте города густыми красными каплями. Она брела с растрепанными волосами, забывшими тепло фена и нежность рук парикмахера, бледная, словно, отвесив поклон, нечаянно угодила лицом в муку, усталая, будто все бессонницы мира подстерегли ее, худая разочаровывающей худобой мало евшей женщины. Украшая асфальт алыми цветочками, она впервые, по-птичьи пугливо, вглядывалась в оплывшие лица продавщиц из киосков. Что хранится в тайниках волшебства у бесцветных девушек из ларьков с шуршащими аналогами еды, какие сокровища берегут в душе сонные продавщицы газет? Вот бы угадать их тайные рецепты выживания: где они завязывают узелки, чей свитер носят задом наперед, что у них на цепочках, что зажато в кулачках, что они шепчут, какие татуировки на груди и лопатках, за что цепляется их жидкое бессознание, чем теплится воображение, что светлого в будущем заставляет их ползти вперед?