355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Уильям Гибсон » Нейромант (сборник) » Текст книги (страница 23)
Нейромант (сборник)
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:04

Текст книги "Нейромант (сборник)"


Автор книги: Уильям Гибсон


Жанр:

   

Киберпанк


сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Ничего связного… что-то вроде Schöne Maschine… «Хорошая машина»… «умная машина»… Хилари кажется, что Гофманшталь говорит довольно спокойно, но в остальном – чистая клиника.

– Ничего мне не рассказывай, ладно? Никаких надежд. Давай без предвзятости.

Я открыл люк и вдохнул воздух Рая: он был прохладным и освежающим, как белое вино.

– Где Чармиан?

Он вздохнул – мягкий порыв статики.

– Чармиан следовало быть на Пятой поляне, присматривать за вернувшимся три дня назад чилийцем. Но ее там нет, она каким-то образом прослышала, что ты поднимаешься. Так что будет ждать тебя у пруда с карпами. Упрямая дрянь, – добавил он.

* * *

Чармиан бросала камешки в пруд с китайскими большеголовыми карпами. За одно ухо заткнута гроздь белых цветов, за другое – сигарета «Мальборо». Босые ноги у нее были грязными, штанины комбинезона она подтянула до колен. Черные волосы стянуты в конский хвост.

Впервые мы встретились на вечеринке в сварочной мастерской. Пьяные голоса гулко отдавались в сфере из легированной стали, в нулевой гравитации самодельная водка текла рекой. Кто-то, у кого был бурдюк с водой на опохмелку, выдавив пару пригоршней, умело слепил неряшливый шар поверхностного натяжения. Старая шутка: «Передайте воды». Но я в невесомости неловок. Когда шар полетел в мою сторону, я проткнул его рукой. Пришлось вытряхивать из волос тысячу мелких серебристых пузырьков, отмахиваться от них, кружась волчком, а женщина рядом со мной смеялась, медленно описывая сальто. Высокая худощавая девушка с темными волосами. На ней были мешковатые штаны на завязках, какие туристы привозят с «Циолковского», и выцветшая футболка «НАСА» на три размера больше, чем нужно. Минуту спустя она уже рассказывала мне о лихих дельтапланеристских забавах в компании с десятью «циолниками» и о том, как они гордились слабенькой анашой, которую вырастили в одном из зерновых баков. О том, что Чармиан тоже суррогат, я не догадывался до тех пор, пока к костефону не подключился Хиро с сообщением, что вечеринка окончена. Через неделю Чармиан перебралась ко мне.

– Минутку, о’кей? – Хиро заскрипел зубами (ужасающий звук). – Одну. Уно.[50]50
  Uno (исп., ит.) – один.


[Закрыть]

С этими словами он исчез, просто отключился, может быть, даже вырубил прием.

– Как дела на Пятой поляне? – Пристроившись возле Чармиан, я подыскал себе несколько камешков.

– Неважно. Мне нужно было от него избавиться ненадолго, и я накачала его снотворным. Мой переводчик сказал, что ты поднимаешься сюда.

У нее была та развидность техасского акцента, при которой «сад» звучит как «зад».

– Мне казалось, ты знаешь испанский. Твой ведь чилиец? – Я запустил камешком в пруд, он запрыгал по воде.

– Я говорю на мексиканском диалекте. Всезнайки из отдела культуры сказали, что ему бы не понравился мой акцент. И к лучшему. Я не поспеваю за ним, когда он слишком уж тараторит. – Один из ее камешков побежал за моим; когда он утонул, по воде пошли круги. – А тараторит он все время, – мрачно добавила она.

Большеголовый карп подплыл взглянуть, нельзя ли поживиться ее камнем.

– Он не выкарабкается. – Она не смотрела на меня, тон ее был совершенно нейтральным. – Малыш Хорхе определенно не выкарабкается.

Я выбрал из камешков самый вроде бы плоский и попытался запустить блинчики, но он утонул. Чем меньше я знаю о чилийце Хорхе, тем лучше. Я знал, что он вернулся живым – один из десяти процентов. Стандартная формулировка «DOA», «мертв по прибытии», применима к двадцати процентам случаев. Самоубийства. Семьдесят процентов «пушечного мяса» – автоматические кандидаты в Палаты: младенцы в пеленках, бормочущие что-то под нос, в полной отключке. Чармиан и я – суррогаты для остающихся десяти процентов.

Сомнительно, чтобы Рай появился, если бы первые автостопщики привозили назад лишь ракушки. Рай построили после того, как вернулся корабль с французским космонавтом на борту. Мертвец сжимал в руке двенадцатисантиметровое колечко из магнитно-кодированной стали – черная пародия на счастливого малыша, выигравшего бесплатный круг на карусели. Мы, наверное, никогда не узнаем, где и как к нему попало это кольцо, но оно оказалось «розеттским камнем» для онкологии. С той минуты для человеческой расы настало время карго-культа. Ведь там, в космосе, мы можем насобирать такого, на что сами бы не наткнулись и за тысячу лет исследований. Чармиан говорит, мы похожи на тех бедолаг с далекого острова, которые все свои силы бросили на строительство посадочных полос, чтобы заставить вернуться больших серебряных птиц. А еще Чармиан говорит, что контакта с «высшей» цивилизацией не пожелаешь и заклятому врагу.

– Тоби, ты когда-нибудь задумывался, как им пришла в голову мысль о такой вот подставе? – Она прищурилась на зарю, занимавшуюся на востоке нашей зеленой, лишенной горизонта цилиндрической страны. – В тот день собрались, наверное, все шишки, элита психиатрии. Расселись вдоль длинного стола из пентагоновских закромов, шпон в точности под палисандр. Перед каждым мозгоправом – чистый блокнот и новенький карандаш, специально по такому поводу заточенный. Кого там только не было: фрейдисты, юнгианцы, адлерианцы, крысоловы-скиннеровцы… И каждый из этих ублюдков в глубине души знал, что пришло время разыграть свою лучшую карту, причем для всей профессии, а не для той или иной группы. Вот она – западная психиатрия во плоти. И ничегошеньки не произошло! Трасса по-прежнему выбрасывает трупы, вернувшиеся бредят или распевают детские песенки. Те, кто не совсем спятил, держатся максимум три дня, не говорят, черт побери, ничего, потом стреляются или впадают в кататонию. – Она сняла с пояса маленький фонарик, раскрыла пластмассовый корпус и извлекла оттуда параболический рефлектор. – Кремль заходится от крика. ЦРУ стоит на ушах. И хуже всего то, что транснациональным корпорациям, которые хотят за свои денежки музыку, надоедает ждать. «Мертвые космонавты? Никаких данных? Так не пойдет, ребята». Они начинают нервничать, все эти суперпсихоаналитики, пока какой-нибудь придурок, какой-нибудь ухмыляющийся полоумный, например, из Беркли, не заявляет вдруг… – Растягивая слова, она спародировала добродушный самоуверенный говорок: – «Эй, послушайте, почему бы нам просто не отправить этих людей в действительно приятное местечко, где много хорошего кайфа и есть кто-то, с кем они могли бы покалякать, а?»

Рассмеявшись, она покачала головой. Затем повертела в руках рефлектор, пытаясь поймать солнечный луч. Спичек нам с собой не дают, поскольку горение нарушает баланс кислорода и углекислого газа. Когда она поднесла сигарету к добела раскаленной фокусной точке, потянулась струйка сизого дыма.

– О’кей, – послышался голос Хиро. – Твоя минута прошла.

Я глянул на часы. Скорее три, чем одна.

– Удачи тебе, дружок, – мягко сказала Чармиан, делая вид, что поглощена сигаретой. – Бог в помощь.

* * *

Обещание боли. Она всегда поджидает здесь. Ты знаешь, что случится, но не знаешь, когда или в точности как. Пытаешься удержать вернувшихся, вытянуть их из тьмы. Но если заслониться от боли, то не сможешь работать. Хиро все время цитирует какие-то вирши: «Научи нас вниманью и безразличью».[51]51
  Элиот Т. С. Пепельная среда. Пер. А. Сергеева.


[Закрыть]

Мы похожи на комнатных мух, настолько умных, что сумели забраться в международный аэропорт. Некоторым действительно удается случайно проникнуть на рейс до Лондона или Рио, может быть, даже выжить во время перелета и вернуться назад. «Эге, – говорят тогда остальные мухи, – ну что там, по ту сторону двери? Что такого знают они, что неизвестно нам?» На обочине Трассы любой человеческий язык теряет свою тайну, за исключением, быть может, языка шамана, или каббалиста, или мистика, вознамерившегося составить иерархию демонов, ангелов и святых.

Но Трасса живет по своим собственным правилам, и некоторые из них мы уже заучили. Это дает нам хоть какую-то зацепку.

* * *

Правило первое. В путь отправляются только в одиночку; никаких экипажей, никаких пар.

Правило второе. Никакого искусственного интеллекта; что бы ни двигалось по Трассе, оно не притормозит ради умной машины – во всяком случае таких, какие делаем мы.

Правило третье. Регистрирующее оборудование – ненужный балласт; приборы никогда ничего не регистрируют.

* * *

Десятки новых физических школ возникли в русле учения Святой Ольги, не говоря уж о сотнях еще более причудливых и элегантных ересей, – и все они стремились протолкнуться внутрь колеи. И все пали – одна за другой. В полной шорохов и шепотов тишине Райских ночей нетрудно представить себе, что слышишь, как рушатся парадигмы, позвякивают, рассыпаясь в алмазную пыль, обломки теорий, когда дело всей жизни какого-нибудь крупного института низводится до незначительной запятой в истории науки, причем буквально за несколько секунд, пока искалеченный путник бормочет во тьме какие-то обрывки.

Мухи в аэропорту, путешествующие автостопом. Мухам советуют не задавать лишних вопросов. Мухам советуют не пытаться разглядеть Общую Картину. Упорные попытки в этом направлении без вариантов приводят к медленному, неумолимому огню паранойи: разум проецирует на стены ночи гигантские темные чертежи, схемы, которые, обретя плоть, превращаются в безумие – и в религию. Мудрые мухи цепляются за теорию «черного ящика». «Черный ящик» – разрешенная метафора, Трасса же остается величиной «икс» во всех разумных уравнениях. Считается, что нам не следует задумываться о том, что есть Трасса и кто ее сюда протянул. Вместо этого мы сосредотачиваем свое внимание на том, что мы помещаем в ящик и что вытаскиваем из него. Есть то, что мы посылаем по Трассе (женщина по имени Ольга, ее корабль и многие-многие другие, последовавшие за ней), и то, что возвращается (сошедшая с ума женщина, морская раковина, артефакты, фрагменты чужих технологий). Приверженцы теории «черного ящика» заверяют, что главнейшая наша задача – оптимизировать этот обмен. Мы здесь обязаны заботиться лишь о том, чтобы род человеческий на вложенные деньги получил свой дивиденд. Но все более очевидными становятся некоторые вещи. Например, мы не единственные мухи, отыскавшие дорогу в аэропорт. Слишком много артефактов собрано, и не меньше полудюжины из них происходят из резко отличающихся друг от друга культур – тоже «стопщиков», как называет их Чармиан. Мы как крысы в трюме сухогруза, обменивающиеся милыми безделушками с крысами из других портов. Мечтая о ярких огнях, о большом городе.

Будь проще, ограничься Входом-Выходом. Лени Гофманшталь: Выход.

* * *

Мы срежиссировали возвращение Лени Гофманшталь так, чтобы оно пришлось на Третью поляну, известную также как Элизиум. Сидя на корточках в рощице искусно воспроизведенных молодых кленов, я изучал ее корабль. Изначально он выглядел как бескрылая стрекоза, стройное десятиметровое брюшко прятало в себе ядерный двигатель. Теперь, когда двигатель удалили, корабль напоминал белую матовую куколку с выпуклым глазом, напичканным традиционно бесполезными сенсорами и зондами. Корабль лежал на пологом склоне поляны, на искусственном бугре, специально сконструированном так, чтобы удобно разместить суда самых разных габаритов. Новые корабли – поменьше, они похожи скорее на обтекаемые гоночные болиды. Их минималистские коконы даже не пытаются изображать из себя разведывательные суда. Модули для пушечного мяса.

– Не нравится мне это, – раздался голос Хиро. – Корабль этот мне не нравится. Что-то в нем не так…

Он сказал это как бы про себя, будто размышляя вслух. Но точно так же и то же самое мог сказать себе и я сам, а это означало, что гештальт «суррогат-куратор» уже почти заработал. Войдя в роль, я перестаю быть посредником при голодном ухе Рая, неким специальным зондом, связанным по радио с еще более специальным психиатром. Когда возникает гештальт, мы с Хиро сливаемся в нечто, в существовании чего никогда не сможем друг другу признаться – во всяком случае, ни до, ни после самой работы. Наши взаимоотношения любого классического фрейдиста довели бы до ночных кошмаров. Но я знал, что Хиро прав: на сей раз было что-то ужасающе не так.

Поляна была почти круглой. А как же еще: на самом деле она представляла собой круглую вставку в полу Рая пятнадцати метров в диаметре, подъемник, замаскированный под альпийскую мини-лужайку. Отпилив двигатель, корабль Лени втянули во внешний цилиндр, затем поляну опустили на шлюзовую палубу и вместе с кораблем подняли в Рай. Корабль лежал как на тарелочке, поросшей травой и полевыми цветами. Каналы его сенсоров заглушили, иллюминаторы и люк опечатали: для новоприбывших Рай должен явиться сюрпризом.

Я осознал, что размышляю, успела ли уже Чармиан вернуться к Хорхе. Быть может, она готовит ему еду, одну из тех рыбин, которых мы называем «улов», когда их выпускают нам в руки из клеток на дне озер. Едва не чуя запах жарящейся рыбы, я закрыл глаза и представил себе, как Чармиан бредет по мелководью и прозрачные капли бусинами покрывают ее бедра. Длинноногая девушка у пруда с рыбами в Раю.

– Давай, Тоби! Внутрь!

В черепе еще гулким эхом отдавался приказ, а тренинг и гештальт-рефлекс уже погнали меня через поляну.

– Черт побери, черт побери, черт побери… – Традиционная мантра Хиро.

И тут я понял, что все пошло совсем наперекосяк. Голос переводчицы Хилари доносился визгливыми полутонами, ледяной бибисишный прононс дал трещину, она все тараторила что-то на высшей скорости об анатомических диаграммах. Чтобы отдраить люк, Хиро, должно быть, воспользовался дистанционным управлением, но не стал ждать, пока резьба раскрутится сама. Он просто взорвал все шесть пиропатронов, разом вынес шлюз. Меня едва не задело осколками, от которых я инстинктивно увернулся. Затем вскарабкался по гладкому боку корабля, ухватившись за ячеистые распорки у самого входного отверстия: вместе с механизмом шлюза снесло и стальной трап.

И вдруг замер, скорчившись и зажимая нос от вони пластита, потому что именно тогда меня накрыл Страх. Впервые накрыл по-настоящему.

Я сталкивался с ним и раньше, с этим Страхом, но тогда это был лишь край, маленький кусочек. Теперь же Страх был бездонным, он нес в себе пустоту вечной ночи, холодную и неумолимую. В нем – последние слова, даль космоса, каждое долгое «прощай» в истории нашей расы. Он заставил меня съежиться и заскулить. Я трясся, пресмыкался, рыдал. Нам читают лекции, предостерегают, пытаются списать это чувство на временную агорафобию, свойственную нашей работе. Но мы знаем, что это; суррогаты знают, а кураторам этого не дано. Ни одно объяснение не способно ухватить сути.

Это – Страх. Это – длинный палец Великой Ночи, тьмы, которая скармливает бормочущих безумцев мягкой белой утробе Палат. Ольга познала его первой, Святая Ольга. Она пыталась уберечь нас от него, крушила радиооборудование корабля, молясь, чтобы Земля потеряла ее, дала ей умереть.

Хиро неистовствовал, но потом, видимо, понял, что со мной происходит, и принял единственно верное решение.

Он ударил меня, перещелкнув тумблер боли. Жестоко. Раз, еще раз – как стрекалом для скота. Он заставил меня войти внутрь. Пинками прогнал сквозь Страх.

Там, за стеной Страха, была комната. Тишина, молчание и незнакомый запах. Запах женщины.

Захламленный модуль выглядел изношенным, почти домашним, усталый пластик антиперегрузочного кресла был заклеен отстающими полосками серебристой изоленты. Но в центре всего зияло отсутствие. Обитательницы здесь не было. Затем я увидел безумную мешанину росчерков шариковой ручкой: похожие на крабов символы, тысячи крохотных корявых продолговатых фигур смыкались, накладывались одна на другую. Размазанные пальцами, жалкие, они покрывали почти всю переднюю переборку.

– Найди ее, Тоби, – молил Хиро, шептал сквозь вихрь статики, – сейчас же, пожалуйста, Тоби, найди ее, найди ее, найди…

Я нашел ее в хирургическом отсеке – узкой нише сбоку от центрального прохода. Над ней – Schöne Maschine, сверкающий хирургический манипулятор, вскинул длинные острые руки-клешни. Хромированные конечности ракопаука увенчаны гемостатами, пинцетом, лазерным скальпелем. Хилари билась в истерике, малоразборчивая на каком-то далеком канале, захлебывалась рыданиями: что-то об анатомии человеческой руки, сухожилиях, артериях, основах таксономии.

Крови совсем не было. Манипулятор – чистоплотная машина, способная делать свое дело в условиях невесомости, аккуратно отсасывая жидкость. Лени умерла за минуту до того, как Хиро вынес шлюз. Ее правая рука, разобранная на рабочей поверхности, словно подражала средневековой гравюре. И рука эта была очищена до кости; наколотые на белый пластик препараторскими иглами из нержавеющей стали мышцы и ткани разложены тщательно и симметрично. Она истекла кровью. Любой хирургический манипулятор тщательно запрограммирован против самоубийства, но он может использоваться как робот-препаратор, готовящий биологические материалы для хранения.

Она нашла способ его одурачить. Если на это есть время, с машинами такое, как правило, удается. А у нее было восемь лет.

Лени лежала на складной каркасной раме, будто скелет какого-то ископаемого в зубоврачебном кресле. Нити вышивки на спине ее комбинезона – орнамент с торговой маркой западногерманского концерна электроники – давно потускнели.

Я попытался объяснить ей. Я говорил:

– Пожалуйста, ты ведь уже мертвая. Прости нас, мы с Хиро… мы пришли, чтобы попытаться помочь. Понимаешь? Видишь ли, Хиро тебя знает. Он сейчас прямо у меня в голове. Он читал твое досье, твой сексуальный профиль, видел твои любимые цвета. Он наизусть знает твои детские страхи, знает, как звали твою первую любовь, имя учителя, который тебе так нравился. А у меня – подобранные ради тебя феромоны, и сам я – ходячий арсенал наркотиков, всего того, что обязательно тебе понравится. И мы умеем лгать, Хиро и я, мы ведь просто асы лжи. Пожалуйста. Ты должна понять. Мы с Хиро совершенно незнакомые тебе люди, но для тебя мы разыграем незнакомца, который само совершенство… правда, Лени.

Она была худенькой светловолосой женщиной. Прямые волосы припорошены ранней сединой. Мягко коснувшись этих волос, я вышел на поляну. На моих глазах заколыхалась высокая трава, закачались полевые цветы и началось нисхождение. Корабль все время оставался в центре пейзажного круга подъемника. Поляна скользнула прочь из Рая, и солнечный свет потерялся в сиянии огромных неоновых дуг, отбрасывающих резкие тени на просторную палубу воздушного шлюза. Забегали фигуры в красных комбинезонах. Красный паровозик описал полукруг на толстых резиновых колесах, уступая нам дорогу.

Невский, серфингист из КГБ, ожидал у подножия трапа, который подкатили к краю поляны. Я его даже не видел, пока не спустился.

– Мне теперь нужно забрать наркотики, мистер Хальперт.

Я стоял покачиваясь, смаргивая наворачивающиеся на глаза слезы. Он протянул руку, чтобы меня поддержать. Я подумал: а знает ли он, что он вообще делает здесь, на нижней палубе, – желтый костюм на красной территории? Вероятно, ему все равно; казалось, ему ни до чего, в сущности, нет дела. Свой планшет он держал наготове.

– Я должен их забрать, мистер Хальперт.

Стащив с себя комбинезон, я протянул ему мятый ком. Он сложил его в пластиковый пакет на молнии, убрал пакет в кейс, прикованный наручниками к его левому запястью, и ввел комбинацию шифра.

– Не принимай их все разом, малыш, – сказал я.

И потерял сознание.

* * *

Сегодня ночью Чармиан принесла в мою келью особую тьму, расфасованную по дозам в плотную фольгу. Эта тьма ничем не походила на тьму Великой Ночи, на ту хищную черноту, что караулит автостопщиков и утаскивает их в Палаты, на ту тьму, что взращивает Страх. Эта темнота напоминала тени, движущиеся на заднем сиденье родительской машины дождливой ночью, когда тебе пять лет… тебе тепло… ты в безопасности. Чармиан гораздо хитрее меня, когда надо обмануть бюрократов типа Невского.

Я не стал ее спрашивать, почему она вернулась из Рая или что сталось с Хорхе. И она ничего не спросила о Лени.

Хиро исчез, отключился от эфира. Я видел его сегодня днем на совещании; как всегда, нашим взглядам никак не удавалось встретиться. Не страшно. Я знал, что он вернется. Да что переживать, работа как работа. Очередной трудный день в Раю, но там никогда не бывает просто. Тяжело, когда впервые испытываешь Страх, но я всегда знал, что он поджидает меня там. На совещании говорили о формулах Лени и о ее зарисовках шариковой ручкой. Насколько я понял, это были молекулярные цепи, способные смещаться по команде. Молекулы, функционирующие как переключатели, логические элементы, и даже как нечто вроде проводов – и все это слоями встроено в одну-единственную очень большую макромолекулу, крохотный компьютер. По-видимому, мы никогда не узнаем, с чем Лени столкнулась там, в космосе. И подробностей ее сделки нам тоже, вероятно, никогда не узнать. Возможно, мы очень пожалеем, узнай мы когда-нибудь об этом. Мы ведь не единственное отсталое племя, не одни мы подбираем объедки.

Черт бы побрал эту Лени, этого француза, черт бы побрал всех тех, кто возвращается с добычей, кто привозит лекарство от рака, морские ракушки, предметы без названия, – всех тех, кто заставляет нас сидеть здесь и ждать, кто наполняет Палаты, кто приносит нам Страх. Но – цепляйся за эту темноту, тепло и близость, за чуть слышное дыхание Чармиан, мерный ритм моря. На этом можно и отлететь… Ты услышишь волны там, далеко внизу, за непрестанным шорохом статики костефона, как в морской раковине. Это то, что мы несем в себе, как бы далеко нас ни забрасывало от дома.

Рядом со мной шевельнулась во сне Чармиан, пробормотала незнакомое имя – возможно, имя какого-то сломленного путника, давно сгинувшего в Палатах. Чармиан у нас рекордсменка. Однажды она целых две недели не давала умереть одному парню, пока тот не выдавил себе глаза большими пальцами. Чармиан кричала все время, пока ее опускали вниз, сломала ногти о пластиковую крышку подъемника. Потом ее накачали транквилизаторами.

Однако в нас обоих живет особый голод, неугомонная одержимость, которая позволяет нам снова и снова возвращаться в Рай. И получили мы ее одним и тем же образом: неделями болтались в космосе на своих маленьких суденышках в надежде, что и нас примет Трасса. А когда мы испустили последнюю радиовспышку, нас отбуксировали назад. Некоторых просто не берут, и никто не знает почему. И второго шанса никогда не будет. Они говорят, что это слишком дорого, но на самом деле, глядя на твои перетянутые бинтами запястья, думают о том, что ты теперь слишком ценен, слишком полезен для них как потенциальный суррогат. Не важно, что ты пытался покончить жизнь самоубийством, говорят они, это случается сплошь и рядом; вполне понятно – когда чувствуешь себя отвергнутым. Но я хотел умереть, очень хотел. И Чармиан тоже. Она попыталась отравиться таблетками. Но нас подготовили, одержимость подправили, вживили костефоны, спарили с кураторами.

Ольга, должно быть, знала, должно быть, все это как-то предвидела. Она пыталась не дать нам вступить на тот путь, которым прошла сама. Она понимала, что если люди найдут эту дорогу, у них не останется выбора, им придется идти. Даже теперь, зная то, что знаю, я все равно хочу на Трассу. Я никогда туда не попаду. Но можно качаться во тьме, что громоздится над нами, мысленно держа за руку Чармиан. Между нашими ладонями – разорванная обертка наркотика. И улыбается Святая Ольга – ее присутствие почти осязаемо, – улыбается нам со всех своих отпечатков, сделанных с одной и той же официальной фотографии, вырванных и приклеенных на стены ночи. Ее белая улыбка. Навсегда.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю