Текст книги "Охота за слоновой костью. Когда пируют львы. Голубой горизонт. Стервятники"

Автор книги: Уилбур Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 155 страниц) [доступный отрывок для чтения: 55 страниц]

Глава XX

Гондала представляла собой уникальное место в этой части леса. Огромную поляну площадью примерно в двадцать пять гектаров покрывала сухая желтая трава, которую с удовольствием поедали слоны. На южной ее оконечности поднимались покрытые лесом холмы. Почти весь день высокие деревья отбрасывали на землю длинные тени, и воздух здесь был прохладнее, чем в местах, не защищенных от палящего тропического солнца. По сторонам поляны протекали две крошечные речушки. И с этой клинообразной возвышенности на северо-западе открывалась удивительная панорама, здесь гигантские деревья не закрывали вид.

Келли остановилась, как всегда, на краю леса и посмотрела на далекие горные пики примерно в ста пятидесяти километрах отсюда. Обычно снежные вершины Лунных гор прятались в постоянно окутывавшие их облака. Но сегодня, словно приветствуя вернувшуюся Келли, они сияли под солнцем во всем своем великолепии. Ледниковый массив горы Стэнли, без которого Восточно-Африканский разлом не был бы собой, сверкал в поднебесье на высоте более пяти тысяч метров. Он просто ослеплял своей белизной и казался до боли прекрасным.

Келли неохотно отвела взгляд и посмотрела на свою лабораторию. Дом Келли, сложенный из настоящих бревен, обитый дранкой и обмазанный глиной, строили почти три года, и она чрезвычайно гордилась своей обителью. Разумеется, Келли помогали ее друзья.

Она смотрела на сады, зеленевшие на нижних склонах. Их орошали водой из речек, а от набегов лесных животных огораживали высоким забором из колючек. В Гондале сады выращивали, чтобы обеспечить себя провиантом, и потому ярких клумб с цветами не наблюдалось.

Стоило только Келли и Сепу выйти из леса, как их заметили работавшие в саду женщины. Они тотчас кинулись навстречу Келли, визжа и смеясь от восторга. Бамбути, угали, одетые в свои традиционно яркие длинные юбки, окружив Келли и беспрестанно болтая, сопровождали ее до самого порога.

На широкой веранде показался мужчина. Он выглянул на шум и сейчас поджидал приближавшуюся толпу. Его волосы серебрились на солнце так же, как снежная вершина горы Стэнли далеко у горизонта. В легком голубом костюме сафари и сандалиях на босу ногу, прикрыв глаза от солнца, старик заулыбался, обнажив ряд крепких белых зубов. Он узнал женщину, и его интеллигентное лицо засветилось радостью.

– Келли. – Он протянул навстречу руки, и она кинулась к нему. – Келли, – повторил старик, сжимая ее ладони, – я начал уже беспокоиться. Ждал, что ты прибудешь намного раньше. До чего я рад видеть тебя снова.

– Я тоже рада видеть вас, господин президент.

– Ну, ладно, ладно, девочка. Я уже больше не президент, по крайней мере, так считает Эфраим Таффари. А когда мы с тобой встречались официально в последний раз?

– Виктор, – исправилась Келли, – мне так вас не хватало, и мне так много нужно вам рассказать. Я просто не знаю, с чего начать.

– Потом. – Он затряс своей пышной шевелюрой и крепко обнял Келли. Она знала, что Омеру уже перевалило за семьдесят, но по его объятию чувствовалось, что это еще крепкий и полный энергии мужчина. – Сначала позволь показать, как за время твоего отсутствия я позаботился о лаборатории. Мне бы вообще следовало остаться ученым, а не заниматься политикой, – добавил он, увлекая Келли за собой. И оба тут же переключились на обсуждение научных проблем.

В молодости Виктор Омеру учился в Лондоне. Он вернулся в Убомо, имея ученую степень в области электротехники, и какое-то время работал в аппарате колониальных властей, однако очень скоро ушел оттуда, возглавив национальное движение за независимость. Однако интереса к науке он не терял никогда, и его знания и образованность не переставали изумлять Келли.

Свергнутый со своего поста после кровавого путча Эфраима Таффари, президент Омеру скрылся в лесу с горсткой преданных ему людей и, как и Келли Киннэр, нашел пристанище в Гондале. За несколько месяцев после путча поселок в Гондале превратился в настоящий центр сопротивления режиму Таффари. Виктор считал Келли своим близким другом и всецело доверял ей. Иногда он принимал в Гондале лидеров движения сопротивления и обсуждал с ними различные планы контрнаступления. Все остальное время Омеру ассистировал Келли, и очень скоро она призналась, что помощь его просто неоценима.

В течение почти двух часов они просматривали слайды, что-то взбалтывали в ретортах, осматривали подопытных мышей. В общем, вели себя так, словно преднамеренно откладывали момент обсуждения срочных и неприятных проблем суровой действительности.

Исследовательская работа Келли застопорилась из-за отсутствия хорошего оборудования и нехватки химических препаратов. Поскольку Келли лишили разрешения на проведение исследований в Убомо, а Виктора Омеру лишили власти, то решение этой задачи теперь затруднялось вдвойне. Тем не менее им удалось сделать ряд по-настоящему волнующих открытий. Особенно радовало то, что им удалось выделить антималярийную субстанцию из сока селепового дерева. Селепи росло повсюду, и пигмеи использовали его как для сооружения хижин, так и для лечения лихорадки.

Угроза малярии в Африке, где участились заболевания, устойчивые к синтетическим препаратам, периодически вспыхивала с новой силой. От малярии, как когда-то, снова умирали чаще всего, конечно, не считая СПИДа. Ирония судьбы заключалась в том, что эти страшные заболевания впервые проявились в тех местах, которые издавна и по праву считались колыбелью человечества. Ибо именно в регионе Восточно-Африканского разлома человек, собственно, стал человеком. Именно здесь это двуногое существо сделало свои первые неуверенные шаги, чтобы через миллионы лет познать свою славу и свой позор.

И разве не было бы логичным найти лекарство от двух смертельных заболеваний в той же самой части земного шара? Келли и Омеру тешили себя этой надеждой, имея на то вполне реальные основания.

Кроме планов лечения малярии, Келли и Омеру рассматривали и другие перспективы. Дело в том, что единственным заболеванием, чаще всего косившим бамбути, был рак поджелудочной железы. Скорее всего, причины болезни следовало искать в пище бамбути, хотя нельзя сбрасывать со счетов и особенности окружающей среды. Женщины племени лечили заболевших вытяжкой из корня одного из ползучих растений, по виду напоминавшей молоко, но очень горькой на вкус. Келли была свидетельницей поистине чудесных случаев исцеления. После ряда экспериментов Келли и Омеру удалось выделить алкалоид, который, по их мнению, являлся элементом, игравшим решающую роль в лечении заболевания. Испытания алкалоида на подопытных мышах проходили очень успешно.

И Келли рискнула применить алкалоид при лечении от СПИДа троих угали. Результаты оказались весьма обнадеживающими. Именно этот случай они оживленно обсуждали сейчас с Виктором за скудным ленчем, состоявшим из зеленых салатов.

Келли получала настоящее наслаждение от беседы с таким умным и образованным человеком. Одно его присутствие в Гондале целиком изменило ее одинокую затворническую жизнь. Она любила своих маленьких друзей бамбути, но они появлялись в Гондале так же неожиданно, как и исчезали, и их визиты были абсолютно непредсказуемы. И хотя Келли завидовала их веселому нраву и простоте отношения к жизни, ей, как ученому, требовалось все-таки и иное общение.

Виктор Омеру относился к числу тех, кого было за что любить и уважать и кем можно было без конца восхищаться. По мнению Келли, этот человек, лишенный каких-либо пороков, переполненный любовью и состраданием к соплеменникам, делал все возможное, чтобы освободить их от тирании Таффари.

Келли считала Омеру истинным патриотом своей страны, до конца преданным ей. Кроме того, Омеру, пожалуй единственный из африканцев, приложил массу усилий для того, чтобы покончить с жестокими межплеменными распрями. Всю свою жизнь, как политик, он пытался избавить Убомо от этого ужасного проклятия. По их общему с Келли мнению, вражда между племенами оставалась одним из самых трагических фактов африканской действительности. Высокопоставленные чиновники Организации Африканского Единства должны были бы поставить памятник такому человеку при его жизни.

Возглавив борьбу за независимость Убомо, Омеру избавил страну от колониального правления. Угали, превосходившие противника в живой силе, на руках внесли его в президентский дворец, тем самым положив конец жестокому гнету аристократической верхушки гита.

Но с приходом к власти Омеру пришлось выдержать одно из величайших испытаний в своей жизни, ибо страна погрузилась в пучину кровопролитной войны между двумя крупнейшими племенами. Веками страдавшие под игом гита угали обрушили на них теперь весь свой гнев, требуя справедливого возмездия. В течение нескольких дней продолжалась страшная кровавая оргия, во время которой уничтожили свыше двадцати тысяч гита. Толпы угали поджигали их manyattas. Уцелевших в пламени пожарищ рубили мотыгами или мачете. Словно бумеранг, инструменты, которыми угали веками возделывали сады и поля своих хозяев, обрушились теперь на гита.

С высоких, статных и красивых женщин, глумясь, срывали их длинные одежды. Тщательно заплетенные в косы кудри, пирамидой уложенные на голове, обрезали кайлом. Раздетых донага женщин гита, будто стадо, гнали мимо оравших и гогочущих толп угали, которые забрасывали их экскрементами. Некоторых женщин, сопротивлявшихся из последних сил, сажали на колья заборов, возведенных вокруг manyattas.

Женщин помоложе и девочек впрягали между двумя быками, предварительно привязав их сыромятными ремнями за ноги, и животные разрывали несчастных мучениц пополам.

Всех этих зверств Келли не видела. Она в это время училась в школе в Англии, но знала, что ходили легенды о том, как Виктор Омеру, забыв о собственной безопасности, вставал между обезумевшими толпами угали и их жертвами гита. Очень скоро благодаря своему авторитету, личной доброте и обаянию он положил конец страшной бойне, чем практически спас племя гита от полного истребления. Однако тысячи гита погибли, а десятки тысяч бежали, ища спасения в соседних Уганде и Заире.

Время и мудрое правление Виктора Омеру сделали свое дело: враждующие племена забыли о бывших распрях, и в стране воцарился мир. Омеру убедил гита, покинувших когда-то Убомо, вернуться домой; он возвратил им стада домашних животных и цветущие пастбища. Более того, он убедил многих юных гита отказаться от привольной сельской жизни и, выучившись, стать образованными людьми, дабы приносить пользу современному государству Убомо, какое он пытался построить.

Как бы воздавая дань погибшим в первые дни его правления, Омеру впоследствии часто совершал политические ошибки, снисходительно относясь ко всему, что было связано с племенем гита. Демонстрируя полное доверие, Омеру позволил гита постепенно взять под контроль полицию и вооруженные силы Убомо. Эфраим Таффари тоже ездил за рубеж учиться и получал стипендию, выделенную лично Виктором Омеру из своего более чем скромного президентского жалованья.

И теперь Виктор Омеру расплачивался за свою щедрость и доброту. Угали снова страдали, жестоко угнетаемые и истребляемые гита; очередной круг кровопролитной междоусобицы в Африке завершился.

Но даже сейчас, оживленно беседуя с ним на просторной веранде, Келли, заглядывая в темные глаза Виктора, чувствовала, что все его помыслы направлены на то, чтобы прекратить эти злодеяния на земле Убомо под лозунгами прогресса и демократии.

Келли знала, что ее рассказ страшно расстроит Омеру, но и скрывать от Виктора увиденное в лесу, она не имела права.

– Виктор, там, в самом сердце леса, в священной земле бамбути, происходит что-то страшное. С реками, со всем животным миром. Такое жуткое и непостижимое, что не знаю, сумею ли я все это вам описать.

Омеру слушал, не перебивая. Когда Келли закончила говорить, он тихо произнес: – Таффари убивает наших людей и нашу землю, Стервятники чуют смердящий запах смерти и спешат не упустить добычу. Но мы их остановим.

Никогда прежде Келли не видела Омеру в таком состоянии. Он весь кипел от ярости и гнева; и без того темные глаза совсем почернели, его вид стал ужасающим.

– Они очень сильны Виктор. Богаты и сильны.

– Нет такой силы, которая смогла бы остановить честных людей, борющихся за правое дело, – ответил он.

Уверенность Виктора в собственных силах и его решимость каким-то непостижимым образом передались Келли, и на смену боли и отчаянию пришли холодное спокойствие и непоколебимость.

– Да, – прошептала она. – Мы найдем способ остановить их. Ради спасения этой земли мы должны найти такой способ.

Глава XXI

«Формоза» означало красивый. Вполне подходящее название, снисходительно признал Таг Гаррисон, когда прибрежная равнина осталась позади и его серебристый «роллс-ройс» стал медленно взбираться в зеленые горы. Дорога петляла, огибая одну из горных вершин. Таг обернулся, поглядывая на воды пролива Формоза, и показалось, что где-то там, в голубой дали, в сотне километров отсюда, он видит земли Китая. Но дорога снова вильнула, и лимузин скрылся под сенью кипарисов и кедров.

Они находились на высоте тысячи двухсот метров над уровнем моря над шумным Тайбэем, одним из самых богатых городов Азии, где деловая жизнь била ключом. Здесь, в горах, без всякого кондиционера освежал чистый и прохладный воздух.

Таг чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. А все потому, что у него есть свой собственный реактивный самолет, что само по себе прекрасно, улыбнулся он. Его «Гольфстрим» летал тогда и туда, когда и куда требовалось Гаррисону. Ему не приходилось толкаться среди нескончаемых толп пассажиров в крупных аэропортах, от одного вида которых у Гаррисона мгновенно начинала раскалываться голова. И ни к чему было таскаться по длиннющим коридорам и ждать на «карусели» свой багаж, гадая, придет он или не придет. И терпеть на себе хмурые взгляды таможенников и носильщиков, а также ему не надо было и водителей такси.

Перелет из Лондона прошел хорошо: Абу-Даби, Бахрейн, Бруней, Гонконг. В каждом из этих городов Таг на день-другой задерживался по делам.

Особенно удачной оказалась остановка в Гонконге. Самые богатые и расчетливые бизнесмены города намеревались, и всерьез, перевести отсюда активы и поменять адреса своих контор еще до окончания срока договора и передачи территории Гонконга Китаю. В своем личном номере в отеле «Пенинсьюла» Таг подписал два соглашения, которые в ближайшие десять лет, возможно, принесут ему десять миллионов фунтов стерлингов чистой прибыли.

Когда его первый пилот произвел посадку в аэропорту Тайбэя, авиадиспетчеры зарулили самолет на дальнюю площадку за ангарами, где Гаррисона ждал «роллс-ройс» с встречавшим его младшим сыном Нинга.

Расплывшихся в улыбке таможенников и офицера паспортного контроля хозяин вежливо пригласил на борт своего самолета. За каких-нибудь пять минут они проштамповали красный дипломатический паспорт Гаррисона, опечатали его бар, повесив бирку «Охраняется таможней», и быстро покинули самолет.

Тем временем слуги в белых пиджаках и белых перчатках перенесли несколько чемоданов Гаррисона в багажник машины. Через четверть часа «роллс-ройс» уже уносил его из аэропорта.

Таг чувствовал себя столь прекрасно, что склонен был пофилософствовать. Вспомнились вдруг первые поездки и путешествия еще совсем молодым, бедным и отвоевывавшим свое место под солнцем. Пешком или на велосипеде, а также на автобусах он буквально исколесил весь Африканский континент. Он хорошо помнил свой первый грузовик марки «Форд V-8» с резиновыми защитными ковриками над колесами, смахивающими на уши слонов. Лысые шины грузовичка были настолько непрочными, что проехать без прокола больше пятидесяти километров просто не удавалось. А уж о моторе, обмотанном проволокой и работавшем, что называется, на честном слове, и говорить не приходилось. Однако в то время он чрезвычайно гордился своим драндулетом.

Но чтобы добраться из Африки до Лондона, требовалось не менее десяти дней, даже если он пересекал континент на старой летающей лодке «Сандерленд», когда-то бороздившей небо над Африкой и совершавшей частые посадки, чтобы дозаправиться, на Замбези, на больших озерах и, наконец, на Ниле.

Гаррисон не сомневался, что для того, чтобы научиться ценить богатство и роскошь, необходимо пройти сквозь суровые испытания и выстоять. В молодости на его долю выпало немало трудностей, но он достойно их перенес. Зато до чего, черт побери, приятно откинуться сейчас на мягком сиденье лимузина и чувствовать себя на все сто, с нетерпением ожидая предстоящих переговоров. Нынешние переговоры грозят быть тяжелыми и беспощадными, но именно это сильнее всего раззадоривало Гаррисона.

Он наслаждался остротой ситуации и резкими выпадами заинтересованных сторон во время обсуждения сделки. Ему доставляло удовольствие менять манеру ведения переговоров с учетом индивидуальных особенностей противника. Он мог быть грубым, как мужлан, а мог так тонко обрабатывать своего конкурента, что комар носа не подточит. Если того требовала ситуация, он мог заорать или бухнуть кулаком по столу и ругаться на чем свет стоит не хуже какого-нибудь техасского головореза или австралийского золотодобытчика. А мог со сладчайшей улыбкой на губах едва слышно произносить пропитанные ядом слова, чего не чурался также и человек, на встречу с которым он сейчас ехал.

Благодушно улыбаясь, он повернулся к сидевшему рядом на заднем сиденье «роллс-ройса» мужчине. Он был не прочь поболтать с ним о восточных нэцкэ и керамике.

– В 1949 году генералиссимус Чан Кайши привез с собой с материка редчайшие из сокровищ культуры, – сказал Нинг Чжэн Гон, и Гаррисон понимающе кивнул.

– Все цивилизованные люди должны благодарить его за это, – согласился он. – Если бы не он, все эти бесценные вещи сгинули бы во время культурной революции Мао.

Пока они непринужденно болтали, Таг внимательно поглядывал на младшего сына человека, пригласившего его на переговоры. Несмотря на то, что Чжэн Гон пока еще никак не проявил себя в финансовых делах династии, оставаясь в тени старших братьев, Таг знал достаточно, имея на него полное досье.

По некоторым признакам Чжэн был любимцем отца.

Младший сын в семействе, он родился, когда отец уже достиг преклонного возраста, а англичанка-мать – третья жена Нинга – была совсем юной и очень красивой. Как это зачастую бывает, в результате смешения восточной и западной крови в ребенке проявились лучшие качества обоих родителей. Нинг Чжэн Гон был умен, дьявольски хитер, безжалостен и очень удачлив. Таг Гаррисон никогда не сбрасывал со счетов элемент везения. Так уж получалось, но некоторым действительно везло в жизни, а от некоторых – какими бы умными они ни были – удача просто отворачивалась.

Похоже, старик Нинг Хен Сюй воспитывал своего любимца с особым вниманием и тщанием, как породистого жеребенка, терпеливо и старательно готовя его к будущему забегу. Он дал ему все, не позволив при этом вырасти мягкотелым размазней.

После получения ученой степени в университете имени Чан Кайши Нинг Чжэн Гон отправился в Тайваньскую армию. Отец палец о палец не ударил, чтобы освободить Чжэна от воинской повинности, апеллируя к своему авторитету. По всей видимости, рассуждал Таг, старый Нинг таким образом воспитывал в наследнике твердость духа.

У Гаррисона имелась копия воинской характеристики Чжэн Гона. Его послужной список оказался безупречным. Он был отличным солдатом и уволился из армии в чине капитана, последнее время работая в генеральном штабе. Разумеется, командующий Тайваньской армией был личным другом Нинг Хен Сюя, но назначение Чжэна являлось, судя по всему, результатом его собственных способностей, а не связей отца. Характеристику Чжэна портила одна маленькая неприятная история. На капитана Нинга поступила жалоба от гражданских властей, и военная полиция начала расследование, связанное со смертью молоденькой девушки в одном из борделей Тайбэя. Отчет следователя полностью изъяли из дела капитана, за исключением бумаги за подписью министра юстиции, где говорилось, что выдвинутое обвинение не имело под собой никаких оснований и никакому судебному преследованию капитан Нинг не подлежит. Гаррисон понял, что без вмешательства Хен Сюя тут не обошлось. И уже одно это очень высоко подняло в его глазах авторитет могущественного китайца.

После службы в национальной армии Нинг Чжэн Гон перешел на работу в тайваньский дипломатический корпус. По всей видимости, старый Хен Сюй считал его пока не готовым к тому, чтобы вести дела в «Везучем драконе». Но и на дипломатической службе успехи Чжэна были просто фантастическими: уже через четыре года его отправили послом в одну из африканских стран. Маленькая и на политической карте мира совсем незаметная страна, но Нинг Чжэн Гона, судя по всему, ожидало блестящее будущее.

Гаррисону удалось заполучить в Министерстве иностранных дел Тайваня досье Чжэна. Правда, взятки обошлись ему в десять тысяч фунтов стерлингов, но Таг не жалел об этом. В досье содержался материал, также свидетельствовавший о весьма необычных эротических вкусах тайваньского посла.

Дело в том, что однажды на Замбези выловили труп чернокожей девушки, лишь кое-где объеденный крокодилами. А в области гениталий и на грудях погибшей обнаружились следы жестокого надругательства, и полиция вынуждена была начать расследование. Выяснилось, что однажды китайский посол останавливался в охотничьем домике на берегу Замбези недалеко от деревушки погибшей. Вспомнили, что вечером того дня, когда она исчезла, она входила в бунгало Чжэна. Больше живой ее не видели. Но на этом расследование и остановилось, ибо из дворца самого президента поступила соответствующая директива. А затем закончился и срок посольских полномочий Чжэна. Он ушел с дипломатической службы и вернулся на Тайвань, где наконец-то был допущен к работе в компании «Везучий дракон».

Отец назначил его сразу вице-президентом компании, и Таг Гаррисон посчитал это знаменательным фактом, находя самого Чжэна личностью весьма интересной. Он был не только умен, но, по западным меркам, и очень хорош собой. Кровь матери заметно сказывалась в чертах его лица: типичные для китайцев складочки на верхних веках у него отсутствовали. Кроме того, он прекрасно говорил по-английски. Закрой Таг на минуту глаза, он бы решил, что разговаривает с молодым англичанином из высших слоев английского общества. Чжэн производил впечатление весьма сдержанного, вежливого и обходительного, хотя порой в его глазах появлялось вдруг выражение холодной жестокости и безжалостности. «Да, – решил Гаррисон, – у этого молодого китайца завидное будущее. Его отец может им гордиться».

Таг тотчас ощутил в груди знакомый укол сожаления, ибо его собственные отпрыски, трое его нерадивых сыновей, ни на что не годились – шалопаи и тряпки, больше ничего не скажешь. Единственное, что его утешало, было то, что винить в этом следовало их матерей, а не самого Гаррисона, Таг влюблялся несколько раз, покоренный несомненными внешними достоинствами особ, одаривших его своим вниманием. Когда ты молод, то чаще всего руководствуешься не какими-то разумными доводами, а тем, как ведет себя твой пенис, вздохнул Таг. Он женился четыре раза, став трижды отцом сыновей, которые были точной копией своих матерей – красивых, ленивых и безответственных. Ни одну из них он бы не взял к себе в контору даже простой секретаршей. А сыновей они ему нарожали.

Гаррисон нахмурился, тут же отмахнувшись от неприятных воспоминаний, портивших ему отличное настроение. Хорошо это или плохо, но он принадлежал к категории тех мужчин, которых больше заботили породистые собаки и лошади, а не дамы, время от времени производившие на свет никудышных отпрысков. Отцовство стало единственным, в чем Тагу Гаррисону крупно не повезло.

– Мне просто не терпится посмотреть коллекцию слоновой кости вашего отца, – сказал он, поворачиваясь к Чжэн Гону.

– Отец будет рад показать ее вам, – улыбнулся Чжэн. – Его коллекция доставляет ему самое большое удовольствие в жизни, не считая «Везучего дракона», конечно.

«Роллс-ройс» снова повернул, и они подъехали прямо к воротам усадьбы Нинга. Таг видел их на фотографиях, однако действительность превзошла все ожидания. Ворота усадьбы напомнили ему те гигантские, сразу бросавшиеся в глаза скульптуры, какие он встречал в «Садах тигрового Бальзамника» в Гонконге.

«Везучий дракон», похожий на доисторического монстра, обвил своим изумрудно-зеленым туловищем стойки ворот. Он угрожающе согнул огромные когти и простер в обе стороны метров на пятнадцать чешуйчатые крылья из тонких керамических плиток и золотого листа. Глаза дракона сверкали, как угли; перед въезжающими зияла его ужасная пасть, полная острых клыков.

– Боже ты мой! – невольно воскликнул Гаррисон. Чжэн весело рассмеялся, слегка смущаясь произведенным эффектом.

– Маленькая причуда моего отца, – объяснил он. – Зубы дракона сделаны из настоящей слоновой кости, а в глазницы вставлены обработанные драгоценные рубины из Шри-Ланки. Они оба весят чуть больше пяти килограммов. Эти рубины уникальны и оцениваются свыше миллиона долларов. Потому мы вынуждены выставлять у ворот охрану.

Когда лимузин въехал в ворота, охранники взяли под козырек. Одетые в полувоенную форму с белыми ремнями на поясе, с начищенными и сверкавшими на солнце шлемами, наподобие тех, что надеты на солдатах почетного караула у гробницы Чан Кайши в Тайбэе, охранники держали в руках автоматы, и нетрудно было догадаться, что стерегли они, по всей видимости, не только драгоценные глаза «Везучего дракона». Гаррисон слышал, что для охраны покоев своего отца Чжэн лично отобрал этих солдат из рядов тайваньских морских пехотинцев.

Взбираясь на вершину могущества, старый Нинг Хен Сюй многих женщин сделал вдовами, а их детей сиротами. Ходили слухи, что когда-то он возглавлял одно из могущественных тайных обществ Гонконга и что он до сих пор сохраняет тесные связи с Тонга. Сейчас этот страшный человек мог позволить себе быть и коллекционером, и художником, и поэтом, но в живых еще остались многие из тех, кто хорошо помнил прошлое и кто с величайшей радостью расплатился бы с Хен Сюем, воздав ему сполна за пролитую кровь невинных жертв.

В душе Таг нисколько не упрекал старого Нинга за грехи его молодости, как не смущали его и некоторые сексуальные слабости его сына. У Тага тоже имелись свои секреты, и лишь ему одному было известно местонахождение многих поросших травой могил в дебрях дикой Африки. Свою жизнь он провел в обществе людей, не ведавших ни стыда, ни жалости, ни угрызений совести. И не судил их за это. Гаррисон принимал человечество таким, каково оно есть, отбросив всякие иллюзии, и зарабатывал прибыли везде, где только можно.

На официальное приветствие охранников Чжэн ответил кивком головы. Проехав под изогнутым аркой брюхом «Везучего дракона», они оказались в поистине волшебном месте. Здесь цвели прекрасные сады и сияли под солнцем прозрачные пруды с перекинутыми через них изогнутыми китайскими мостиками. В чистых водах скользили стайки золотистых рыбок; белоснежные голуби ворковали на карнизах священных храмов. Постриженные зеленые лужайки завораживали, как шелк китайских кимоно; восхитительные рододендроны радовали глаз. И вокруг царили такие тишина и покой, что создавалось полное ощущение сказочности этих невиданных красот.

Лимузин подкатил к зданию, живо напоминавшему Гаррисону миниатюрный Зимний дворец в Пекине. Из прелестных фонтанов возле здания высоко били искрящиеся струи воды, рассыпаясь разноцветными брызгами в прохладном высокогорном воздухе. Целый кортеж слуг в белых пиджаках выстроился по обе стороны от входа, приветствуя Гаррисона. И пока Чжэн Гон провожал Гаррисона в дом, они низко склоняли головы перед ним.

Покрытые деревянными панелями стены дома развели, так что сады казались органичной частью его внутреннего убранства. Меблировка дома поражала простотой и чрезвычайной изысканностью. Сверкал паркет из красного кедра, в воздухе благоухал вечнозеленый самшит. Несколько керамических ваз, которые могли бы составить гордость любой музейной коллекции мира, украшали комнату, в центре которой росло деревце цветущей вишни.

– Служанка приготовит вам чай, сэр Питер, – сказал Чжэн, – другие слуги позаботятся о ванной и ваших чемоданах. А потом вы, наверное, захотите отдохнуть. Отец приглашает вас на ленч в двенадцать тридцать. Я зайду заранее и провожу вас к нему.

«Значит, это дом для гостей», – решил Гаррисон, но не подал виду, насколько потрясен увиденным. А Чжэн продолжил: – Разумеется, все слуги в полном вашем распоряжении. Если вы чего-то пожелаете, – Чжэн сделал небольшую паузу, искоса поглядывая на Гаррисона, – вам нужно просто попросить слугу. Вы почетный гость моего отца. Ему будет крайне неприятно узнать, что вам хоть чего-то в этом доме недоставало.

– Вы и ваш отец слишком добры, – поклонился в ответ Чжэну Гону Гаррисон. Были времена, когда Таг не преминул бы воспользоваться столь ненавязчивым предложением. А сейчас он благодарил судьбу, что не подлежавшие никакому разумному контролю его сексуальные потребности отпали сами по себе. Столько сил и энергии – и все напрасно. Только ради того, чтобы в результате бесконечных сексуальных упражнений заиметь трех безмозглых сыновей и выплачивать алименты в размере двух миллионов долларов в год. Нет, с него хватит. Теперешняя его жизнь куда спокойнее и здоровее. А молодость – это всегда буйство, ненужные тревоги, смятение и хаос. На девушках-китаянках, которые помогли Гаррисону спуститься по кафельным ступеням в горячую, благоухающую воду бассейна, были надеты лишь коротенькие белые юбочки. Как истинный знаток и ценитель прекрасного, Таг любовался их шелковистой персиковой кожей и розовыми сосками. Что-то похожее на сладкую истому сковало на миг его чресла, и Таг тихонько усмехнулся.

«Да, – с блаженством погрузился он в голубую воду, – я счастлив, что молодость уже прошла».

Гаррисон отверг приготовленные для него вышитые шелковые одежды и надел рубашку с галстуком и один из своих костюмов – все купленное в самых роскошных европейских магазинах.

В этом цветном балахоне я буду выглядеть как клоун. Старый Нинг отлично знает это, потому он и попытался вырядить меня…» – с улыбкой подумал Гаррисон.

Молодой Нинг ждал его в назначенное время. Он оценивающе пробежал глазами по костюму Гаррисона, но выражение его лица не изменилось. «Странно, что я не купился на все ваши штучки. Ты ведь об этом подумал, а, Нинг? – мысленно спросил китайца Таг. – Бог мой, да ведь не вчера же я родился на свет, господа!» Они неторопливо вышагивали по выложенной плиткой дорожке, останавливаясь, чтобы полюбоваться цветами лотоса и водяными лилиями в пруду и рододендронами, источавшими тончайший аромат, пока не нырнули под арку, увитую голубой глицинией, и тут же увидели дом Нинг Хен Сюя.