Текст книги "Ярость"

Автор книги: Уилбур Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Каково же ваше решение? – спросила она, скрывая раздражение за улыбкой маленькой девочки. – Белый baasskap– господство белых и жестокое угнетение, основанное на чисто белой армии и полиции?..

– У меня нет решения, – перебил он ее. – Нам придется искать его всем вместе, но я надеюсь, это будет система, в которой каждая племенная группа, черная, коричневая или белая, сможет сохранить свою идентичность и территориальное единство.

– Благородная концепция, – согласилась Китти. – Но скажите, какая из обладавших верховной политической властью групп в истории человечества отказывалась от этой власти без вооруженной борьбы? Вы искренне верите, что белое население Южной Африки станет первой такой группой?

– Нам придется самим создавать свою историю. – Шаса улыбался ей так же сладко, как она ему. – Между тем материальные условия существования черных в этой стране в пять-шесть раз лучше, чем в других африканских странах. В расчете на душу населения мы тратим на обучение черных, на больницы для черных и на дома для черных больше, чем в любой другой африканской стране.

– А насколько сопоставимы траты на обучение черных с тратами на обучение белых? – спросила Китти. – Согласно моим сведениям, на образование белого ребенка тратится в пять раз больше, чем на образование черного.

– По мере роста благосостояния нации мы стараемся уничтожить это неравенство; если будет расти производительность труда черных крестьян, значительная часть получаемых от них налогов пойдет на образование. А сейчас 95 процентов всех налогов дает белое население.

Не в этом направлении должно было идти интервью, и Китти упрямо попыталась изменить его ход.

– А как и когда с черным населением начнут обсуждать возможные перемены? Правильно ли будет утверждать, что нынешняя политическая система, которая позволяет шестой части населения решать судьбу всех остальных, категорически отвергает почти всех черных и определенно всех образованных и высококвалифицированных черных, природных лидеров?

Они еще обменивались выпадами, когда Хэнк оторвался от видоискателя камеры и закатил глаза.

– Пленка кончилась, Китти. Ты говорила, что потребуется двадцать минут, в бобине было сорок пять.

– Ладно, Хэнк. Это моя вина. Не думала, что к нам в программу явится такой фанатичный расист. – Она ядовито улыбнулась Шасе. – Можешь сворачиваться, Хэнк, увидимся завтра. В девять утра в студии. – Она повернулась к Шасе, и оба даже не посмотрели, как Хэнк вышел из комнаты. – Так что мы решим? – спросила она Шасу.

– Что проблема настолько сложна, что никто, даже члены правительства, этого не осознает.

– Она неразрешима? – спросила Китти.

– Несомненно – если все в этой стране и наши друзья за рубежом не проявят деликатность и добрую волю.

– Россия? – насмешливо спросила она, и он содрогнулся.

– Британия.

– А как же Америка?

– Нет. Британия понимает. А Америка слишком занята собственными расовыми проблемами. Она не заинтересована в распаде Британской империи. Но мы всегда поддерживали Британию, и теперь Британия поддержит нас.

– Ваша уверенность в благодарности великой державы обнадеживает. Но я думаю, что в следующее десятилетие вы обнаружите значительный рост озабоченности правами человека, и инициатором будут Соединенные Штаты. По крайней мере я на это надеюсь, и наша телевизионная корпорация сделает все, что в ее власти, чтобы усилить эту волну.

– Твоя задача – рассказывать о действительности, а не пытаться ее изменить, – сказал Шаса. – Ты репортер, а не высший судия.

– Если ты в это веришь, ты очень наивен, – улыбнулась она. – Это мы создаем королей и свергаем их.

Шаса посмотрел на нее так, словно впервые увидел.

– Боже, ты в той же властной игре, что и все остальные.

– Это единственная игра в городе, приятель.

– Ты безнравственна.

– Не больше, чем ты.

– Нет, гораздо больше. Мы готовы принимать решения и отвечать за их последствия. А вы все разрушаете, а потом, как ребенок сломанную игрушку, отбрасываете в сторону и без малейших угрызений совести ищете новый сюжет, чтобы благодаря ему продать как можно больше рекламного времени.

Он рассердил Китти. Она скосила глаза, прищурилась, так что они превратились в яркие наконечники стрел, и веснушки у нее на носу и щеках загорелись, как частички золотой фольги. Он взволновался оттого, как она сбросила маску: перед ним был соперник, грозный и жесткий, таких ему не приходилось встречать. Ему захотелось еще больше раздразнить ее, заставить полностью выдать себя.

– Ты стала телегуру Южной Африки только по одной причине. Не благодаря сочувствию угнетенным черным массам, а исключительно потому, что учуяла запах крови и насилия. Ты почувствовала, что здесь начинаются волнения, и хочешь заснять их…

– Сволочь, – прошипела она. – Я стремлюсь к миру и справедливости.

– Китти, золотко, мир и справедливость некиногеничны. Ты здесь, чтобы снимать убийства и крики, а если вскоре не получишь такую возможность, что ж, события легко подтолкнуть… ты сама их подтолкнешь.

Она вскочила, глядя ему в лицо, ее губы побелели от гнева.

– Целый час ты изрыгаешь омерзительнейший расистский яд, а теперь обвиняешь меня в нечестности. Называешь агентом-провокатором будущего насилия!

Он снисходительно улыбнулся – эта высокомерная улыбка бесила его противников в парламенте, – и этого Китти не смогла перенести. Дрожа от ярости, с побледневшими губами, она бросилась на него и попыталась обеими руками вцепиться в его единственный глаз.

Шаса перехватил ее запястья и поднял Китти над полом. Ее поразила его сила, но она резко вскинула колено, целя Шасе в пах. Шаса успел чуть повернуться, и удар пришелся в жесткую мышцу на ребрах.

– Где такая хорошая девочка научилась такому приему? – спросил он, завел ей руки за спину, сжал их одной левой, а потом наклонился к Китти. Она стиснула губы и попыталась отвернуться, но он отыскал ее рот и, пока целовал, свободной рукой расстегнул Китти блузку и сжал ее маленькие груди. Ее соски торчали, как спелые ягоды тутовника; она была возбуждена так же сильно, как он, но продолжала брыкаться и плеваться в ярости.

Он повернул ее и бросил лицом вниз на пухлый подлокотник кожаного кресла, прижимая рукой между лопаток и приподняв другой ее зад. Так в Шасиной школе пороли палкой, и теперь – Китти продолжала брыкаться и кричать – он вытянул из петель ее джинсов ремень, спустил джинсы и панталоны до щиколоток и встал вплотную. Белые ягодицы Китти сводили его с ума.

Хотя она не прекращала сопротивляться, но слегка приподняла бедра и прогнула спину, чтобы облегчить ему доступ, и, только когда это произошло, перестала бороться и сильно прижалась к Шасе, всхлипывая от усилий, чтобы не отставать от него.

Для обоих все кончилось чересчур быстро. Китти откатилась, притянула его в кресло и прерывающимся голосом прошептала ему рот в рот:

– Хороший способ прекращать спор, должна отдать тебе должное.

Шаса заказал в номер ужин: печеные крабы с соусом морне [44]44
  Разновидность соуса бешамель, с добавлением сыра.


[Закрыть], «шатобриан» [45]45
  Блюдо из говяжьего филе.


[Закрыть], мелкий жареный картофель и свежая молодая спаржа. Официанта он отослал и подавал блюда сам, потому что Китти была только в гостиничном халате.

Распечатывая бутылку «шамбертена», он сказал:

– Я выделил для нас четыре дня. Мне недавно повезло, мне в руки попало пятьдесят тысяч акров земли за рекой Саби близ Национального парка Крюгера. Я пятнадцать лет охотился за ними. Земля принадлежала вдове одного из старых помещиков, и мне пришлось ждать, пока старуха пересечет великую границу и земля поступит в продажу. Великолепная нетронутая местность, буш, кишащий дикими животными. Превосходное место для уик-энда наедине. Мы полетим туда утром после завтрака – и никто не будет знать, где мы.

Она засмеялась над ним.

– Ты не в своем уме, любовничек. Я работающая девушка. Завтра в одиннадцать утра у меня интервью с лидером оппозиции де Вильерс-Граафом, и я точно не отправлюсь с тобой в глушь смотреть на львов и тигров.

– В Африке нет тигров. Если ты эксперт по Африке, должна знать. – Он снова рассердился. – Это обман. Ты вытащила меня сюда попусту, – обвиняюще говорил он.

– Попусту? – усмехнулась она. – Ты называешь это «попусту»?

– Я рассчитывал на четыре дня.

– Ты слишком дорого запрашиваешь за интервью. У тебя есть только остаток ночи, а завтра мы вернемся к работе – оба.

Она слишком легко и часто пробивает его оборону, подумал Шаса. В прошлый раз он предложил ей руку и сердце, и эта мысль все еще его привлекала. Китти действовала на него так, как после встречи с Тарой не действовала ни одна женщина. Отчасти такой желанной ее делала недосягаемость. Шаса привык получать то, что хочет, даже от упрямых бессердечных девиц с детским лицом и телом.

Он наблюдал, как она ест бифштекс – с таким же чувственным удовольствием, с каким занималась любовью. Китти сидела в кресле нога на ногу, халат высоко задрался, обнажив бедра. Она заметила, куда он смотрит, но не пыталась прикрыться.

– Ешь, – улыбнулась она. – Всему свой черед, любовничек.

* * *

Шаса очень осторожно отнесся к предложению Тары помочь ему в предвыборной кампании. На первые две встречи с избирателями он поехал один через проход сэра Лоури и через горы, оставив Тару в Вельтевредене.

Южный Боланд, его новый избирательный округ, – это плодородные земли между горами и морем, на восточном краю побережья Кейпа. Избиратели почти исключительно африкандеры, их семьи уже триста лет владеют этой землей. Это богатые фермеры, выращивающие пшеницу и овец, кальвинисты, консерваторы, но не такие уж яростные сторонники самостоятельной республики и противники Англии, как их двоюродные братья в глубине страны – поселенцы Свободной республики Трансвааль.

Первые речи Шасы они выслушивали осторожно и после вежливо аплодировали. Его противник, кандидат от Единой партии, был верным сторонником Сматса, как Блэйн, который уже был депутатом, но в 1948 году проиграл выборы националистам. Тем не менее он по-прежнему пользовался в округе поддержкой тех, кто был знаком со Сматсом и в свое время отправился «на север» сражаться со странами Оси.

После второй Шасиной встречи с избирателями местный партийный организатор казался встревоженным и испуганным.

– Мы проигрываем, – сказал он Шасе. – Женщины с подозрением относятся к человеку, который ведет кампанию без жены. Они хотят посмотреть на нее. Понимаете, минхеер Кортни, вы слишком хорошо выглядите. Молодым женщинам это нравится, они считают, что вы похожи на Эррола Флинна, но женщинам постарше это не по душе, а мужчин раздражает, как на вас смотрят молодые женщины. Надо показать им, что вы семейный человек.

– Я привезу жену, – пообещал Шаса, но пал духом. Какое впечатление произведет Тара на эту мрачную богобоязненную общину, где женщины все еще носят воортреккерскиекапоры, а мужчины считают, что место женщины – в постели или на кухне?

– И еще одно, – тактично продолжил другой партийный организатор. – Нам нужно, чтобы на платформе стоял известный человек, министр правительства. Понимаете, минхеер Кортни, людям трудно поверить, что вы сознательныйнационалист – с вашим английским именем и с историей вашей семьи.

– Хотите сказать, нужен кто-то, кто сделал бы меня более представительным?

Шаса улыбнулся, и оба организатора испытали облегчение.

– Ja, вот именно!

– Что, если я приведу на встречу в пятницу министра Деларея – и мою жену, конечно?

– Дьявольщина! – воскликнули оба. – Министр Деларей – превосходно! Людям понравилось, как он справился с волнениями. Он хороший и сильный человек. Уговорите его прийти, и у нас не будет никаких проблем.

Тара безоговорочно приняла приглашение; Шаса из последних сил воздержался от советов, как ей одеваться и вести себя, и почувствовал облегчение и благодарность, когда она вышла на возвышение в ратуше маленького городка Каледона, одетая в простое темно-синее платье, убрав густые каштановые волосы в аккуратный пучок на голове.

Хорошенькая, улыбающаяся, она стала образцом хорошей жены. Рядом с ней сидела Изабелла в белых гольфах и с лентами в волосах. Прирожденная актриса, Изабелла по такому случаю вела себя, как кандидат на принятие в священный орден. Шаса видел, как организаторы обмениваются улыбками и одобрительными взглядами.

Министр Деларей, прибывший в сопровождении своей светловолосой жены и большой семьи, представил Шасу и произнес яркую речь, в которой очень ясно дал понять, что националистическое правительство не подчинится диктату иностранных государств или коммунистических агитаторов, особенно если эти агитаторы черные и коммунисты.

У Манфреда был отточенный ораторский стиль, он выпячивал подбородок и сверкал светлыми топазовыми глазами, грозил пальцем, а в конце, слушая аплодисменты, стоял, гордо подбоченясь.

У Шасы стиль был иной, спокойный и дружелюбный, и когда он в первый раз попробовал пошутить, ему ответили искренним смехом. Шаса заверил, что правительство еще увеличит и без того весьма щедрые субсидии на фермерскую продукцию, особенно на шерсть и пшеницу, и будет одновременно поощрять местную промышленность и находить новые заморские рынки для сырья, получаемого в стране, в особенности шерсти и пшеницы. Закончил он утверждением, что многие англоговорящие избиратели начинают понимать, что спасение страны – в сильном бескомпромиссном правительстве, и предсказал заметный рост националистического большинства.

На этот раз его речь встретили бурными аплодисментами; все выражали доверие правительству, Националистической партии и ее кандидату от округа Южный Боланд. И весь округ, включая сторонников Единой партии, по приглашению Шасы отправился на местное поле для регби на бесплатное барбекю. Два цельных быка жарились на вертелах, мясо запивали озерами пива «касл» и реками мемпоура– местного персикового бренди.

Тара сидела с женщинами. Держалась она кротко и скромно, позволяя женщинам постарше выработать добросердечное материнское отношение к ней, а Шаса сновал между их мужьями и со знанием дела обсуждал такие важные вещи, как виды на урожай пшеницы и чесотка овец. В целом атмосфера была уютной и обнадеживающей, и Шаса впервые сумел оценить дальновидность партийных организаторов, их преданность делу националистов и одержимость, что позволило так мобилизовать все резервы. Объединенная партия никогда не сравнится с ними, потому что англоговорящие избиратели самодовольны и, когда дело доходит до политики, впадают в спячку. Старая английская привычка и серьезный недостаток – стараться выглядеть так, словно все дается тебе без напряжения. Политика – своего рода спорт, а любой джентльмен знает, что спортом занимаются только любители.

«Неудивительно, что мы потеряли контроль, – подумал Шаса. – Эти парни профессионалы, мы просто не могли с ними сравняться».

Но он тут же упрекнул себя: теперь это его организаторы, они больше не враги. Он стал частью этой стройной, тщательно отлаженной политической машины, и это слегка испугало его.

Наконец Шаса вместе с Тарой обошел собравшихся, желая им доброй ночи; организаторы тактично подводили его к самым влиятельным местным лицам, следя, чтобы никто не был обойден, и все соглашались, что семья очаровательная.

Ночь они провели у самых процветающих местных фермеров. А утром – это было воскресенье – посетили службу в деревенском приходе Голландской реформированной церкви. Шаса не был в церкви с крещения Изабеллы и ждал этого посещения с нетерпением. Предстояло еще одно грандиозное зрелище, потому что Манфред Деларей уговорил своего дядю, преподобного Тромпа Бирмана, председателя церковного суда, прочитать проповедь. Проповеди дяди Тромпа славились по всему Кейпу, и целые семейства съезжались за сотни миль, чтобы послушать их.

– Никогда не думал, что буду говорить ради проклятого ронека, – сказал дядя Манфреду. – Мое согласие – либо признак старческого маразма, либо свидетельство моей любви к тебе.

Он поднялся на кафедру – большая серебряная борода сверкала как пена морского прибоя, – и обрушился на конгрегацию с такой силой и яростью, что все затрепетали в восхитительном страхе за свои души.

В конце проповеди дядя Тромп понизил голос и напомнил слушателям, что скоро выборы и что голосовать за Объединенную партию все равно что за самого сатану. Как бы они ни относились к англичанам, они голосуют не за отдельного человека, они голосуют за партию, которую благословил Всемогущий и которой Он вручил судьбу своего Volk’а. Дядя Тромп не стал говорить, что небесные врата закроются перед теми, кто поставит крест против фамилии Кортни, но посмотрел так угрожающе, что никому и в голову не пришло испытывать границы его терпения.

– Ну, дорогая, благодарю за помощь, – сказал Шаса Таре, когда они возвращались домой через высокогорный проход Готтентотской Голландии. – Дело, считай, в шляпе.

– Интересно было наблюдать за нашей политической системой в действии, – ответила Тара. – Все жокеи слезают с лошадей и подгоняют тебя.

День выборов в Южном Боланде стал простым подтверждением уже одержанной несомненной победы, и, когда подсчитали голоса, выяснилось, что Шаса переманил на свою сторону по меньшей мере пятьсот бывших сторонников Объединенной партии; это, к радости руководителей партии, значительно усилило ее большинство. По мере того как поступали сведения об итогах выборов со всей страны, делалось ясно, что это общая тенденция. Впервые значительное количество англоговорящих избирателей отвернулось от партии Сматса. Националисты получили 103 места, Объединенная партия – 53. Обещание сильного бескомпромиссного правительства принесло свои плоды.

В Родс-Хилл Сантэн устроила танцевальный вечер для ста пятидесяти избранных гостей, чтобы отпраздновать вхождение Шасы в новое правительство.

Они кружились под звуки «Голубого Дуная», и Сантэн сказала Шасе:

– Мы снова поступили правильно и в нужное время, chеri. Все еще может осуществиться.

И негромко запела бушменскую песню, сочиненную к рождению Шасы:

 
Стрелы его долетят до звезд,
И когда люди будут произносить его имя,
Оно будет слышно далеко.
Куда бы он ни пошел,
Он всюду будет находить хорошую воду.
 

Щелкающие звуки бушменского языка, похожие на треск веток или шаги в грязи, вызывали ностальгические воспоминания о том времени, когда они вместе были в Калахари.

* * *

Шасе нравился парламент. Он был подобен закрытому мужскому клубу. Ему нравилось великолепие белых колонн и высокомерно оформленных холлов, экзотическая плитка на полу, обшивка стен и зеленая кожаная обивка депутатских кресел. Он часто останавливался в лабиринте коридоров и восхищался картинами и бюстами знаменитых людей: Мерримена и Луиса Боты, Сесила Родса и Линдера Стара Джеймса, героев и разбойников, государственных деятелей и авантюристов [46]46
  Джон Ксавьер Мерримен (1841 – 1926) – последний премьер-министр Капской колонии перед образованием в 1910 году Южно-Африканского Союза. Луис Бота (1864 – 1919) – первый премьер-министр Южно-Африканского Союза. Сесиль Джон Родс (1853 – 1902) – английский и южно-африканский политический деятель, бизнесмен, инициатор английской колониальной экспансии в Южной Африке, премьер-министр Капской колонии с 1890 по 1896 год. Линдер Стар Джеймс (1853 – 1917) – премьер-министр Капской провинции с 1904 по 1908 год.


[Закрыть]. Они творили историю этой страны. Но потом он напоминал себе:

«История – это река, не знающая конца. Сегодняшний день – тоже история, и я один из ее творцов. – Шаса представлял свой портрет, который когда-нибудь будет висеть среди остальных. – Надо заказать портрет, – подумал он. – Пока я еще в хорошей форме. Повешу его в Вельтевредене, но включу особый пункт в завещание».

Как у министра, у него теперь был в парламенте свой кабинет, тот самый, которым пользовался Сесиль Родс, когда был премьер-министром Капской колонии; впоследствии здание парламента расширили и увеличили. Шаса за свой счет заново обустроил и обставил кабинет. Поставщики древесины, фирма из Книсны [47]47
  Город в Южно-Африканской республике.


[Закрыть], отделали стены панелями из местной дикой оливы, зернистой, с замечательным атласным блеском. Шаса повесил на эти панели четыре своих лучших пейзажа кисти Пернифа, а на столе под ними поставил статуэтку бушмена, созданную Ван Воувом [48]48
  Якобус Хендрик (Хенк) Перниф (1886 – 1957) – один из наиболее известных южно-африканских пейзажистов. Антон ван Воув (1862 – 1945) – скульптор, считающийся отцом южно-африканской школы скульптуры.


[Закрыть]. Хотя Шаса старался использовать исключительно искусство Южной Африки, ковер был изысканнейшим зеленым уилтоном [49]49
  Шерстяные ковры, производимые с XVIII века в английском городе Уилтоне.


[Закрыть], а письменный стол в стиле Людовика XIV.

Было странно в первый раз занять в парламенте место на правительственных скамьях: это было зеркальное отражение его привычного места. Он не обращал внимания на враждебные взгляды бывших коллег, улыбнулся только, когда Блэйн выразительно подмигнул ему, и, пока спикер парламента читал молитву, Шаса разглядывал людей, с которыми отныне связал судьбу.

Его размышления прервались, когда спикер окончил молитву и в противоположном конце зала поднялся де Вильерс-Грааф, высокий красивый лидер оппозиции, и традиционно предложил проголосовать за недоверие правительству; члены правительства, самоуверенные и довольные собой, все еще наслаждавшиеся победой на выборах, шумно ответили криками «Skande! Скандал!» и «Siestog! Позор!»

Два дня спустя Шаса встал со своего места, чтобы произнести первую речь в качестве члена правительства, и в парламенте воцарился ад. Бывшие товарищи криками выражали свое презрение, махали руками, топали и гневно свистели, а вновь обретенные сторонники поддерживали его одобрительными возгласами.

Высокий и элегантный, презрительно улыбаясь, легко переходя с английского на африкаанс, Шаса постепенно успокоил слушателей своей манерой говорить негромко, но приковывая внимание, а когда он заставил себя слушать, его бывшие товарищи неловко заерзали, потому что он безжалостно дробил партию, пользуясь своими знаниями человека «изнутри», демонстрируя ее слабости и недостатки.

Когда он закончил, слушателям было не по себе, а премьер-министр наклонился и кивнул ему – беспрецедентное принародное посвящение в друзья; большинство остальных министров, даже те, что с севера, которые больше всего противились его назначению, прислали одобрительные записки. Манфред Деларей в своей записке пригласил Шасу пообедать со старшими членами кабинета министров в особой парламентской столовой. Начало чрезвычайно благоприятное.

Блэйн Малкомс и Сантэн на уик-энд приехали в Вельтевреден. Как обычно, субботу семья провела на поле для поло. Блэйн недавно ушел в отставку с поста капитана национальной команды.

– Неприлично человеку старше шестидесяти продолжать играть, – объяснил он свое решение Шасе.

– Вы лучше всех сорокалетних, Блэйн, и вы это знаете.

– Приятно было бы сохранить звание капитана в семье, ты не находишь? – спросил Блэйн.

– У меня всего один глаз.

– Вздор, парень, ты бьешь по мячу так же точно, как раньше. Дело лишь в практике, в большой практике.

– У меня на это нет времени, – возразил Шаса.

– В жизни есть время на все, чего ты действительно хочешь.

Блэйн заставлял Шасу упражняться, но в глубине души он знал, что Шаса потерял интерес к игре в мяч и никогда не станет капитаном национальной команды. Да, конечно, садясь в седло, он по-прежнему превращается в кентавра, и руки у него сильные и точные, а когда он распалится, то становится храбрым, как лев, но теперь нужны очень сильные средства, чтобы заставить его кровь кипеть.

«Какой странный парадокс. Человек, одаренный множеством талантов, способен растратить их по мелочам, не развив ни одного до совершенства», – думал Блэйн, переводя взгляд с Шасы на его сыновей.

Как всегда, Шон и Гаррик без приглашения присоединились к игре и, хотя не могли сравниться со старшими в силе и проворстве, делали хорошие пасы и доставали мячи.

Шон сидел в седле, как его отец, когда был тех же лет, и у наблюдавшего за ним Блэйна щемило сердце. Лошадь будто бы стала частью Шона, между лошадью и всадником установилось полное взаимопонимание, Шон действовал клюшкой естественно и непринужденно, но быстро терял интерес и сосредоточенность и начинал небрежничать и глупо ошибаться; его больше интересовали насмешки над братом, он любил покрасоваться перед девочками, оттачивание стиля его не занимало.

Гаррик оказался полной противоположностью старшему брату. Между седлом и его мягким местом пробивалось столько солнечного света, что ослеп бы и слепой. Однако он умел полностью сосредоточиться, мрачно смотрел на мяч сквозь очки, клюшку использовал с изяществом землекопа, роющего траншею, и поразительно, как часто ему удавались хорошие удары и с какой скоростью летел от него мяч из бамбукового корня. Затем Блэйна поразили перемены в фигуре внука. Из тощего заморыша, каким он был совсем недавно, Гарри превратился в юношу с непропорционально мощными для таких лет плечами, грудью и руками. Но когда пришла пора идти пить чай и Гаррик спешился, оказалось, что тощие ноги придают ему неудачное сходство с человекообразной обезьяной. А когда он снял шапочку для верховой езды, растрепанные темные волосы встали торчком. Шон прохаживался, заставляя девочек смеяться и краснеть, а Гаррик не отходил от отца. И снова Блэйн удивился, заметив, как часто Шаса обращается непосредственно к сыну, даже показывает, как держать клюшку, размещая его пальцы на рукояти; когда Гаррик взял клюшку правильно, Шаса слегка ущипнул его за руку и сказал:

– Вот так, чемпион. Мы еще увидим тебя однажды в зелено-золотом джерси.

Трогательно было видеть благодарную улыбку Гаррика, и Блэйн переглянулся с Сантэн. Совсем недавно они обсуждали полную незаинтересованность Шасы в этом ребенке и как пагубно это сказывается на Гаррике. Приходилось признать, что их опасения были безосновательными. Больше стоило тревожиться за двоих остальных.

Майкл в игре не участвовал – он повредил запястье. Повреждение было загадочное: исключительно болезненное, оно тем не менее не оставило ни следа на коже. Удивительно, но всякий раз, когда предстояли тяжелые физические усилия, тренировки, у Майкла заболевало запястье или колено. Блэйн нахмурился, поглядев на Майкла, который сидел за столом под дубами рядом с Тарой; они оба склонили головы к книжке стихов. Оба ни разу не взглянули в сторону поля, откуда доносились крики, смех и смелые реплики. Блэйн твердо верил в старую истину, гласившую, что у молодого человека должен быть дисциплинированный ум в здоровом теле; молодой человек должен активно участвовать в здоровых и грубоватых жизненных стычках. Он говорил об этом с Тарой, и хотя та обещала подталкивать Майкла к участию в спорте и играх, Блэйн не видел никаких свидетельств того, что она это делает.

Сзади послышался приглушенный хор возгласов и хихиканья, и Блэйн оглянулся. Где бы в эти дни ни находился Шон, рядом каким-то чудом возникала толпа молодых женщин. Он привлекал их, как полное спелых плодов дерево притягивает мышанок. Блэйн понятия не имел, откуда эти девочки; среди них он узнал дочерей управляющего поместьем и немецкого винодела, выписанного Шасой, и красивую светловолосую дочь американского консула, но остальные были ему незнакомы – вероятно, дочери полдюжины политиков и членов дипломатического корпуса, которые были обычными гостями по субботам за чаем в Вельтевредене. «Мне не стоит вмешиваться, – говорил себе Блэйн. – Но нужно поговорить об этом с Шасой. С Тарой говорить бесполезно. Она для этого слишком мягка».

Блэйн огляделся и увидел, что Шон отошел от стола и направился к лошадям. Вместе с конюхом он принялся осматривать переднюю ногу своего любимого пони, мощного жеребца, которого Шон назвал Кеньятта, потому что он был черный и свирепый [50]50
  Джомо Кеньятта (1891 – 1978) – первый премьер-министр в 1963 – 1964 и президент Кении в 1964 – 1978 гг. Возглавлял партизанскую борьбу против англичан. Считается «отцом кенийской нации».


[Закрыть].

«Вот и оказия», – сказал себе Блэйн и подошел к Шасе. Они вместе измерили рулеткой ногу пони – единственное слабое место – и выпрямились.

– Как дела у Шона в школе Бишопа? – небрежно спросил Блэйн, и Шаса удивился.

– С вами говорила Тара? – спросил он. В начале года Шон перешел в старшие классы; в подготовительной школе он был одним из лучших учеников и капитаном спортивной команды.

– Неприятности? – спросил Блэйн.

– Ну, не без того, по возрасту, – пожал плечами Шаса. – Все будет в порядке. Он слишком способный, чтобы в конце концов все не обошлось.

– А что случилось?

– Не о чем беспокоиться. Он стал непослушным, и его оценки ухудшились. Я поучил его хлыстом – единственный язык, которым он бегло владеет. Все будет в порядке, Блэйн, не волнуйтесь.

– Некоторым все дается слишком легко, – заметил Блэйн. – И у них вырабатывается привычка свободно идти по жизни. – Он заметил, что Шаса слегка ощетинился, и понял, что тот принял замечание на свой счет. «Хорошо, – подумал он, – так ему и надо», – и продолжил: – Кому знать, как не тебе, Шаса. У тебя та же слабость.

– Думаю, вы имеете право так со мной разговаривать. Единственный в мире человек, который имеет на это право, – сказал Шаса. – Но не ждите, что мне это понравится, Блэйн.

– Вероятно, молодой Шон тоже не принимает критику, – сказал Блэйн. – Я говорю о нем, а не о тебе. Может, хватит о тебе? Но уж раз мы начали, позволь старому псу предостеречь вас. Прежде всего, не относись к поведению Шона слишком легко: если не остановить его сейчас, однажды ты можешь столкнуться с серьезной проблемой. Некоторым нужен постоянный стимул, иначе им становится скучно. Думаю, Шон из таких. Им постоянно нужны острые ощущения, опасность. Следи за ним, Шон.

– Спасибо, Блэйн, – кивнул Шаса, не испытывая никакой благодарности.

– А теперь о тебе, Шаса. Ты относишься к жизни как к игре.

– Конечно. Жизнь и есть игра.

– Если ты действительно в это веришь, у тебя нет права брать на себя ответственность министра, – негромко сказал Блэйн. – Нет, Шаса, ты взял на себя ответственность за благополучие шестидесяти миллионов человек. И это не игра, а святая истина.

Они остановились и повернулись друг к другу.

– Подумай об этом, Шаса, – сказал Блэйн. – Мне кажется, впереди нас ждут мрачные и трудные дни, ставка в твоей игре теперь не увеличение дивидендов твоей компании – на кону выживание нации, и, если ты потерпишь поражение, это будет означать гибель знакомого нам мира. От твоего проигрыша пострадаешь не ты один…

Блэйн повернулся к подбежавшей к нему Изабелле.

– Дедушка! Дедушка! – кричала девочка. – Я хочу показать тебе нового пони, которого подарил мне папа.

Оба посмотрели на красивую малышку.

– Да, Шаса, не ты один, – повторил Блэйн и взял девочку за руку. – Хорошо, Белла, – сказал он. – Пошли на конюшню.

* * *

Шаса обнаружил, что слова Блэйна подобны семенам стрелолиста. Вцепившись тебе в одежду, они вызывают лишь зуд, но постепенно вонзаются в кожу, и тогда начинается настоящая боль. Слова тестя по-прежнему звучали в его ушах, когда утром в понедельник он вошел в зал заседаний правительства и занял место в конце стола, как подобало самому молодому из собравшихся.

До разговора с Блэйном Шаса считал эти встречи не более важными, чем, скажем, заседания совета директоров «Горно-финансовой компании Кортни». Естественно, он тщательно готовился к ним; полными и связными были не только его собственные заметки: он собрал подробные досье и на каждого члена кабинета. В этой работе ему помогал Блэйн, результаты были внесены в компьютер компании и там постоянно обновлялись. Проведя в политике всю жизнь, Блэйн стал искусным аналитиком и сумел проследить тайные и скрытые нити верности и преданности, которые связывали эту группу влиятельных людей и делали ее одним целым.