Текст книги "Отказать королю."
Автор книги: Уэйт Эмерсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Большой гардероб размещался в просторном городском доме с несколькими флигелями и пристроенными к нему лавками. Внутри были не только склады, но и конторы торговцев. Мы направились как раз в одну из таких контор: мистер Кент шел впереди меня, а Эдит замыкала наше шествие. Когда мы оказались на месте, нас попросили подождать миссис Пинкни.
В комнате почти не было мебели: только стол, заваленный бухгалтерскими книгами, и несколько сундуков. Во двор выходило лишь одно окно. В ожидании миссис Пинкни я развлекалась, наблюдая за работниками, разгружавшими кипы товара и рулоны материи, но через толстое стекло видно было плохо.
За моей спиной открылась дверь, я обернулась, готовая улыбкой приветствовать мастерицу, и оказалась лицом к лицу с ее сыном.
Рейф Пинкни заметно возмужал за тот год, пока мы не виделись. Плечи у него стали широкими, а руки – мускулистыми. Уверена, что и во мне он увидел определенные перемены. Конечно, я по-прежнему казалась слишком высокой для женщины, но мое тело приобрело соблазнительные округлости и выпуклости. Я больше не походила на своих худых теток-монахинь. Рейф так пристально уставился на меня своими бездонными карими глазами, что я невольно смешалась.
Пришлось даже прочистить горло, перед тем как сказать:
– Я ожидала встретить миссис Пинкни.
– Она послала меня вместо себя.
Я заколебалась. Я даже не знала, как обращаться к нему. Он не был джентльменом, потому негоже было называть его «мистером Пинкни». Но и до «шелковых дел мастера» он еще не дорос, ибо, скорее всего, еще не закончил обучения. Рейф уже не был мальчиком на побегушках, как в тот раз, когда я увидела его впервые, но не был он и купцом, обладавшим всеми правами на ведение торговли.
Если сын миссис Пинкни и заметил, что я не называю его по имени, то не подал виду. Вместо этого он предложил мне посмотреть все товары, которые они с матерью продавали покупателям в своей лавке в Большом гардеробе, и я согласилась. Эдит шла за нами, широко открыв глаза и рот от удивления. Никогда прежде не видела она такого богатого выбора драгоценных тканей и пряжи в одном месте. На полках высились рулоны материи всех возможных цветов и оттенков, стояли катушки с намотанными на них шелковыми нитями. Наконец мы дошли до полок, где хранились шелковые ленты, шнуры, тесьма, кружева и прочие изделия из шелка, которые его мать поставляла ко двору.
– Большую часть этих товаров мы получаем из других стран. Вот тесьма каленая, – скороговоркой зачастил Рейф, намекая, что она и в подметки не годится той, что делается в Англии.
– Каленая? – мне казалось, что так можно говорить только о железных лентах.
– Это на нашем языке значит «из Кельна». Знаете такой город? Эту тесьму пускают на женские пояса и петли для ношения ключей.
Он ткнул пальцем в другую катушку на полке и, усмехнувшись, произнес:
– А эта лента потуренная, не скажу что потыренная. То есть из французского города Тура. Из нее хорошо делать искусственные розы.
Рейф находил ехидное словцо для каждого заморского товара, попадавшегося на нашем пути, и я решила его поддразнить, легко перейдя с ним на ты:
– Тебя послушать, так твоя мать – единственная во всем мире, которая умеет делать из шелка что-то путное...
– Никто не сможет лучшее нее свить сетку для волос или изготовить нарядную кружевную ленту. – Рейф повернулся ко мне, и в его карих глазах блеснул вызов.
Мы замерли. Напряженный взгляд Рейфа остановился на моем лице. Я смело встретила этот взгляд и не отвела глаз. В какое-то мгновение показалось, что мы оба перестали дышать. Потом он протянул руку и нежно дотронулся до моей щеки. Его пальцы (а руки у него снова были без перчаток) едва уловимым, неожиданно нежным движением убрали локон, выбившийся у меня из-под чепца.
Я отпрянула назад, лицо мое пылало.
– Ты забываешься, братец! Видно, ваша семья возомнила о себе бог знает что! – воскликнула я.
Он только усмехнулся в ответ:
– А почему бы нам не гордиться? Мы – честные купцы в нескольких поколениях.
– Да что ты говоришь? А я подумала, у тебя в роду сплошные пираты!
Рейф рассмеялся:
– Говорят, что у хорошего купца и у пирата много общего.
Я рассердилась не на шутку. «Неужели он знает, что мои дед и прадед – из бристольских купцов, ходивших по морю в дальние страны и не гнушавшихся обзавестись при случае корсарским патентом?»[85] – подумала я. Но нет, Рейф со знанием дела толковал о лондонских торговцах и их достославных женах:
– Знаете ли вы, мисс, что профессия мастерицы, работающей по шелку, – единственная, которой лондонские жены могут заниматься без разрешения своих мужей? Моя мать сама ведет дело. Она от своего имени приобретает шелка и сейчас заключила договоры с самыми известными итальянскими поставщиками шелка в Англию.
В голосе Рейфа звучала такая гордость за мать, что я не могла больше на него злиться. К тому же мне захотелось уточнить кое-какие детали его рассказа:
– А миссис Пинкни может оставлять прибыль себе? Или ее получает твой отец?
– Отец в дела матери не вмешивается. Он говорит: «Пусть занимается своей торговлей, у нее это отлично выходит».
Мы продолжили наш путь по складу.
– А что твоя мать делает с шелком после того, как она его купила? Она его красит? – спросила я.
Рейф покачал головой:
– Чаще всего шелк-сырец продается уже крашеным. Мама сначала крутит нить, а потом прядет ее. А из нее она сама и женщины, которых она нанимает, делают всякие мелкие изделия: от шнурков и тесьмы до игольного кружева. Ну, это вы уже знаете.
– Тогда расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, – поддразнила я его.
Высокие полки со всех сторон окружали нас, словно отгораживая от окружающего мира. Мы свернули за угол и потеряли из виду Эдит, остановившуюся, чтобы получше рассмотреть мотки золототканой тесьмы.
– Что-нибудь, чего вы не знаете... – задумчиво повторил мои слова Рейф, а потом усмехнулся и добавил: – Ладно, слушайте. Знаете, о чем гудит сегодня весь Лондон? Хотя, наверное, вам про то рассказывать негоже. В прошлый раз вы здорово отругали меня, мисс, за пересказ досужих сплетен.
Я удивилась, что он запомнил, о чем мы говорили год назад, хотя сама могла воспроизвести каждое слово того разговора.
– Люблю послушать хорошую историю, – язвительно заметила я, – даже если в ней нет ни слова правды.
Похоже, Рейфа мои слова сильно обидели:
– Мне нет нужды придумывать истории, мисс. То, что я вижу вокруг себя каждый день, затмевает фантазии любого поэта.
– Ну, так приведи пример, – потребовала я.
Ждать пришлось недолго. Рейф оглянулся по сторонам и начал издалека:
– Принцесса сейчас в Гринвиче, не так ли?
Я кивнула.
– И там же находится ее мать королева?
– Да. И король скоро присоединится к ним. Он, если ты не знаешь, нынче проживает во дворце Брайдвелл, что рядом со стеной, окружающей Лондон.
Строго говоря, Брайдвелл был совсем рядом с тем местом, где мы сейчас находились.
– Я хорошо знаю, где король проводит свои дни... и свои ночи, – бросил Рейф. Губы его исказила гримаса неодобрения, и он добавил: – Впрочем, все в Лондоне это знают, тут я тайны не открою.
Заговорщицки поглядев по сторонам, он взял меня за руку, притянул к себе так, что я почувствовала запах сандалового дерева, идущий из складок его одежды. Даже сквозь многослойные рукава я ощущала его пальцы на моей коже и не пыталась освободиться.
Рейф заговорил тихим голосом:
– Перед тем как королева Екатерина отбыла в Гринвич, она делила Брайдвелл с королем. В этом дворце нет ни церкви, ни часовни, поэтому тот, кто хочет послушать мессу, должен пройти над рекой Флит по галерее, которая ведет прямо в аббатство на другой стороне.
– Ну да, в аббатство Блэкфрайерз, – пробормотала я, не в силах сосредоточиться из-за приятной теплоты, разливавшейся из-под пальцев Рейфа по моей руке. – Живущие там монахи-доминиканцы надевают черные накидки поверх своих белых ряс, отсюда и название обители[86].
Рейф нетерпеливо выдохнул:
– Не в этом дело, мисс Лодж. Слушайте внимательно, что я вам говорю. Эта галерея длиной более двухсот футов. Любой человек, находящийся на улице под нею, видит, кто по ней идет. Когда королева жила в Брайдвелле, ее верные сторонники из числа жителей столицы собирались на улице напротив галереи, чтобы посмотреть на свою повелительницу. Каждый раз, когда она появлялась, они выкрикивали слова поддержки.
– Поддержки? – я знала, что королева пользуется любовью народа, но выбор Рейфом именно этого слова удивил меня.
Мой собеседник вновь оглянулся по сторонам. Было очевидно, что он очень боится, как бы нас не подслушали. Эдит догнала нас, но все ее внимание было сосредоточено на рулоне небесно-голубой ткани, который она рассматривала на почтительном расстоянии от нас. Больше вокруг никого не было.
Вдохновившись тем, что мы одни, Рейф продолжал:
– Простые лондонцы кричали: «Пусть вам сопутствует удача, миледи! Не давайте королю развода, иначе Англия падет во прах!» и еще всякое разное в этом роде.
Я широко раскрыла глаза от удивления:
– Те лондонцы, о которых ты толкуешь, – очень смелый народ. Или очень глупый.
– Они любят королеву Екатерину и ненавидят фаворитку, метящую на трон.
Мне не нужно было спрашивать, кого Рейф имеет в виду, но я нахмурилась:
– Мисс Анна Болейн так и не вернулась ко двору после того, как излечилась от потницы.
– А вы действительно думаете, что болезнь положила конец ее притязаниям? Или ее ненависти к королеве Екатерине и принцессе? Когда король с королевой вернулись в Лондон в августе, Анна переехала в Дерем-Хаус. Это прекрасное поместье с лужайками, уступами спускающимися к самой реке. Но мисс Анна посчитала, что оно для нее недостаточно роскошное, – тут Рейф усмехнулся и с неожиданной для такого молодого человека проницательностью добавил: – Или она испугалась за свою жизнь, хотя сидела за высокой оградой и крепкими воротами. Те, что собирались у дворца Брайдвелл, желали лишь приветствовать и подбодрить королеву, но лондонцы, толпившиеся на Стрэнде перед Дерем-Хаусом, твердо дали понять, что не хотят видеть Анну в столице. Она перебралась в Саффолк-Хаус в Саутворке, а потом, в начале сентября, укатила обратно в родовой замок Хивер.
Чувствуя, что это не конец истории, я спросила:
– А что случилось дальше?
– Очень странная вещь. Король призвал к себе лорда – мэра Лондона и олдерменов[87], а также высших сановников, судей, пэров и других важных персон. Все они собрались в большом зале дворца Брайдвелл, где король, как бы это получше выразиться... прочел им лекцию. Как будто бы они – школьники-несмышленыши. Он объявил, что с некоторых пор его ужасно мучит совесть и причина тому – его брак с королевой Екатериной. Она, дескать, была женой его брата Артура, и теперь его величество опасается, что все эти годы он жил с королевой во грехе. В Библии есть стих, запрещающий любому человеку, даже королю, открывать наготу жены брата своего[88].
– Быть такого не может... – пробормотала я. Неужели король действительно почитает ныне свой брак недействительным и греховным? Если так, то дела королевы и принцессы обстоят гораздо хуже, чем я предполагала.
Рейф сжал мою руку так, что я чуть не вскрикнула от боли, и произнес:
– Это не все. Король Генрих заявил, что он затеял судебное дело об аннулировании брака только для того, чтобы успокоить свою совесть. Он даже как будто случайно обмолвился, что будь у него возможность вновь выбрать жену, он выбрал бы Екатерину Арагонскую, оказав ей предпочтение перед другими женщинами. Все дело якобы лишь в том, что она была женой его брата...
– И его слушатели ему поверили? – дрожа, я попыталась освободиться от хватки Рейфа.
Внезапно он разжал пальцы, а я успела подумать, что теперь на предплечье у меня останется синяк.
– Жителей Лондона никак нельзя назвать простаками, – бросил мой собеседник, казалось, ничуть не раскаиваясь в том, что причинил мне боль. – В первую очередь, они увидели в словах короля предупреждение. Теперь только сумасшедший рискнет в полный голос заявить о своей поддержке королевы после тех резонов, которые привел король в пользу расторжения брака. И теперь никто не сомневается, что его величество жаждет получить развод, избавиться от старой жены и взять новую.
– Но уж, конечно, не леди Анну! Какая-нибудь заморская принцесса – вот кто составит ему партию.
– Ничуть не бывало. Король хочет Анну Болейн. Он отослал королеву одну в Гринвич, и спустя неделю его любовница прибыла обратно в Лондон. Его величество поселил ее во дворце Брайдвелл, в покоях, смежных с его собственными. Она и сейчас там – купается в неслыханной роскоши и дает приемы, как будто бы уже стала королевой Англии!
ГЛАВА 22
– А этот Рейф Пинкни – лакомый кусочек, – мечтательно проговорила Эдит, когда мы взошли на баржу, чтобы пуститься в путь обратно в Гринвич.
– Он – сын простой мастерицы по шелку, – заметила я.
– Ну, если вам, мисс, он не пара, то оставьте его мне.
По какой-то необъяснимой причине игривое предложение Эдит вывело меня из себя. Я сурово посмотрела на свою служанку и ответила:
– Поскольку мы с тобой больше его никогда не увидим, то о нем лучше забыть.
Но я не могла выбросить из головы те сведения, которыми Рейф поделился со мной. Заявление короля о греховности его брака должно было иметь самые серьезные последствия для его дочери, а также для всех, кто служил ей. Переезд леди Анны в Брайдвелл вызывал еще большие опасения.
– Что тебя тревожит? – спросила меня Мария Витторио спустя несколько часов, когда она вдоволь насладилась лентами и кружевами, образцы которых я привезла с собой.
Притворившись, что показываю ей вещицу особо тонкой работы, я пересказала ей то, что услышала от Рейфа Пинкни, и спросила:
– Как ты думаешь, мы должны предупредить принцессу?
Пальцы Марии вцепились в кружево:
– Скоро король уедет из Брайдвелла и прибудет в Гринвич. Он всегда приезжает сюда на Рождество. Неужели он привезет с собой свою любовницу?
– Он – наш повелитель. Он делает то, что пожелает.
В тот раз я промолчала и оставила принцессу Марию в неведении, хотя, как я теперь понимаю, я поступила неправильно. Если бы я заговорила, для нее не был бы столь большим ударом приезд леди Анны Болейн в Гринвич. Последняя расположилась в особо выделенном ей крыле дворца и вдобавок ко всему посмела устраивать свои собственные святочные праздники. Хотя королеве Екатерине отводились почетные места на официальных рождественских торжествах, придворные гурьбой перебежали ко двору ее соперницы, дабы заручиться благосклонностью женщины, поселившейся в сердце их короля.
Принцессе Марии скоро должно было исполниться тринадцать лет. Во многих отношениях она была еще очень наивна, ибо ее оберегали от всех треволнений жизни, но даже она в конце концов узнала про мисс Анну. Для своих юных лет она хорошо умела скрывать свои чувства. Только те из нас, кто были ей особенно близки, знали, как сильно принцессу задевала благосклонность короля к бывшей фрейлине ее матери и – в особенности – заискивания придворных перед королевской любовницей.
Мы же в темноте нашей спальни часто обсуждали линию защиты, которую избрала королева против иска короля об аннулировании их брака. Она утверждала, что вступала в брак с Генрихом девственницей.
– Как вы думаете, королева говорит правду? – спросила нас Мэри Фицгерберт, когда наша четверка собралась в алькове, который я делила с Марией. – Когда она выходила замуж за старшего брата короля, то уже достигла возраста, позволяющего молодым осуществить их брак. Говорят, что принц Артур хвастался после своей первой брачной ночи, что побывал в Испании.
Дело было в том, что, если принц Артур так и не познал свою нареченную, основание для признания королевского брака недействительным отпадало. Коль скоро между Екатериной Арагонской и старшим братом короля не было супружеских отношений, то никаких препятствий для ее последующего замужества с Генрихом не существовало.
Мэри Даннет захихикала:
– Мужчины всегда хвастаются своими победами – истинными или мнимыми.
Она угостилась засушенным и засахаренным кусочком апельсина из коробочки, которую везде носила с собой, а затем пустила сласти по кругу.
– Свадьба Артура и Екатерины состоялась почти тридцать лет тому назад, – напомнила я, – и только сама королева точно знает, что произошло на брачном ложе.
«И она, не задумываясь, солжет о тех давних событиях, если такая ложь поможет сохранить права на английский престол ее дочери», – мысленно закончила я эту фразу.
Первый муж королевы Екатерины, Артур Тюдор, принц Уэльский, умер вскоре после их свадьбы. Его вдова задержалась в Англии на несколько лет, пока король Генрих не унаследовал престол своего отца и, в свою очередь, не женился на ней. То был брак по любви, как считали все вокруг. Грустно было сознавать, что люди не только влюбляются, но и перестают со временем испытывать друг к другу это светлое чувство.
– Не представляю, чтобы муж, будь он даже самим королем, мог вот так просто избавиться от своей жены, – заметила Мэри Фицгерберт. – Брак длится до тех пор, пока один из супругов не умрет. Какая разница, было ли у нее что-нибудь с братом короля или не было?
– Это всего лишь предлог. На самом деле его величество боится, что Екатерина слишком стара, чтобы иметь детей. Ему нужен законный наследник, а для этого требуется новая жена. – Мэри Даннет, которая недавно обзавелась поклонником, считала теперь себя знатоком в сердечных делах нашего монарха.
За ней ухаживал Джордж Медли, сын от первого брака маркизы Дорсет[89]. Сам маркиз, отчим Джорджа, был двоюродным братом короля и его близким другом, хотя и не занимал при дворе никакого важного поста. Вот такими непростыми путями мы получали сведения о том, что на самом деле происходит в окружении короля.
– Его величество никогда не захотел бы избавиться от королевы Екатерины, если бы не леди Анна, – проговорила Мария Витторио. От негодования она даже сжала кулаки.
– Должен быть какой-то способ разрушить чары, которыми она приворожила нашего короля, – пробормотала я и положила в рот засахаренную апельсиновую дольку. Она оказалась горькой на вкус.
– Его величество вбил себе в голову, что хочет жениться на Анне Болейн и ни на ком другом, – заметила Мэри Даннет. – И теперь даже кое-кто из свиты королевы Екатерины считает, что так и будет. Некоторые дамы уже покинули королеву и переметнулись в стан фаворитки.
Мне сразу вспомнилось выражение «бегут как крысы с тонущего корабля», но я не решилась произнести его вслух. Мария замолчала, и на лице у нее появилось задумчивое выражение.
– А что, если одна из нас поступит так же? – вдруг произнесла она.
– Я никогда не предам нашу госпожу! – воскликнула Мэри Фицгерберт.
– И я, – эхом откликнулась Мэри Даннет.
Я пристально вгляделась в лицо Марии, остававшееся в тени. В спальне горела лишь одна свеча. Мы задернули все занавеси вокруг алькова и оказались в своем собственном, обособленном со всех сторон мирке.
– Что ты предлагаешь? – прошептала я.
Губы Марии раздвинулись в коварной улыбке:
– Если любая из нас поступит на службу к Анне Болейн, она будет соглядатаем друзей королевы в стане врага.
В первый момент эта мысль показалась очень соблазнительной, но затем здравый смысл подсказал мне, что это невозможно.
– У твоего замысла, Мария, имеется один существенный недостаток, – проговорила я. – Наша преданность принцессе Марии хорошо известна, а леди Анна умна и никогда ни на йоту не будет доверять ни одной из нас.
ГЛАВА 23
После рождественских праздников принцесса со своей свитой покинула королевский двор. Жизнь наша опять потекла, как и раньше, заполненная уроками, молитвами, шитьем рубах для бедных и вышиванием алтарных покровов. Я многие часы посвящала совершенствованию в искусстве письма, хотя мне некому было писать письма, и продолжала развлекать принцессу и других фрейлин различными историями.
Временами кто-нибудь из мужчин – приближенных принцессы – начинал оказывать мне знаки внимания, но ни разу ответная искра во мне не вспыхнула, и мне, всегда казалось, что за мной ухаживают из-за моего наследства. Меня несколько удивляло, почему сэр Лайонел до сих пор не нашел мне мужа, но я решила, что он медлит по двум причинам. Во-первых, если я выйду замуж, то должна буду оставить службу у принцессы, как раньше уже сделали Анна Рид и Сесилия Дейбриджкорт. И тогда я уже не смогу быть полезной сэру Лайонелу... хотя, признаться, до сих пор я ничего не сделала, чтобы завоевать для него благосклонность короля или его дочери. Во-вторых, в случае моего замужества мой опекун больше не смог бы распоряжаться моими землями, движимым имуществом и слугами. Вся моя собственность перешла бы моему мужу. Вторая причина, полагаю, была главной.
Вне зависимости оттого, каковы были резоны опекуна, мое незамужнее положение меня вполне устраивало. Двор принцессы стал мне настоящим домом. В ее высочестве я видела младшую сестру, которой у меня никогда не было. Образ мачехи, хотя я отчаянно скучала по ней в первые недели после отъезда из Гластонбери, померк в моей памяти. В тот день, когда я выехала за ворота нашего городского дома, я почувствовала, что, возможно, вижу ее в последний раз.
В мае 1529 года в аббатстве Блэкфрайерз начались судебные слушания о признании брака короля недействительным. Мы ничего не знали об этом, пока Мария Витторио не получила письмо от своего отца. Он писал, что королева Екатерина отказалась признать юрисдикцию английского суда. Она настаивала, что у этого суда нет никаких прав, чтобы выносить решение относительно ее замужества. «Вопрос может быть решен только Святым Престолом», – твердила она. Папа же делал все возможное, чтобы тянуть с ответом.
В сентябре король, королева и принцесса, как обычно, открыли сезон охоты. Двор медленно переезжал с места на место, останавливаясь поочередно в аббатстве Уолтэм, Барнете, Титтенхэнгере, Виндзоре, Ридинге, Вудстоке, Лэнгли, Бекингеме, а также в новом дворце, который король построил в местечке Графтон в Нортгемптоншире. Строительство было закончено всего три года назад, и дворец был настолько велик, что позволил разместиться здесь и леди Анне со всей ее свитой.
Королева Екатерина старалась игнорировать самое присутствие своей соперницы. Принцесса Мария пыталась в этом подражать матери. Однажды в Графтоне, когда принцесса вышла на свою обязательную дневную прогулку в сопровождении Марии Витторио и меня, она увидела короля с его фавориткой в дальнем конце сада.
– У моего отца и раньше были любовницы, – заявила она, – и со временем он утрачивал интерес к каждой из них.
Мы продолжили прогулку как ни в чем не бывало. Мария и я обменялись взглядами, но не стали противоречить ее высочеству.
В декабре лорду Рочфорду, отцу Анны Болейн, был пожалован титул графа Уилтшира. Король также распорядился, чтобы, вопреки традициям, ко всем трем детям новоиспеченного графа обращались по его прежнему титулу. Таким образом, в одночасье мисс Анна стала не просто леди Анной, но леди Анной Рочфорд.
Рождество мы вновь праздновали в Гринвиче, но в тот год меня не отправили в Лондон для выбора шелковых лент и отделки для наших туалетов, в которых мы должны были танцевать на балах и маскарадах. Миссис Пинкни сама прибыла ко двору. Все фрейлины и больше половины придворных дам принцессы собрались в личных покоях Марии, куда мастерица принесла свой товар.
Рейф был с нею, но в присутствии такого количества знатных дам постарался выглядеть совсем незаметным. Мне не удалось выкроить ни минуты, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз, и я почему-то очень расстроилась по этому поводу.
Мне так хотелось узнать, что же теперь думают жители Лондона о королевской фаворитке, и ничего больше! Так, во всяком случае, я себе говорила.
Несколько часов спустя я бежала по длинному коридору, чтобы принести принцессе ее меховую муфту, забытую ею в спальне, когда мы собирались к мессе. И тут темная фигура выступила из ниши, закрытой гобеленом, и преградила мне дорогу. Я вскрикнула от неожиданности, а потом нервно рассмеялась, когда вдохнула знакомый запах корицы и сандала и узнала сына миссис Пинкни.
– Как ты меня напугал! – воскликнула я. – Негоже так бросаться на людей!
Губы Рейфа болезненно изогнулись:
– Прошу меня простить, мисс Лодж, если я вас напугал, но я специально ждал вас здесь, надеясь увидеться с вами.
– Ты знаешь новости, которыми хочешь со мной поделиться? – выпалила я.
Рейф нахмурил лоб в удивлении, а мне бросилась краска в лицо. Мы не договаривались с ним о том, что он будет снабжать меня последними слухами каждое Рождество, так получилось случайно. Вполне возможно, что он даже не понял, что сообщает мне столь важные сведения.
Чувствуя себя совсем неловко, я замолчала, ожидая, что скажет Рейф. У него должны были быть какие-то веские причины, чтобы попытаться перехватить меня, и я очень надеялась, что он мне их откроет. Мое отсутствие в церкви будет замечено, если я так и не появлюсь с муфтой принцессы.
Рейф ничего не сказал, но достал из-за пазухи маленький сверток и неуклюже попытался мне его всучить.
Я отступила, пряча руки за спину, и спросила:
– Что это?
– Это новогодний подарок для вас. Я знаю, что еще рано, но, скорее всего, не смогу вас позже увидеть, – он перестал мямлить и, оторвав взгляд от каменных плит пола, увидел мое замешательство. – Это для вас, мисс Томасина Лодж.
– Ах! – впервые я не знала, что еще сказать. К тому же у меня не было ответного подарка.
– Возьмите его, – повторил Рейф, вновь настойчиво вкладывая сверточек мне в руки.
Мне ничего не оставалось, как принять подарок.
– Очень мило с твоей стороны, – пробормотала я.
Он выглядел таким же смущенным, какой и я себя чувствовала, переминался с ноги на ногу и старался не встречаться со мной глазами. Пока я пыталась подобрать слова, чтобы еще раз поблагодарить его, Рейф развернулся и обратился в бегство.
– Сейчас я должен возвращаться в Лондон, – крикнул он мне через плечо, – но обещаю, что мы увидимся на следующее Рождество. Жди меня, Томасина!
Рейф исчез, а я, потрясенная до глубины души, продолжила свой путь в церковь, отклонившись лишь на минуту, чтобы спрятать таинственный сверток в свой сундук в спальне фрейлин.
Я собиралась дождаться Нового года, чтобы открыть его, но к ужину выдержка меня покинула. В свертке была коробочка, а в ней шелковая лента для волос искуснейшей работы цвета благородного бургундского вина. Я подумала, что, должно быть, Рейф, так внезапно перешедший со мной на ты, подарок мне изготовил сам, и представила себе, как его длинные сильные пальцы перебирают драгоценные шелковые нити.
И эта картина взволновала меня до глубины души.
ГЛАВА 24
Святки закончились, и двор принцессы обосновался в Болье, ставшем ее постоянной резиденцией. Как уже повелось, новости о короле и жизни при дворе приходили к нам от случая к случаю, но мы вскоре узнали, что королева удалилась в Ричмондский дворец, а король в сопровождении леди Анны прибыл в Вестминстер и обосновался в Йоркском дворце.
Хотя Эдит исправно пересказывала мне то, что слышала от других слуг, ничего нового в последнее время она мне не поведала. С одной стороны, челядь в отсутствие новостей перемалывала старые сплетни, а с другой стороны, Эдит больше не ловила жадно каждую весточку из большого мира. За ней ухаживал один из конюхов – молодой парень родом из Саффолка, и Эдит, кажется, отвечала ему взаимностью. Она призналась мне, что пытается отучить своего поклонника от говора Восточной Англии, поскольку сама полностью избавилась от отзвуков Глостершира и Сомерсетшира в своей речи, и только временами с ее губ слетало какое-нибудь образное местное выражение.
Сэр Лайонел также не давал о себе знать. Вести о нем пришли окольными путями, когда графиня Солсбери поведала мне, что его жена умерла, однако подробностей о кончине леди Даггет она не знала.
Весной мы переехали в Ричмондский дворец, чтобы резиденцию в Болье можно было убрать и проветрить. Среди всех величественных королевских дворцов Ричмондский мне нравился больше всего. Он стоял в дивном саду, который пересекали галереи, соединявшие дворец и аббатство, располагавшееся к югу от него. С этих галерей открывался прекрасный вид на ухоженные сады. Отсюда же можно было смотреть, как играют в теннис в северо-восточном углу двора. С этой стороны главного здания окна комнат были забраны металлической сеткой, дабы защитить их обитателей и зрителей от срывавшихся с ракеток мячей.
Принцессу Марию пребывание в Ричмонде не очень радовало, потому что ее мать не дождалась дочери и убыла еще до нашего приезда. Однако в июне приехал король, чтобы провести целый день с принцессой. Он собирался начать обычное летнее путешествие, которое в этот раз должно было растянуться на целых четыре месяца. Принцесса буквально расцвела от внимания, которое отец оказывал ей с самой первой минуты своего короткого визита, и, беседуя с ним, не преминула с похвалой и любовью отозваться о своей матери.
Поприветствовав друг друга и поговорив приватно, отец с дочерью рука об руку вышли в сад. Я шла за ними вместе с другими фрейлинами. Затейливый рисунок клумб и живых изгородей просматривался хуже на уровне земли, чем с галерей, и сад уже не казался таким совершенным, но аромат доброй дюжины сортов роз и душистой жимолости кружил голову.
Двигаясь вслед за принцессой и ее венценосным родителем, я подумала, что мои молитвы услышаны и семейные дела дома Тюдоров наладились. И в последующие месяцы мы – свита принцессы и она сама – только глубже уверились в своем приятном заблуждении.
ГЛАВА 25
Когда вновь наступила пора рождественских праздников, нам показалось, что между королем и королевой действительно воцарился мир. Леди Анна в Гринвичском дворце не появлялась, а королева Екатерина по обыкновению председательствовала на всех рождественских увеселениях.
За последний год я часто вспоминала о Рейфе. Он мне даже пару раз приснился. И я часто надевала ленту, которую он мне подарил. В тот день, когда он и его мать должны были явиться ко двору со своими товарами, я приколола эту ленту к рукаву. Среди шума и суеты, вызванной тем, что с десяток женщин перебирали шелковые кружева и громко восхищались ими, мы с Рейфом смогли перекинуться словечком и договорились встретиться в саду перед его возвращением в Лондон.
Завернувшись в свой самый теплый зимний плащ, я спешила на свидание с Рейфом по засыпанной снегом тропинке. Я сменила комнатные туфли на толстые ботинки и почти не чувствовала холода, особенно когда мой друг вышел мне навстречу и взял обе мои руки в свои.
– Ты принес мне очередной новогодний подарок? – шутливо спросила я его. Теперь-то я знала, что не ударю в грязь лицом, ибо заранее вышила ему в дар красивый носовой платок.
