Текст книги "Поднятые на белой кошме. Ханы казахских степей"

Автор книги: Турсун Султанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

„Правда, было завещание Угедеево и кто посмеет противоречить оному? Но на прошлом съезде выбор Гуюка произведен ханшею Толигай-хана и вами. Итак, в то время вы сами нарушили помянутое завещание Угедея; теперь того же хотите обвинять в том?“ Бала ничего не мог ответить на это. Тогда слово взял Уланхада и сказал: „Мунке разумен и проницателен; это всем уже, известно; мнение князя Бату очень справедливо“. Все поддержали это предложение. Бату немедленно отдал приказ войскам. „Войска были согласны с ним, и сим образом утвержден выбор“ [История дома Чингисова, с. 305–306, 309].

Приведем теперь сообщения Джувайни и Рашид ад-Дина о сходке царевичей в Алакамаке в 1248 году. По призыву Бату в Алакамак (около гор Ала-Тау к югу от Или) съехалось со всех концов обширной империи великое множество царевичей, их родичей и вельмож; но все же некоторые из сыновей Чагатая и Угедея под разными предлогами на собрание не явились; не явилась и вдова Гуюка Огул-Каймыш, а ее сьновья, Коджа и Наку, только два дня пробыли в Алакамаке, но оставили там от своего имени вельможу Тимур-Кадака, уполномочив его присоединиться к какому бы то ни было решению царевичей. Все оставшиеся царевичи засвидетельствовали Бату, как самому главному в роде Чингизидов, свое уважение и готовность подчиниться его решению в вопросе о наследовании престола и регенте.

Бату остановил свой выбор на Мунке (по-тюркски Менту), старшем сыне Тулуя. „Мунке, – сказал Бату в своей речи на съезде царевичей, – видел своими глазами и слышал своими ушами Ясу и ярлык Чингиз-хана“; к тому же он видел добро и зло в этом мире, во всяком деле отведал горького и сладкого, неоднократно водил войска в разные стороны на войну; этот царевич сам по себе очень умен и даровит и подготовлен к царствованию. „При наличии его, – продолжал Бату, – каким образом кааном станет кто-либо другой? Тем более, что дети Угедей-каана поступили вопреки словам отца и не отдали власти Ширамуну и, преступив древний закон и обычай, не посоветовавшись с родичами, ни за что убили младшую дочь Чингизхана, которую он любил больше всех своих детей и называл Чаур-сечен. По этой причине каанство им не подобает“, – сказал Бату.

„Свою речь Бату закончил так: „Благо улуса, войска и нас, царевичей, заключается в том, чтобы посадить Мунке на каанство“. Все царевичи выразили одобрение и заключили письменное соглашение (дали подписку) в том, чтобы посадить царевича Мунке на престол. Также было решено великий курултай устроить на следующем году, а на время междуцарствия ведение государством поручить вдове Гуюка, Огул-Каймыш-хатун. Когда царевичи стали разъезжаться по своим станам и йуртам, Бату послал вместе с Менту своего брата Берке и своего старшего сына Сартака с тремя туманами (30 000) войска, дабы они в местности Онон и Керулен, которая была коренным йуртом Чингизхана, весной нового, 1249 года в присутствии всех царевичей, устроив курултай, торжественно посадили его на царский трон. Они отправились в путь от Бату. И Бату отправился в путь, в Поволжье, прибыл в свою орду и по обычаю предался веселью и забавам“ [Джувайни, изд., т. 1, с. 217–221, 223; пер., т. 1, с. 262–266; т. 2. с. 557–561; Рашид ад-Дин, т. 2, с. 80–81, 129–130; The Successors of Genghis Khan, p. 121, 200–203].

Потомки Угедея (за исключением нескольких царевичей) и большая часть чагатайских царевичей категорически отказались признать решение Бату о передаче ханства дому Тулуя, стали строить козни и препятствовать устройству курултая. „Вы, царевичи, – жаловалась, в частности, вдова Гуюка, Огул-Каймыш-хатун, – на прошлом курултае обещали и дали обязательство о том, что царская власть всегда будет принадлежать дому Угедей-каана и что никто не будет противодействовать его сыновьям, а теперь вы не держите слова“. Действительно, на курултае в августе 1246 г. имел место такой эпизод. После словопренья все согласились на возведение Гуюка на престол, а он, как это обычно бывает, отказывался, перепоручая это каждому царевичу, и ссылался на болезнь и слабость здоровья. Затем Гуюк сказал: „Я соглашусь на том условии, что после меня ханство будет утверждено за моим родом“. Все единодушно дали письменную присягу: „Пока от твоего рода не останется всего лишь кусок мяса, завернутого в жир и траву, который не будут есть собака и бык, мы никому другому не отдадим ханского достоинства“ [Рашид ад-Дин, т. 2, с. 119, 138; The Successors of Genghis Khan, p. 181–182].

Однако апелляция вдовы Гуюка и ее сыновей к царевичам и военачальникам положительных результатов не возымела; тогда они и их сторонники замыслили вероломство.

В общем, передача престола и царства дому Тулуя не состоялась ни в 1249, ни в 1250 гг. Весной 1251 г. царевич Берке, все еще остававшийся в Монголии, извещал своего старшего брата Бату: „Прошло два года, как мы хотим посадить на престол Менгу-каана, а потомки Угедей-каана и Гуюк-хана, а также Йису-Менгу, сын Чагатая, не прибыли“. Ответ Бату был строг и лаконичен: „Ты его посади на трон, всякий, кто отвратится от Ясы, лишится головы“ [Рашид ад-Дин, т. 2, с. 131; The Successors of Genghis Khan, p. 204].

Согласно Джувайни, лишь в июле 1251 года Берке удалось собрать курултай, на котором и состоялось торжественное провозглашение ханом царевича Мунке.

Таким образом, третье междуцарствие продолжалось больше трех лет и закончилось своеобразным переворотом: верховная власть над Монгольской империей перешла от потомства Угедея к потомству Тулуя.

Сразу же после торжества по случаю избрания нового хана последовал грандиозный процесс царевичей из рода Угедея и Чагатая, которым было предъявлено обвинение в составлении заговора с целью убить Мунке. 77 вельмож были казнены; род Угедея и род Чагатая подверглись жестоким репрессиям: почти все взрослые представители потомства обоих этих родов были уничтожены или отправлены в отдаленные области, где некоторые из них, как, например, царевич Ширамун, потом были тайно умерщвлены. Формально Улус Чагатая и Улус Угедея не были уничтожены, и там продолжали управлять члены этих домов, но в действительности вся власть в империи монголов перешла к домам Тулуя и Джучи [Бартольд, т. 1. с. 559–565; т. 2, ч. 1, с. 64–65].

Из других общеимперских событий времени правления великого хана Мунке (правила 1251–1259 г.) отметим отправку, согласно решенью курултая 1251 года, двух больших армий для завоевания всех остававшихся еще не завоеванными монголами земель на Ближнем и Дальнем Востоке: в Китай под руководством Хубилая и в Иран под главенством Хулагу, младших братьев Мунке-хана. В частности, Хулагу завоевал в течение 1256–1257 гг. Иран и, уничтожив в 1258 г. династию Аббасидских халифов с центром в Багдаде, создал здесь для себя и своих потомков особый монгольский улус (государство), правители которого приняли титул ильхана („хан племени“).

По словам Гильома Рубрука, совершившего путешествие в Монголию в 1253–1255 гг. и проведшего немало времени в ханской ставке, Мунке „был человек курносый, среднего роста, в возрасте сорока пяти лет“ [Рубрук, с. 140]. Он, как и многие другие члены „золотого рода“, страстно предавался любовным утехам и наслаждению вином и всякий раз устраивал в своем дворце попойки и кутежи, не считаясь с расходами. Его смерть была такая. Мунке отправился на войну в Китай; когда он осаждал там одну крепость, то „с наступлением лета и усилением жары у него из-за тамошнего климата начался кровавый понос и среди войска монголов появилась холера, так что многие из них умерли. Государь мира употреблял вино против холеры и проявлял в том большое постоянство“. Неожиданно ухудшилось состояние его здоровья, болезнь привела к кризису и он скончался под той злосчастной крепостью [Рашид ад-Дин, т. 2, с. 147; The Successors of Genghis Khan, p. 228]. По Рашид ад-Дину, это случилось в 1257 году; по китайским известиям в 1259 г. В науке принята последняя дата. Тело Мунке привезли в Монголию и похоронили рядом с могилами Чингизхана и Тулуя.

Со смертью Мунке в конце 1259 г. кончился и период единства Монгольской империи. Мунке не назначил своего преемника, и борьба за престол на этот раз произошла между другими сыновьями Тулуя, а именно: четвертым его сыном Хубилаем и шестым сыном Ариг-Бугой. Хубилай в то время стоял с войском в Китае, а Ариг-Буга находился в Монголии. Царевичи и эмиры, которые состояли при Хубилае, не стали откладывать „дело о ханском престоле“ в долгий ящик, и тут же созвали сходку и так решили на своем совете: „Хулагу-хан ушел в область таджиков, род Чагатая далеко, род Джучи тоже очень далеко, а люди, которые находятся в союзе с Ариг-Букой, совершили глупость“; „если мы теперь кого-нибудь не поставим кааном, то как мы можем существовать?“ Посоветовавшись таким образом, все согласились и в год Обезьяны, соответствующий 658 году хиджры (1260 г.), в середине лета, в городе Кайпин посадили Хубилая на престол царства [Рашид ад-Дин, т. 2, с. 160; The Successors of Genghis Khan, p. 252].

„Поспешное и неправильное избрание“ Хубилая (выражение В. В. Бартольда) вызвало смуту. Противники Хубилая в свою очередь провозгласили великим ханом Ариг-Бугу. Таким образом, в 1260 году мы в первый раз видим одновременно избрание двух великих ханов – Хубилая в Китае (Кайпине) и Арик-Бугу в Монголии (Каракоруме). Наиболее могущественные представители рода Чингизидов, Хулагу, глава ильханов, и Берке, глава Улуса Джучи, не приняли участия ни в том, ни в другом избрании. Но, как показывают монеты, чеканенные в Поволжье, Берке (правил в 1257–1267 г.) признал младшего претендента Ариг-Бугу законным наследником престола [Бартольд, т. 5, с. 504].

Между братьями разразилась война, в которой Ариг-Буга в конце концов потерпел поражение и в 1264 г. сдался Хубилаю. Формально ханом всей империи был объявлен Хубилай, который остался в Китае и перенес столицу Монгольской империи из Каракорума в Пекин (Хан-балык). Фактически же с этого времени Монгольская империя разделилась на четыре монархии, а „золотой род“ Чингизидов“ распался на несколько параллельных династий. Этими независимыми и враждовавшими друг с другом государствами были:

1. Государство в собственно Монголии и Китае с центром в городе Ханбалыке (современный Пекин), которым правил род Тулуя, четвертого сына Чингизхана, а именно: Хубилай-хан (правил в 1260–1294) и его потомки. Это государство получило китайское официальное имя – империя Юань.

2. Государство Хулагуидов, созданное в 1258 г. в Иране Хулагу-ханом (ум. в 1265 г.) сыном Тулуя; Хулагу и его преемники на троне носили титул ильхан („хан племени“), поэтому в исследовательской литературе монгольских правителей Ирана нередко называют-ильханами (Ильханидами). Государство Ильханов во время своего основания охватывало все страны от Амударьи до Индийского океана и от Инда до Евфрата, а также большую часть Малой Азии и кавказских стран.

3. Чагатайское государство, включавшее Мавераннахр (Среднеазиатское междуречье), Семиречье, Восточный Туркестан (Кашгария) и получившее свое название от имени второго сына Чингизхана – Чагатая (ум. в 1242 г.). В отдельные периоды в Средней Азии правили также потомки Угедея, третьего сына Чингиз-хана.

4. Золотая Орда, в состав владений которой входила вся Великая Степь (Дешт-и Кипчак – мусульманских источников) от Иртыша на востоке до Дуная на западе; этим государством, началом существования которого можно считать 1243 год, правили потомки Джучи (ум. в 1227), старшего сына Чингизхана.

Историческая судьба этих четырех монгольских государств сложилась по-разному. Потомство Тулуя, правившее в Китае (династия Юань), китаизировалось. Джучиды, Чагатаиды и Хулагуиды приняли ислам – веру своих подданных. Потомки Тулуя сохраняли власть в самой Монголии до XVII в., а в Китае они правили только до 1368 г., когда им на смену пришла династия Мин. Последний хан из прямых потомков Хулагу, Абу Саид, умер в 1335 г., и главная ветвь по мужской линии угасла; правда, и потом, до середины XIV в., на престол Ильханов возводилось еще несколько, происходивших большей частью из боковых ветвей, царевичей и даже одна царевна (Сати-бек, сестра Абу Сайда: правила в Азербайджане в 1338–1340 г.), однако они не были признаны повсюду; к 754/1353–54 г. власть потомков Чингизхана в Иране рухнула окончательно и государство Хулагуидов распалось.

Чагатайская держава в конце 40-х годов XIV в. разделилась на два государства – западное и восточное. В западных владениях – Мавераннахре (Среднеазиатское междуречье), род Чагатая потерял свое господство и фактическая власть находилась в руках тюрко-монгольских эмиров (беков), среди которых затем выделился эмир Тимур (годы жизни: 1336–1405) из отюреченного монгольского племени барлас. Дальнейшая история западной части Чагатайского государства (кстати, название чагатай было сохранено только за западным государством, государством Тимура, и его кочевым населением) сложилась так, что в Мавераннахре возникла династия Тимуридов, правившая страной до начала XVI в. В начале XVI в. государство Тимуридов было завоевано кочевыми племенами из Дешт-и Кипчака – узбеками, во главе которых стояли Шибаниды – потомки царевича Шибана, сына Джучи, старшего сына Чингиз-хана. Они основали в Средней Азии два государства – Бухарское ханство и Хивинское ханство. Государство, возникшее в восточной половине Чагатайского улуса, получило название Моголистан; там до конца XVII в. правили потомки Чагатая, действительные или мнимые.

Золотая Орда, государство Джучидов, в 30–60-х годах XV в. распалась и на ее развалинах появились Крымское ханство, Казанское ханство, Астраханское ханство, Сибирское ханство, Казахское ханство, а также ряд других самостоятельных владений. Дольше всего Чингизиды царствовали в Казахских степях (до середины XIX в.); поэтому вторая глава настоящего исследования посвящена казахским султанам.

Запомним эти справочного характера сведения о четырех монгольских государствах – они снимут ряд вопросов, которые могут возникнуть у непосвященного читателя при обращении к тексту нижеследующих разделов.

3. Источники права на власть

Небесный мандат Чингизхана.

Генеалогическое право. Власть от халифа.

Власть от Бога. Власть от народа.

Отец Чингизхана Есугей был только бахадуром („витязь“, „герой“; древний тюрко-монгольский титул) и никогда не имел при жизни ханского титула. Его сын Темучин, как уже упоминалось, дважды избирался ханом, около 1189 года и весной 1206 г. на всемонгольском курултае, который одновременно утвердил за Темучином титул Чингизхана. С целью обоснования прав Темучина, человека не принадлежавшего к правящему дому, на ханский титул была придумана легенда, будто его отец Есугей-бахадур был племянником последнего из монгольских каганов, Хутула-кагана, сына Хабул-кагана. Тогда Чингизхана, надо думать, вполне удовлетворяло такое прозаическое, чисто земное обоснование его власти над монголами: он знал, он видел собственными глазами, что людьми посажен на всемонгольский престол. Но вскоре произошли величайшие события, которые предопределили совсем иное толкование вопроса о праве Темучина на власть, а именно – создание Чингиз-ханом мировой державы.

Победы над столькими государями и народами, быстрые и громадные завоевания Чингизхана уверовали его в том, что сам он и его народ находятся под покровительством божественного Провидения. Да и „жители мира воочию убедились, что он был отмечен всяческой небесной поддержкой“ [Рашид ад-Дин. т. 1, кн. 2, с. 64].

Связь Неба и Чингизхана требовала скорейшего и вразумительного толкования. Прежнее обоснование прав Чингизхана на власть – родственная связь по боковой линии его отца с прежними каганами – в новом положении уже было недостаточным. Теперь надо было освободить фактическую самодержавную власть Чингизхана от всего земного юридического источника, поставить ее на более возвышенное основание. Им естественным образом стала идея о божественной предустановленности власти Чингиз-хана. Эта идея была мастерски воплощена в красочной легенде об Алан-Гоа, матери Бодончара, отдаленного предка Чингизхана.

Согласно легенде, Алан-Гоа, женщина красивая и очень знатного рода, была женой Добун-Мергена и имела от него двух сыновей по имени Белгунотай и Бугунотай. Добул-Мерген скончался в молодости. После того, как Алан-Гоа лишилась мужа, она без посредства брака и тесной связи с мужчиной произвела на свет трех сыновей – Бугу-Хадаги, Бухату-Салчжи и Бодончара; их мать забеременела от луча света, проникшего к ней с Небес через верхнее отверстие юрты. Белгунотай и Бугунотай, старшие сыновья, родившиеся еще от Добун-Мергена, стали втихомолку поговаривать про Алан-Гоа: „Вот наша мать родила трех сыновей, а между тем при ней нет ведь ни отцовских братьев, родных или двоюродных, ни мужа. Единственный мужчина в доме – это Маалих, Баяудаец. От него-то, должно быть, и эти три сына“.

Алан-Гоа узнала об этих их тайных пересудах. Тогда она посадила рядом всех пятерых своих сыновей и произнесла: „Вы, двое сыновей моих, Белгунотай и Бугунотай, осуждали меня и говорили между собой: „Родила, мол, вот этих троих сыновей, а от кого эти дети? Подозрения-то ваши основательны. Но каждую ночь, бывало, через дымник юрты, в час, когда светило внутри погасло, входит, бывало, ко мне светлорусый человек; он поглаживает мне чрево, и свет его проникает мне в чрево. А уходит он так: в час, когда солнце с луной сходится, процарапываясь, уходит, словно желтый пес. Что же болтаете всякий вздор? Ведь если уразуметь все это, то и выходит, что эти сыновья отмечены печатью небесного происхождения. Как же вы могли болтать о них, как о таких, которые под стать простым смертным? Когда станут они царями царей, ханами над всеми, вот тогда только и уразумеют все это простые люди“ [Сокровенное сказание, с. 80, 81; Рашид ад-Дин, т. 1, кн. 1, с. 10–14].

И вот теперь, по прошествии многих и многих лет, когда в политической жизни монголов настал переломный период, когда история сделала свой исторический вызов, „Небо с Землей сговорились“ и определили его, Темучина, потомка „отмеченного печатью небесного происхождения“ Бодончара, быть единственно законным правителем мира, „царем царей“. Таким образом, Чингизхан – государь божьей милостью. Он угоден Небу, его власть от Неба и потому для утверждения в своих правах на верховное руководство народами и странами он не нуждается в человеческих санкциях, в согласии и одобрении людей; более того, Чингизхан, как государь по повелению Неба – сам источник права на власть.

Идея о небесном мандате Чингизхана на правление земной империей без границ стала официальной идеологией Еке Монгол улуса [Скрынникова, 1989, с. 67–75; Скрынникова, 1992, с. 71–85; Кычанов, 1991, с. 150–151; Трепавлов, 1993, с. 62–67]. И, как показывают материалы источников, деятельность всех четырех великих ханов Монгольской империи – Угедея, Гуюка, Мунке, Хубилая – осуществлялась согласно принципам именно этой официальной идеологической доктрины, отчетливо провозглашавшей незыблемость власти Чингизхана и Чингизидов над ойкуменой и руководящую роль монголов над всеми прочими народами. Это положение хорошо иллюстрирует следующая фраза из письма великого хана Гуюка Папе Римскому от 1246 года: „Силою бога все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам“ [см. Плано Карпини, прим. 217, с. 221].

Итак, согласно официальной идеологической доктрине древних монголов, легитимация власти Чингизхана жалована Небом. Источник же политической власти членов „золотого рода“ – генеалогия, а именно: их принадлежность к прямым потомкам Чингизхана по мужской линии. Понятие о наследственных правах потомков Чингизхана на верховную власть, по мнению академика В. В. Бартольда (т. 6, с. 44), ярче всего выражено в рассказе Рашид ад-Дина о вступлении Газан-хана в 1300 г. в Дамаск: Газан-хан будто бы обратился к жителям с вопросом: „Кто я?“ Они воскликнули: „Царь Газан сын Аргуна, сына Абага-хана, сына Хулагу-хана, сына Тулуй-хана, сына Чингизхана“. Потом Газан-хан спросил: „Кто был отец Насира?“ Они ответили: „Альфи“. Газан-хан спросил: „Кто был отцом Альфи?“ Все промолчали. Всем стало ясно, что царствование этого рода случайно, а не по праву, и что все являютя слугами знаменитого потомства предка государя ислама“ [Рашид ад-Дин, т. 3, с. 184].

Генеалогическое право Чингизидов на правление было закреплено политической традицией и безоговорочно действовало на всем пространстве покоренных монголами территорий, где только продолжали жить принципы официальной идеологии монгольской государственности. Даже такой завоеватель, как Тимур (правил в 1370–1405 г.), объединивший под своей властью Среднюю Азию и Персию, но не имевший никаких наследственных прав на верховную власть, принял только титул эмир (бек), возводил на престол подставных ханов из Чингизидов и называл себя представителем „обладателя престола“ (сахиб ат-тахт).

По мере распадения Монгольской империи и усиления местной элиты на территории некогда единой державы стали возникать самостоятельные владения, новые династии. По представлению эпохи, любая власть должна была иметь идеологическое обоснование. Владетель, не имевший возможности называть себя прямым потомком Чингизхана по мужской линии или не объявивший себя, как, например, Тимур, наследником державных прав Чингизидов, обычно противополагал идее монгольской наследственной власти идею египетского халифата или представление о божьей воле, как непосредственном источнике власти государя. Эта тема наиболее углубленно разработана акад. В. В. Бартольдом, особенно в двух его известных работах 1) „Теократическая идея и светская власть в мусульманском государстве“; 2) „Халиф и султан“. Ниже мы вкратце изложим главные выводы В. В. Бартольда, дополнив их соответствующими специфике нашей работы материалами.

Аббасидский халифат, т. е. вторая династия халифов (749–1258), прямых потомков Аббаса (ум. д. 653 г.), дяди пророка Мухаммада, был уничтожен в 1258 г. войсками Хулагу-хана, внука Чингиз-хана. Но мамлюкский правитель Египта Бейбарс (правил в 1260–1277 г.) счел необходимым для придания авторитета своей власти восстановить Аббасидский халифат и формально признать себя его вассалом. Некий беглец из Багдада, выдававший себя за одного из членов фамилии Аббасидов и пребывавший в Дамаске, был приглашен в Каир и в начале 1261 г. в торжественной обстановке провозглашен халифом под прозванием Мустансир. Бейбарс торжественно принес присягу новому халифу; со своей стороны халиф Мустансир утвердил Бейбарса султаном (светским правителем) всех мусульманских областей.

Египетский халифат просуществовал до 1517 г.; но в мамлюкском государстве аббасидские халифы, действительные или мнимые, не обладали никакой практической властью. Зато, по мусульманским понятиям, халиф оставался единственно законным главой всех мусульман, источником всякой власти в мусульманском мире, и признание египетского халифата считалось наиболее ярким признаком разрыва с монгольскими традициями. Из вассалов монгольских ханов, кто одним из первых обратился к египетскому халифу с просьбой об инвеституре и принес ему присягу был Мубариз ад-Дин Мухаммад (ум. в 1359 г.), основатель династии Музаффаридов в Южной Персии, эмир ильханов и муж монгольской царевны.

В Чагатайском улусе идея халифата нашла себе наиболее полное выражение в царствование Шахруха (1405–1447 г.), сына и преемника, Тимура, когда мусульманская государственная идея получила перевес над степной. При дворе Шахруха, в Герате, подставных ханов из Чингизидов не было; в официальных документах объявлялось, что постановления и законы Чингиз-хана отменены и что действует только шариат. Шахрух не обращался к египетскому халифу с просьбой об инвеституре: напротив, он сам хотел быть по возможности для всего мусульманского мира халифом и султаном ислама, которому сам Бог вручил власть над всеми правоверными мусульманами для их блага и для проведения в жизнь предписаний веры. Всем Мусульманским правителям от Индии до Египта и Малой Азии из Герата посылались грамоты с требованием, чтобы они признали себя наместником Шахруха, ввели его имя в хутбу (в пятничную молитву) и чеканили его на монетах [Бартольд, т. 2. ч., 1, с. 266–267; т. 6. с. 48–49].

Однако для политической истории региона столь громкие заявления и амбициозные притязания Шахруха не имели сколько-нибудь заметного значения ни в годы его царствования, ни после. Более того, сын Шахруха Улугбек (ум. в 1449 г.), который от имени своего отца правил в Самарканде, подобно Тимуру, по родству с Чингизидами называл себя гурганом (зятем ханского „золотого рода“), старался соблюдать, по крайней мере в военных делах, все законы, связывавшиеся с именем Чингизхана, назначая, по примеру Тимура, подставных ханов в Самарканде, и вообще правил в Мавераннахре в духе своего деда, который признавал, даже дорожил законами Чингизхана.

Один из стихов Корана гласит: „Скажи: „О Боже, царь царства! Ты даруешь власть, кому пожелаешь, и отнимаешь власть, от кого пожелаешь…“ [Коран, сура 3, стих 25/26]. Это положение основного источника мусульманского права, согласно которому никакие права по наследству или по завещанию не имеют значения для воли Бога, вручающего власть непосредственно своему избраннику, приводившийся светскими государями в ответ на притязания багдадских халифов (749–1258) еще в XIII в. (Бартольд, т. 6, с. 33, 45), особенно резко было выдвинуто в XV в. при преемниках Тимура.

Тимур завещал престол своему внуку Пир-Мухаммаду, но законного наследника предупредил другой внук Тимура, Халил-Султан. Когда Пир-Мухаммад обратился к нему с вопросом, по какому праву он присвоил себе наследство Тимура, завещанное другому, Халил ответил: „То же самое Высшее Существо, которое вручило власть Тимуру, вручило власть мне“ [Хафиз-и Абру, Зубдат ат-таварих, л. 54а: Бартольд, т. 6, с. 48]. В свою очередь и Шахрух, младший сын Тимура, который в конце концов сделался падишахом, одержав военную победу над Халилом и другими претендентами на верховную власть, также объяснял свой успех исключительно божьей волей.

Такое толкование источника власти вполне понятно. Исход вооруженной борьбы тогда считался выражением божьей воли, поэтому в жизни представление о божьей воле как непосредственном источнике власти государя часто сводилось к признанию права силы. Именно сила делала „божью волю“ осуществимой, и менее могущественный, менее удачливый оказывался исключенным из числа „божьих избранников“. Иными словами, власть, полученная государем непосредственно от Бога, в действительности всегда являлась узурпацией. Схема такой власти может быть выражена следующей формулой: „Держава – от Бога всевышнего, но причина утверждения на престоле – захват, факт завоевания“.

Обратимся теперь к оригинальной по своей формулировке государственной идее хивинского хана-историка Абу-л-Гази (правил в 1643–1663 г.). Идея эта особенно интересна тем, что в ней происхождение верховной власти объясняется не теологическими соображениями, как это обычно в сочинениях других мусульманских историков, а волею народа, который для сохранения порядка в обществе и ради общего блага добровольно отказался от своих суверенных прав в пользу одного человека в лице хана. Вот подлинные слова самого Абу-л-Гази: „Древний народ был благоразумнее, чем народ нынешний. Если бы народ, собравшись воедино, мог убить человека или изгнать грешника или если бы он мог сам возглавить какое-нибудь дело, то почему же он одного человека из своей среды провозгласил падишахом? Посадив его на почетное место в доме, народ отдает ему в руки свою волю“ [Шаджара-йи турк. с. 276]

Вопрос о том, оригинальна ли эта идея хивинского хана или же тут изложены основы европейской теории естественного права, добытые из третьих рук, остается открытым. В. В. Бартольд в своей работе 1912 г. был склонен рассматривать эту идею как оригинальное изобретение самого Абу-л-Гази [Бартольд, т. 6, с. 49–50]. Однако в 1926 году, учитывая десятилетнее пребывание Абу-л-Гази в Персии, он уже писал: „Не невозможно, что в Персии в то время были англичане, разделявшие взгляды Гоббса, и что таким образом эта теория, через третьи руки, дошла до Абулгази“ [Бартольд, т. 5, с. 187–188].

Но даже если считать теорию Чингизида Абу-л-Гази плодом знакомства с европейскими концепциями естественного права, а не оригинальным открытием хивинского историка, то и в этом случае последний должен был быть подготовлен к восприятию такой непростой социологической идеи. А это свидетельствует о том, что уровень развития исторической мысли в Средней Азии XVII в. был достаточно высок для того, чтобы сделать возможным подобное восприятие, пусть и в единичном случае.

„Шаджара-йи турк“ Абу-л-Гази был достаточно известным в Средней Азии сочинением. Тем не менее мы не имеем примера, который показывал бы, что эта для своего времени социально важная идея оказала на читателей сколь-нибудь заметное влияние; она, насколько известно, даже не отмечена мусульманскими историографами. В науке считается установленным, что новая теория может прокладывать себе дорогу в жизнь лишь тогда, когда есть в обществе силы, готовые не только прочитать и понять, но и готовые одобрить и поддержать ее. Сил, готовых „одобрить и поддержать“ новую теорию Чингизида Абу-л-Гази, в тогдашнем среднеазиатском обществе не было. В политической жизни страны тогда действовали те государственные идеи, которые были освещены религией или традицией, а именно: 1) представление о божественной воле как непосредственном источнике власти государя; 2) идея наследственной власти. Причем в Средней Азии и Казахстане наследственные права потомков Чингиз-хана на власть не только не потеряли значения во времена Абу-л-Гази (годы жизни: 1603–1664), но обаяние династии Чингизидов действовало несмотря на крутые политические перемены в регионе даже еще в начале XX века.