Текст книги "Корни небес"

Автор книги: Туллио Аволедо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Почти во всех комнатах есть по небольшому камину. И хоть из кранов не вытекает ни капли, на кухне стоит шесть канистр с водой, видимо, свежей.

– Невероятно. Кому может прийти в голову переехать отсюда? – говорит Диоп, открывая одну из канистр и вливая себе в глотку поток воды, как из фонтана…

Слова сержанта Венцеля заставляют его замереть.

– Осталось понять, что случилось с этими людьми. Может, они умерли от отравления?..

Капрал закашливается, поперхнувшись.

Венцель с ухмылкой забирает у него канистру и делает большой глоток.

– Установим очередность дежурства. На чердаке великолепное место для постового. Оно покрывает все, кроме одного слепого угла, но тот не представляет опасности. Егор, ты первый.

– Вот жопа…

– По крайней мере, тебе не придется рано вставать. Следите за тем, чтобы окна и двери были закрыты плотно. И чтобы свет не проникал внутрь.

Меньше чем за полчаса трехэтажное здание становится пригодным для жилья. Эффективность отряда поразительна. Их движения настолько точны и хорошо синхронизированы, что кажутся балетом.

На кухне нет еды, но тарелки, стаканы и столовые приборы вымыты и аккуратно расставлены по местам. Имеется даже запас дров, которые очень скоро загораются в многочисленных каминах, прогревая воздух и освещая комнаты.

– Наверху есть три комнаты, – говорит Диоп, – кровати в порядке. Там даже пыли нет. Синьора может занять среднюю.

– Создается впечатление, что хозяева дома вышли на небольшую прогулку, – шепчет Венцель.

Но вместо улыбки от этих слов нас пробирает мороз по коже.

– Ну, – шутит негр Диоп, – я точно не гожусь на роль белокурой Маши у трех медведей…

Венцель пожимает плечами.

– Займемся комнатами. Ужин через час.

В нынешние времена мы называем ужином то, что едим в восемь утра по солнечному времени. А полдень теперь то, что когда-то было полночью.

Как будто мы перенеслись в другую страну, в антипод нашей.

И в каком-то смысле это действительно так.

Мы сидим за столом. Масляная лампа пылает посередине, между эмалированных котелков, небьющихся пластиковых стаканчиков, остатков консервных банок и еды в вакуумной упаковке.

В погребе еды тоже не оказалось.

Ни крошки.

Зато там были бесконечные ряды бутылок, покрытых плотным, как ковер, слоем пыли и самой настоящей занавеской из паутины. Прочтя надпись на этикетке одной из бутылок, наугад принесенных к столу Диопом, итальянцы – Греппи и капрал Росси – разражаются радостными криками.

– Это «Бароло»[57]57
  Бароло считается лучшим вином Италии и входит в десятку лучших вин мира. Иногда его называют «король вин и вино королей».


[Закрыть] две тысячи шестого года, из погребов Кордео ди Монтедземоло…[58]58
  Один из древнейших и наиболее уважаемых итальянских производителей вин, чья история восходит к XIV веку.


[Закрыть]

– Оно вкусное? – спрашивает Диоп, на секунду переставая ковырять зубочисткой во рту.

– Ты шутишь? Оно было дорогущим еще до FUBARD!

– «Дорогущее» вовсе не значит «вкусиющее».

– Вот увидишь.

– Именно. Посмотрим. Давай, открывай.

Тут тепло, почти жарко. Разведенные камины ждут нас и в комнатах. Я уже очень давно не бывал в теплом хорошо освещенном жилище.

Время от времени, как бы напоминая нам о внешнем мире, в камин врывается порыв ветра, раздувая огонь и поднимая облако искр.

Я сосредотачиваю взгляд на бутылке вина в руках капрала Росси, стараясь избавиться от всех посторонних мыслей. Я думаю, какое это преступление – пить такое вино из пластикового стаканчика. Но наши времена видали преступления и похуже.

Мы все молча следим за тем, как капрал с аккуратностью работающего над хитроумным устройством пиротехника откупоривает бутылку с потертой этикеткой.

Пробка легко выходит.

Росси наливает несколько капель вина в свой стакан.

Смакует его, долго перекатывая во рту, прежде чем проглотить.

– Вкусное? – спрашивает Диоп, протягивая свой стакан.

Росси не отвечает.

Он встает и идет на кухню.

Он роется во всех ящиках, пока не находит того, что ищет. Возвращается с восемью хрустальными бокалами между пальцев и ставит их на середину стола. Удивительно, но бокалы чистые и целые. Их вид и вид темной, но в то же время сверкающей жидкости до такой степени трогают нас, что мы не можем говорить. Есть что-то магическое в мысли о том, что это вино произведено из винограда, собранного тридцать лет назад, когда солнце еще было подарком, а не опасностью, когда поля были зелеными и золотыми. Когда казалось, что мир будет таким вечно.

Я поднимаю бокал. Вино покачивается в нем из стороны в сторону, играя светом. Я подношу его к губам. Пробую.

Как описать чувство, которое я испытываю? Это своего рода мистическое причастие, но не с Богом, а с прошлым. С миром света и тепла, который мы оставили позади и который возвращается к нам только в подобные мгновения, когда огонь потрескивает в камине, а мы подносим к губам изумительный напиток, пробуя на вкус величие и блеск ушедшей эпохи.

Долгое время никто не произносит ни слова. Мы наслаждаемся молча, каждый погрузившись в свои мысли. Еда, которую мы ели, кажется вдруг тяжелой, неперевариваемой. Мешать с этой будничной едой нектар такого вина – это сущее преступление.

За столом происходит волнение. Ностальгия по утраченному миру, который уже не вернуть.

Дюран прочищает горло.

– Надо отнести стакан Егору.

– Но он при исполнении, – возражает Венцель.

– Мы не фанатики, сержант. Ну, кто пойдет?

Я встаю из-за стола.

Дюран поднимает бровь.

– Вы, святой отец?

– Почему нет?

– Как хотите. Спасибо. Достаточно подняться по лестнице. Пошумите немного, прежде чем войти. У Егора легкая рука.

Я выхожу из-за стола.

– А Бун?

– Что Бун?

– Ему не достанется?

– Бун наказан. И потом, не кажется ли вам, что сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы выходить наружу?

Тот факт, что из окон не идет свет, снова обманул меня. Трудно представить себе, что там, за закрытыми ставнями, мир окутан солнечным светом. Так естественно думать, что снаружи ночь. Ночь, когда мы спим, и ночь, когда мы выходим. Как будто мы живем на планете без света.

Я беру бутылку и стакан.

Я уже стою на пороге, когда Адель Ломбар поднимается.

– Я пойду с тобой.

Росси и Греппи обмениваются понимающими взглядами и полуулыбками, исчезающими, как только капитан Дюран поворачивается в их сторону.

– Спасибо, но в этом нет необходимости.

– У тебя заняты руки, нужно, чтобы кто-нибудь посветил тебе.

Женщина берет керосиновую лампу.

– Идем?

17
ЧЕРДАК

Внутренние стены здания очень старые. На ощупь они грубы, как кожа крокодила.

Здесь нет ни одной прямой стены, ни одного прямого угла. Все строилось вручную, с искажениями, характерными для зданий, складывавшихся постепенно в ходе многочисленных перестроек и ремонтов. В некоторых местах стены светлее, как будто когда-то здесь висели картины и украшения. На стенах многих комнат на нашем пути, в свете лампы, которую Адель держит довольно высоко и опускает, только когда сомневается в целости ступеней, видны следы снятых крестон.

Мы молча идем по пустым коридорам, в которые выходят темные комнаты, пугающие, как раззявленные в немом вопле рты. Адель инстинктивно прижимается ко мне, как будто ища успокоения в моем присутствии.

Шум ветра проникает сквозь стекла и закрытые ставни. Это сильный ветер, похожий на вой волка.

Мы поднимаемся на три этажа и оказываемся на просторной площадке. Три деревянные ступеньки ведут к чердачной двери.

Я останавливаюсь перед ступеньками.

Дотрагиваюсь до виска.

Может быть, я переборщил с вином. Я отвык от него. Чувствую пульсирующую боль, проникающую в мой мозг, и тошноту, на которую я пытаюсь не обращать внимания. Мои ноздри принюхиваются к воздуху, как будто почуяв дурной запах.

Адель растерянно смотрит на меня.

– Прошу, – говорю я ей, жестом предлагая войти первой и чувствуя себя невероятно неуклюжим.

Адель улыбается. Поднимается по ступеням, открывает дверь.

Дневной свет врывается на площадку, ошеломляя нас, а ледяной ветер атакует, как будто мертвый зверь – адская тварь изо льда – ворвалась между нами. Адель отбрасывает назад, и она падает. Лампа выпадает из ее рук и разбивается. Пламя извивается на полу, ярко освещая происходящее.

В дверях, занимая все пространство проема, стоит неимоверное создание.

У него блестящее черное тело, сверкающее почти как металл. Его длинные руки оканчиваются страшными когтями. На его лице нет ни глаз, ни носа, ни рта. И все же ощущение, что оно смотрит на тебя, почти невыносимо. Смотрит внутрь, в самую глубину твоей души.

Я испытываю странное чувство. Как будто меня вывернули, как перчатку, и обнажили все мои мысли.

Я сосредотачиваю все свое сознание на молитве: «Богородице Дево! Радуйся, Благодатная…»

Хватка, сжимающая мое сознание, слабеет, отступает.

Я прихожу в себя как раз вовремя для того, чтобы осознать, что монстр спустился на площадку и направляется к Адель, которая молча уставилась на него, окаменев от страха.

– Ты… та… женщина…

Создание поднимает руку, пальцем указывая на доктора. Его слова выходят не изо рта, учитывая, что у него его нет, но каким-то образом я все равно прекрасно слышу их.

– Не бойся, – говорит другой голос в моей голове голос, похожий на голос маленькой девочки. Я изо всех сил сопротивляюсь им.

Поднимаю с пола выпавший из моих рук автомат.

Языки пламени освещают спину создания.

При таком освещении промахнуться невозможно.

Я снимаю оружие с предохранителя, прицеливаюсь.

– Не стреляй, – шепчет гипнотический голосок.

Ствол опускается, как будто у него есть собственная воля.

– Не стреляй…

Но в этот момент Адель вскрикивает.

Этот крик как будто разбивает стекло, освобождая замерзшее время.

Я снова прицеливаюсь и выпускаю шквал пуль в спину монстра. В спину насекомого. На ней появляется пять или шесть дыр.

Создание оборачивается, красные отблески пламени играют на его панцире. Оно указывает на меня пальцем, словно собирается что-то сказать. Но в этот момент на него обрушивается град выстрелов, разрывая его пополам и дробя его череп.

Темное существо падает на пол. Двое гвардейцев тут же оказываются над ним и выпускают по меньшей мере две обоймы в это уже растерзанное тело. Сержант Венцель гасит занимающийся пожар при помощи одеяла.

– Все в порядке? – кричит Дюран, наклоняясь к Ломбар и помогая ей подняться.

Затем он в ярости поворачивается ко мне:

– А ты какого хрена делал, священник?! Спал?! Почему ты не выстрелил?!

Но у меня нет времени на то, чтобы придумать ответ. Резкий вопль доносится из-за двери чердака.

Дюран и Диоп бросаются вверх по ступеням и через порог с автоматами наготове.

Грохот выстрелов оглушителен. Теперь, когда огонь потушен, происходящее освещают вырывающиеся из дул «шмайссеров» вспышки. Венцель бросает покрывало и тоже кидается к чердаку.

Но там битва, видимо, уже закончена. После шума выстрелов наступает пронзительная тишина.

Я тоже поднимаюсь на чердак. В ушах у меня стоит звон. Я ожидаю самого худшего.

Но Егор жив. Он сидит на полу с широко раскрытыми глазами, болтающимися по бокам руками и кататоническим выражением на лице. Одно из окон разбито вдребезги. Из него хлещет дневной свет, великолепный и смертельный.

Адель наклоняется к неподвижному телу Битки. Она щупает его пульс, проверяет глаза.

Я же, как под гипнозом, иду к выбитому окну.

Его разрушил не взрыв. Нет ни следов огня, ни характерного запаха взрывчатки. Должно быть, стекло и дерево, как снаряд, пробила… эта вещь. Существо, которое застрелили Дюран и Диоп.

В этот момент, словно восставшее из ада, лицо монстра появляется в окне. Дюран опустошает магазин своего пистолета. Лицо исчезает. Невозможно определить, попал ли он.

Следуя указаниям офицера, мы бросаемся баррикадировать окно, придвигая какие-то ящики, полные газет и мышиного дерьма. Должно быть, они стоят здесь уже кучу времени. Может, еще со времен до Великой Скорби. Теперь мы выращиваем мышей в подвалах, чтобы уберечь их мясо от заражения. Здесь, наверху, дозиметр показывает минимальный уровень радиации. Живший здесь проделал отличную работу, превосходно изолировав крышу и сделав в полу чердака воздушный прослоек.

Пространство снова погружается в темноту.

Я опускаюсь на колени рядом с Егором. Адель зажгла спичку и водит ею перед глазами парализованного солдата. Зрачки Битки не реагируют. Они продолжают смотреть в пустоту. Голова солдата словно заброшенный, даже хуже – населенный призраками, дом.

– Егор! Послушай меня, Егор. Приди в себя! Вернись!

Капитан говорит громко, но не сурово. Скорее, даже заботливо. Он трясет солдата за плечи, словно пытаясь снова завести его. В конце концов Егор приходит в чувства. Он с криком раскрывает рот, и этот крик длится вечно. Дюран бьет его по щекам, два раза, и солдат останавливается. Его подбородок дрожит, глаза бегают туда-сюда, как испуганные зверьки. Его взгляд безумен.

– Мертвецы! Мертвецы! – твердит он, стуча зубами. – Я знаю, где находятся все мертвецы!

18
ГДЕ НАХОДЯТСЯ МЕРТВЕЦЫ

Мы выходим за десять минут до заката. Как когда-то, до того, как все изменилось, мы вышли бы на восходе. Солнечный свет касается верхушек холмов, оставляя в тени небольшую долину. Тени постепенно снова овладевают городом.

Мы в боевом снаряжении: защитные плащи, противогазы, автоматы со снятыми предохранителями. Мы прикрываем друг друга. Передвигаемся быстро, несмотря на то, что нас обременяют найденные в доме канистры с водой.

Сначала мы идем за Буном, который говорит, что после выстрелов не спал всю ночь.

– Я ждал смены караула. Но вы так и не пришли. А потом эти выстрелы…

– Молчи, Бун. У нас были другие дела, нам некогда было тебя сменять, – перебивает его Дюран.

Работы и правда было немало. Мы пытались более или менее обезопасить территорию здания. О сне не было и речи. Снаружи постоянно слышались звуки, слишком многочисленные, громкие и ужасные. На разных этажах дребезжали и стучали окна. По счастью, большая часть их была оснащена крепкими ставнями и засовами на случай необходимости. Но и так, при том, что нас было мало, нам пришлось беспрерывно ходить из комнаты в комнату, с этажа на этаж, чтобы проверить – не вторгся ли к нам кто-то еще.

Теперь следы нападения отлично видны в красноватом свете заходящего солнца. Длинные царапины рассекают и дерево, и камень стен. Огромные, страшно сильные когти глубоко врезались в стены, как будто птица Апокалипсиса сидела на здании, пытаясь вырвать его из земли и улететь с ним.

Заметив разбитые ставни и эти длинные царапины, Бун присвистывает:

– Господь всемогущий…

Гараж не был атакован. Стены, как и двери, не тронуты.

Диоп и Венцель вывозят «хаммеры». Итальянцы, Росси и Греппи, садятся за установленные на крыше автомобилей 14,5-миллиметровые пулеметы. Под защитой этих тяжелых орудий мы едем по указаниям Егора Битки.

Откуда они, эти указания?

Он клянется, что их ему дало существо, ворвавшееся на чердак. Создание без лица.

– Оно говорило в моей голове. В голове, понимаешь? Оно сказало мне, где они. Что это сделали не они. Что это не их вина…

Дюран, выслушав, шикнул на него:

– Если это очередная твоя дурь, клянусь, на этот раз ты мне заплатишь за нее!

– Говорю вам, они разговаривали со мной, капитан! Я слышал их, голоса этих существ, и это так же точно, как то, что они сейчас здесь!

– Теперь их уже несколько? И сколько же? Десять? Двадцать? Идиот чертов…

И все же сейчас мы едем за ним. Солдат бежит по узким улочкам городка к маленькой площади. Серый снег лежит ровным нетронутым слоем. Следы Егора четкие, как печати, следы Егора ведут к открытым дверям маленькой церкви.

На пороге он останавливается и хватается руками за архитрав портала, словно желая поддержать его. Или боясь упасть.

Дюран подходит к солдату, отодвигает в сторону, с трудом оторвав его руки от мраморных колонн. Егор отходит, бормоча неразборчивые слоги в ритме молитвы.

Мы входим.

Ничто не могло подготовить нас к подобному. Ничто. Абсолютно ничто.

Внутренности церкви похожи на скотобойню. Стены забрызганы, нет, залиты красным на метр от пола. Это не от закатного света. Это от крови.

Церковные скамейки поставлены одна на другую, как конструктор, и крепко связаны. Они составляют усеченную пирамиду, возвышающуюся до самого потолка. А на этой пирамиде распята дюжина мужчин и женщин. Голые, исхудавшие, изуродованные и разлагающиеся тела. Их глаза вытаращены от боли и ужаса. У мужчин отрезаны пенисы, у женщин – груди. Отрезанные органы сложены в плетеную ивовую корзину на алтаре. Как жертвоприношение.

Но самое ужасное – это дети. Три девочки и один мальчик, от шести до десяти лет.

Перед смертью им выкололи глаза.

Слезы, смешанные с кровью, превратили их лица в маски.

А потом их распяли. Прибили к стене длинными гвоздями, пронзившими их хрупкие запястья и лодыжки.

Они висят на стене, как ягнята.

Как кролики.

Бун блюет на перепачканный запекшейся кровью пол. Дюран, как столб, стоит посреди нефа и медленно разглядывает этот храм ужаса, не произнося ни звука.

Потом он поворачивается.

– Адель, – шепчет он искаженным противогазом голосом, – ты не могла бы сказать нам, когда умерли эти люди?

– Могу попробовать.

– Хорошо. Сделай это, пожалуйста.

Мы оставляем Ломбар одну и выходим.

Егор Битка сидит на земле, прислонившись спиной к колонне портала. В той же позе, в какой мы нашли его на чердаке. Но руки больше не висят по бокам. Они закрывают стекла противогаза. Прячут его глаза. Тело Егора сотрясают рыдания.

Дюран подхватывает его, поднимает рывком и оттаскивает назад. Он знаком велит мне следовать за ними. Мы идем к «хаммеру» сержанта Венцеля. Садимся. Дюран снимает противогаз. Следы уплотнителя отмечают его щеки и лоб, как красноватая татуировка.

– Сделавший эту… вещь… тот же, кто убил ту девушку. Я думал, что это местные жители, но теперь очевидно, что они тут ни при чем…

Венцель слушает, никак не реагируя. Может, он и хотел бы спросить, что мы обнаружили в церкви, но он слишком дисциплинирован, чтобы задавать вопросы.

– Цифры сходятся. Более или менее. Тринадцать взрослых и четверо детей внутри. Плюс женщина на автостраде. Тот, кто истребил эту общину, был не отсюда.

Он размышляет несколько секунд, а затем добавляет:

– Мы должны в точности восстановить, что там произошло. Скоро доктор Ломбар скажет нам, как примерно все было. Но все равно остается один вопрос: если исключить возможность того, что эти люди покончили с собой, то кто их убил? Сколько было убийц? И как они действовали?

Я откашливаюсь и тоже снимаю маску.

– Полагаю, нам следует договориться.

Голова Дюрана медленно поворачивается в мою сторону. Он смотрит на меня налитыми кровью глазами. У всех нас такие глаза после этой ночи.

– Наша миссия – не охотиться за убийцами, – договариваю я.

Дюран не отвечает.

– Наша миссия – добраться до Венеции.

Он кивает.

– Добраться до Венеции… – повторяет он. Проводит рукой по трехдневной щетине. Потом его губы складываются в улыбку, не предвещающую ничего хорошего.

– Кажется, твоя миссия приносит неудачу, священник.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, я хочу сказать, что где бы мы ни появились, мы оставляем за собой смерть.

Поверить не могу!

– Ты хочешь сказать, что всерьез думаешь, будто это моя вина…

– Я ничего не хочу. Говорю только, что за нами тянется след смерти. И такого с нами никогда раньше не случалось.

– Мне кажется, что в данном случае смерть оказалась перед нами.

Дюран прикрывает глаза. Кажется, он обдумывает мои слова.

– В Риме кто-нибудь, кроме кардинала, знает о нашей миссии?

Я задумываюсь.

– Нет.

– Точно?

Молния пронзает мой мозг.

Максим.

Мое сердце начинает учащенно биться.

– Да, – отвечаю я, – точно.

Дюран долго разглядывает меня. Приглушенный шум дизельного мотора подчеркивает тишину в салоне. Гробовую тишину.

– Хорошо. Я хочу верить тебе. Но предупреждаю тебя, что двух совпадений достаточно.

Мы выходим из машины. Солнце почти совсем зашло. Мы идем в свете фар. Фасады домов превратились в черные холмы, в грозные тени, нависающие над нами. В церкви мелькают фонарики.

Дюран ведет меня к зданию. Мы входим.

Егор Битка пришел в себя. Ему и принадлежит второй фонарик помимо того, что в руках доктора Ломбар.

Снаряжение женщины, как и ее резиновые перчатки, перепачкано кровью. Увидев Дюрана, она медленно приподнимается от трупа, который она изучает, роняя на пол мясницкий нож. Потом встает перед капитаном и покачивает головой.

– Ты поняла, что произошло? – спрашивает он ее неожиданно нежно.

– Да, – отвечает она, но ничего не прибавляет.

– Скажешь мне?

Ломбар вздыхает:

– Это было не быстро. Сначала дети. На всех них признаки множественного изнасилования. И работал не один убийца. Это было коллективное изнасилование. То же и со взрослыми.

Я в ужасе смотрю на маленькие тела, прибитые к стенам, на растерзанные трупы, подвешенные на деревянной конструкции, как украшения чудовищной рождественской елки.

– Они тоже были изнасилованы, – холодно докладывает Ломбар. – Точнее, они вступали в сексуальные связи. На них нет признаков насилия. Хотя, конечно, у меня нет возможности провести настоящее вскрытие. Но выглядит все именно так. Насилия не было.

– Сколько их?

– Не понимаю.

– Тех, кто сделал это, – поясняет Дюран, – сколько их могло быть?

Прежде чем ответить, Ломбар долго смотрит на него.

– Ни одного. Это были они сами. Они сами сделали все это. Изнасиловали детей. Убили детей. Занялись сексом. А потом распяли сами себя.

– Это невозможно.

– Видимо, это было непросто. Особенно когда их осталось мало. У последнего, вон там, если видишь, одна рука свободна. Он кастрировал себя ею. Вон тем ножом.

Она оглядывается кругом. Ее глаза кажутся холодными, но губы искажены судорогой.

– Здесь, наверное, стояли жуткие крики. А может, и нет. Может, они умерли в тишине. Это знают только они…

– Ты говоришь мне…

– Я говорю тебе, что перед нами не убийство. Это было своего рода жертвоприношение. Эти люди принесли себя в жертву. Они подготовили эту конструкцию, а потом один за другим прибили к ней свои руки и ноги и изуродовали свои гениталии. Последнему пришлось делать это самому.

Я ошеломленно смотрю на этот алтарь мертвецов. Все признаки налицо. Адель Ломбар права.

– Но почему?.. – бормочу я.

Взгляд Ломбар испепеляет меня.

– Почему? Он спрашивает меня, почему? Это ты мне скажи. Ты священник. Это твой Бог требует человеческих жертв. Не мой.

– Но и не мой.

Ломбар толкает меня в плечо.

– Ох, молчи, священник! Что ты об этом знаешь? – кричит женщина. А потом выбегает наружу, в темноту, не надев противогаз.

Дюран знаком велит Битке последовать за ней и охранять ее. Солдат вылетает наружу.

Потом офицер оборачивается ко мне:

– Не обращай внимания на то, что она сказала. Это была просто истерическая реакция.

– Что она имела в виду, когда сказала, что Бог требует человеческих жертв?

– Ничего. Бессмысленные слова. А теперь идем.

Он собирается уйти, но я остаюсь на месте.

– Одну минуту. Мне нужно еще кое-что сделать.

– У нас нет времени. Мы должны использовать каждую минуту темноты.

– Одну минуту, – повторяю я, доставая из рюкзака пузырек со святой водой и старую зубную щетку, которую я использую как кропило.

Дюран кривится при виде этих предметов.

Потом говорит: «Одну минуту» и уходит.

После того, как свет его фонарика перестает освещать неф и его ужасное содержимое, я громко произношу формулу последнего помазания:

– Через это елеосвящение и по его святейшему милосердию помоги тебе Господь, с благодатью Святого Духа…

Мои слова звучат холодно, как капли воды, падающие на дно заледеневшего грота. Уши мертвых не слышат ее. Глаза мертвых встречают тьму так же, как встретили свет, с тем же ужасным безразличием. Они стали предметами, холодными, как мрамор. Но моя религия не позволяет мне так смотреть на них, моя религия говорит мне, что я должен молиться за душу, которая некоторое время назад гостила в этом мертвом теле.

– …и, освободив тебя от грехов, спаси тебя в своей доброте и возвысь тебя. Аминь.

Только ветер отвечает на мою молитву. Ветер и шум двух дизельных двигателей снаружи.

В слабом свете, проникающем через открытую дверь, я погружаю щетку в пузырек святой воды и вслепую кроплю находящиеся передо мной тела и тела детей, висящие на стене, как в мясной лавке прошедших времен. Затем медленно, не поворачиваясь к ним спиной, отступаю назад и выхожу из церкви.

Остальные уже сидят в машинах. «Хаммер», который ведет капрал Диоп, нервно двигается вперед-назад, как нетерпеливая лошадь. Другой автомобиль с раздражением дважды сигналит. Я тороплюсь сесть в него.

– Это был час, – замечает Дюран, на этот раз сидящий за рулем, в то время как Венцель разместился рядом с ним со «шмайссером» на коленях.

– Я совершил таинство последнего помазания…

– Меня это не интересует. Главное, что ты закончил.

«Хаммер» трогается.

– Я думал… – начинаю я.

– Что ты думал?

– Я думал, что мы их похороним. Или хотя бы сожжем. Как ту девушку.

Дюран отрицательно мотает головой:

– Я думал об этом. Но это невозможно. Во-первых, у нас недостаточно бензина. Во-вторых, огонь может распространиться и уничтожить город. А мы этого не хотим. Это хорошее убежище.

– Мне так не кажется. Те люди…

– Тех людей застали врасплох. А мы были настороже и у нас не было жертв.

– Кроме Егора. Ему до этого было недалеко, не так ли?

Дюран пожимает плечами.

– Но для него все тоже хорошо закончилось. Он выпутался практически без единой царапины, нет?

Дюран долго раздумывает, прежде чем ответить:

– Да. Похоже, что так.

Потом, замедлив ход, он поворачивается к Адель. Та сидит, вжавшись в сиденье, ее глаза наполовину закрыты волосами.

– Ты молодец. Ты сделала отличную работу.

– Нет, неправда. Если бы у меня было оборудование…

– Ты сделала отличную работу, – убежденно повторяет Дюран. – А теперь мы сделаем свою.

За нами я вижу тьму мертвого города, пустых холмов и реки, которая продолжает мирно бежать по равнине, как бежала миллионы лет.

Эта тьма состоит из стольких вещей, но, глядя на нее, я вижу одну только тьму.