Текст книги "Падшие ангелы"

Автор книги: Трейси Шевалье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Мод Коулман

В жизни бы не подумала, что бабушка может спуститься на кухню. Кухня была одним из тех мест, где я чувствовала себя в безопасности и могла дождаться ее ухода, чтобы не сидеть с ней за ланчем. Даже мамочка думала, что я у Лавинии. Я бы и была у Лавинии, если бы та не уехала навещать кузенов.

И мне почти что удалось спрятаться от бабушки. Я уже выходила из кладовки, где брала овес, муку и соду для миссис Бейкер, когда услышала, как бабушка вошла на кухню и заговорила с ней. Я шмыгнула назад, но не решилась закрыть за собой дверь – боялась, что бабушка может заметить.

Не заглянув внутрь, она прошла мимо кладовки и направилась в буфетную, где начала разговаривать с Дженни так тихо, что у меня мурашки побежали по коже. Она так разговаривает, когда хочет сказать что-то ужасное – к примеру, если узнает, что ты разбила вазу, или не ходила в церковь, или получила плохую отметку в школе. Дженни начала плакать, и, хотя в тот момент можно было закрыть дверь кладовки, я этого не сделала – хотела узнать, о чем они говорят. Я подкралась ближе к открытой двери и услышала, как бабушка говорит: «…жалованье до конца этой недели, но ты должна собраться немедленно». Тут Дженни расплакалась, выскочила из буфетной и побежала вверх по лестнице. Бабушка вышла из буфетной – а тут стою я, и передник у меня весь в муке.

Я удивилась, когда позже бабушка сказала мне, что Дженни больна, хотя та и вправду стала в последнее время какой-то медлительной и пополнела, словно у нее в желудке запор. Может, ей стоит попринимать рыбий жир. А потом бабушка сказала, что из-за этого Дженни придется от нас уйти. Я подумала, что у нее, наверное, какая-нибудь страшная болезнь, но бабушка больше ничего об этом говорить не стала.

К счастью, после этого бабушка решила уехать, иначе мне бы пришлось провести скучнейший день с ней наедине, потому что, как она сказала, мамочка лежит в кровати с мигренью. Я проводила ее до двери, а перед уходом она велела передать мамочке, что все разрешилось удовлетворительно. Я, конечно, не стала спрашивать, что она имеет в виду.

После ее отъезда я снова спустилась вниз и спросила у миссис Бейкер:

– Дженни от нас уходит?

После некоторой паузы миссис Бейкер сказала:

– Думаю – да.

– Она что – очень больна?

– Больна? У нее это так называется?

Тут послышался стук в дверь кухни.

– Это, наверное, Лавиния, – с надеждой воскликнула я и побежала к двери.

– Ничего ей не говорите, – предупредила миссис Бейкер.

– Почему?

Миссис Бейкер вздохнула и покачала головой.

– Неважно. Говорите ей что хотите. Все равно она скоро узнает.

Это оказался Саймон. Он не поздоровался. Он никогда не здоровается. Он вошел и оглянулся.

– А где наша Дженни? – спросил он. – Наверху?

Я бросила взгляд на миссис Бейкер – она убирала миску и сито, которыми мы пользовались, когда пекли хлеб. Она нахмурилась, но ничего не ответила.

– Она больна, – сказала я. – Ей, наверное, придется уехать.

– Ничего она не больна, – сказал Саймон. – Ее отшпокали.

– Отшпокали – это вроде как поколотили? – с тревогой спросила я. Неужели кто-то мог побить Дженни?

– Мод! – рявкнула миссис Бейкер так, что я от испуга подпрыгнула. Она никогда не повышала на меня голос – крикнуть могла разве что на мальчика мясника, если мясо было несвежее, или на булочника, которого как-то раз обвинила в том, что он подсыпает в хлеб опилки. Она повернулась к Саймону. – Это ты учишь ее таким грязным словам? Посмотри на нее – она же сама не понимает, что говорит. Как тебе не стыдно, мальчик!

Саймон как-то странно на меня глянул.

– Извиняюсь, – сказал он.

Я кивнула, хоть и не могла взять в толк, за что он просит прощения. Во многих отношениях он был сущий незнайка – в школу никогда не ходил, читал еле-еле, да и тому научился по надписям на могилах. Но он, несомненно, знал много такого, о чем я понятия не имела.

Саймон повернулся к миссис Бейкер.

– А хлебушка нету?

– Он в духовке, маленький попрошайка, – отрезала миссис Бейкер. – Придется подождать.

Саймон просто взглянул на нее. Он, казалось, ничуть не был смущен тем, что она назвала его попрошайкой. Она вздохнула, затем поставила миску и сито и пошла к буфету, в котором нашла горбушку.

– На, намажь маслом, – сказала она, протягивая ему хлеб. – Ты знаешь, где оно.

Саймон исчез в кладовке.

– Мод, сделай ему чашку чая, – велела она, собрав тарелки и направляясь в буфетную. – Сахара – одну ложку, – добавила она, повернув голову через плечо.

Я положила две.

Саймон умостил на хлеб такие толстые куски масла, словно это был сыр. Я смотрела, как он, сидя за столом, уплетает хлеб, как его зубы проделывают в масле прямоугольные борозды.

– Саймон, – прошептала я. – Что значит – отшпокали? – Теперь, когда я знала, что это плохое слово, произносить его было стыдно.

Саймон покачал головой.

– У меня не спрашивай. Спроси лучше у своей ма.

Я знала, что никогда этого не сделаю.

Саймон Филд

Хлеб вкусно пахнет, когда печется. Я хочу дождаться его, но знаю, мне и так повезло хоть что-то получить от миссис Бейкер. Она не так щедра на хлеб, как наша Дженни.

Я хочу увидеть нашу Дженни. Мод говорит, что она наверху в своей комнате. А потому, доев хлеб, я делаю вид, что ухожу, только не захлопываю заднюю дверь. Я подглядываю в окно и дожидаюсь, пока Мод и миссис Бейкер не уходят наконец в буфетную, и тогда потихоньку проскальзываю внутрь и бегу вверх по лестнице, прежде чем кто-то успевает меня заметить.

Я нигде, кроме кухни, не был в доме. Он большой, здесь уйма лестниц, и я все время останавливаюсь, потому как тут много чего интересного. На стенах картины и всякие рисунки – чего на них только нет: дома, люди, но больше всего птиц и цветов. Некоторые птицы известны мне по кладбищу, да и цветы тоже. Это хорошие рисунки, растения на них нарисованы со всеми подробностями, и цветы тоже. Я видел у мистера Джексона в конторке книжку с такими картинками.

Ковры на лестницах и в коридорах в основном зеленые, но в рисунке есть желтые, синие и красные цвета На каждой площадке стоит растение с такими длинными, тонкими листьями, которые колышутся, когда я прохожу мимо. Наша Дженни их ненавидит, потому как ей приходится протирать все эти листики и тратить на это уйму времени. «У меня никто не спрашивал, какие цветы им купить, – сказала она мне как-то раз. – Почему бы ей не купить какой-нибудь фикус – у них несколько больших листьев, и мыть их проще простого».

Я поднимаюсь на самый верх. Там две двери, обе закрыты. Мне нужно выбирать, потому я открываю одну и вхожу. Это комната Мод. Я долго стою и смотрю. Много игрушек и книг, я столько в одной комнате еще не видел. Целая полка с куклами, все разных размеров, и еще одна полка с играми – коробки со всякими вещами, головоломками и всяким таким. Много полок с книгами. Тут есть коричневая с белым лошадка, у нее черное кожаное седло, а под низом такие деревянные дуги – качайся себе туда-сюда. Еще деревянный кукольный дом со всякой чудной мебелью во всех комнатах, маленькими ковриками, стульями и столами. На стенках в комнате у Мод висят картинки – дети, собаки, кошки и что-то похожее на карту неба, все звезды там соединены линиями, отчего получаются рисунки вроде тех, что я видел на небе в ту холодную ночь в могиле.

В комнате тепло и уютно – есть камин, в котором горит огонь, а перед ним решетка, на которой висит одежда для просушки. Я хочу остаться здесь, но не могу – я должен найти Дженни.

Я выхожу из комнаты, подхожу к другой двери и стучусь.

– Уходи, – говорит она.

– Это я, наша Дженни, – говорю я.

– Уходи.

Я наклоняюсь и смотрю в скважину. Наша Дженни лежит на кровати, засунув руки под щеку. Глаза у нее красные, но она не плачет. Ее корсет лежит рядом. Я вижу ее большой живот под юбкой.

Я все равно вхожу. Она не кричит на меня, и потому я сажусь на стул. В ее комнате особо ничего и нет – стул и кровать, ночной горшок и ведерко с углем, зеленый коврик на полу и несколько крючков, на которых висит ее одежда. На подоконнике стоит пара цветных бутылок, синяя и зеленая. В комнате темно, потому что здесь всего одно маленькое окошко, которое выходит на улицу с северной стороны.

– Дженни, наша Дженни, – говорю я. – Что ты собираешься делать?

– Не знаю, – говорит она. – Вернусь к маме, наверно. Я должна уйти до конца дня.

– Тебе нужно пойти к нашей ма, она как раз этим занимается – принимает младенцев. Нелли с Лейтонстон-Хай-стрит, это неподалеку от «Розы и короны». Ее все знают. И вообще, тебе нужно было сходить к ней раньше – она бы помогла тебе избавиться от него.

– Я не могла этого сделать! – Наша Дженни, кажется, потрясена.

– Почему? Ты же не хочешь его?

– Это грех. Это убийство!

– Но ведь ты уже согрешила – разве нет? Какая теперь разница?

Она не отвечает, только качает головой и подтягивает ноги к животу.

– В любом случае уже поздно, – говорит она. – Ребенок скоро родится, и ничего с этим не поделаешь. – Она начинает громко и некрасиво рыдать. Я оглядываюсь и вижу коричневую вязаную шаль на стуле. Накидываю ее на Дженни.

– Боженьки мой, что мне делать? – плачет наша Дженни. – Мама меня убьет. Я отправляю ей большую часть моего жалованья – как она теперь без него?

– Найдешь другую работу, а твоя ма может присматривать за маленьким.

– Но меня никто не возьмет, если узнает, что случилось. Она ни за что не даст мне рекомендацию. У меня не было другой работы, кроме этой. Мне нужна ее рекомендация.

Я задумываюсь на минуту.

– Миссис К. даст, если ты ее заставишь, – произношу я наконец и тут же жалею об этом, потому что мне нравится мама Мод. Я все еще помню, как она улыбалась мне в тот день, когда на ней было зеленое платье.

Наша Дженни смотрит на меня теперь уже с любопытством.

– Ты это о чем?

– Ты ведь знаешь кое-что о ней, – говорю я. – О том, как она и мистер Джексон встречаются на кладбище. Ты могла бы сказать что-нибудь об этом.

Наша Дженни резко садится на кровати.

– Это подло. И потом греха в разговорах нет. А они только и делали, что говорили.

Я пожимаю плечами.

Она убирает с лица волосы, прилипшие к щекам.

– И что я ей скажу?

– Скажи, что, если она не даст тебе рекомендации, ты сообщишь ее мужу про нее и мистера Джексона.

– Нет, это подло. – Наша Дженни задумывается на минуту. Потом у нее на лице появляется такое забавное выражение, как у воришки, который увидел открытое окно в доме богача. – Может, мне и работу удастся сохранить. Ей придется оставить меня, если она не хочет, чтобы я рассказала ее мужу.

Мне становится не по себе, когда она это говорит. Я люблю нашу Дженни, но она жадная.

– Не знаю, – произношу я. – Наш па всегда говорит – никогда не проси слишком многого. Проси только самое необходимое, а то не получишь вообще ничего.

– Ну и смотри, куда это твоего па привело – копает могилы всю жизнь, – говорит наша Дженни.

– Не знаю, чем могильщик хуже горничной.

– Ладно уж. Давай-ка отсюда. Если пойду к ней, мне, пожалуй, лучше натянуть свой корсет обратно.

По выражению ее лица я понимаю: что бы я ни сказал – она уже не остановится. Поэтому я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице. Дохожу до следующей площадки и вижу там четыре закрытые двери. Прислушиваюсь минуту-другую, но ничего не слышу. Я еще не бывал в таких домах. Наша ма и мои сестры живут чуть не друг у дружки на голове – две комнаты на пятерых. Да в таком доме пять или шесть семей могло бы жить. Я смотрю на двери. Они все дубовые, с медными сверкающими ручками – это наша Дженни их так отполировала. Я выбираю одну из них и открываю.

Я слыхал о таких комнатах, но сам никогда не видел. Там повсюду изразцы – белые изразцы на полу и на стенах аж выше меня. Верхний ряд изразцов – с цветочками, типа тюльпанов, красного и зеленого цвета. Еще там есть большая белая ванна и белая раковина с серебряными трубками и краном, отдраенными до блеска нашей Дженни. На вешалке висят большие белые полотенца, и я дотрагиваюсь до одного из них. В этом месте на нем остается черное пятно, и мне становится стыдно, потому что здесь все такое чистое.

В маленькой комнатушке рядом с этой – нужник, тоже весь белый, с сиденьем из красного дерева, как гробы для богачей, что я вижу на кладбище. Я вспоминаю наш сортир и ведро, которым пользуемся мы с нашим па, и они так отличаются от того, что здесь, будто предназначены не для того же самого.

Я выхожу и открываю другую дверь – в комнату в передней части дома. Стены здесь желтые, и, хотя эта комната тоже выходит на север, как и комната нашей Дженни, тут два больших окна с балконами, куда можно выйти, а свет, который попадает сюда, добравшись до стен, золотит их. Здесь есть два дивана, стоящие буквой L и застеленные покрывалами с бабочками и цветами. Еще пианино и маленькие столики, на которых лежат книги и журналы. На буфете расставлены фотографии, а на них – она и Мод, па Мод и еще какие-то люди.

Тут до меня с лестничной площадки доносится голос нашей Дженни. Я уже не успеваю выбраться из комнаты, но просто чую, что она и миссис К. идут именно сюда. Я быстро прячусь за одним из диванов. Если бы я играл в прятки с моими сестрами, то именно с этого места они бы и начали меня искать. Но Дженни и миссис К. не играют со мной в прятки.

Дженни Уитби

Хоть я и куражилась перед Саймоном, разговаривать с хозяйкой мне было страшновато. Все эти годы она была добра ко мне, и потом, я действительно согрешила. К тому же мне вовсе не хотелось быть шантажисткой. Но мне нужно это место – нужно мое жалованье. Я будто мыла пол, забыв о том, что делаю, и вдруг глядь – я в углу, а вокруг меня мокрый пол. И теперь, чтобы выбраться из комнаты, мне нужно прыгнуть далеко-далеко.

Я расправила одежду, надела чепец, плеснула воды в лицо и пошла вниз. Когда я добралась до площадки, она появилась из своей спальни, и я сразу поняла, что должна сделать это сейчас. Я открыла рот, но, прежде чем успела произнести хоть слово, она сказала:

– Дженни, мне нужно с тобой поговорить. Пойдем в дневную гостиную.

Я пошла за ней.

– Садись, – сказала она.

Я села на диван. Я тут убираюсь каждый день, но никогда раньше не сидела. Милая комната.

Она подошла к одному из окон и выглянула сквозь жалюзи. На ней было платье серовато-белого цвета с приколотой под шеей камеей. Этот цвет ей не идет – она выглядела бледной и усталой.

Я сглотнула, потому что в горле у меня пересохло и я не могла говорить. Да я и не знала толком, что сказать.

Но потом все повернулось совсем не так, как я думала. Совсем не так. Я бы ни в жизнь не догадалась, что она скажет.

Она отвернулась от окна.

– Мне жаль, что у тебя неприятности, Дженни, – начала она. – И мне жаль, что миссис Коулман, наверное, наговорила тебе всякого. Она бывает очень грубой.

– Да сука она, – вырвалось у меня. И когда я это произнесла, то почувствовала, что могу продолжать дальше. – А теперь мне есть что сказать вам, мадам.

– Пожалуйста, послушай сначала меня. Не исключено, что нам удастся помочь друг другу.

– Мне – помочь вам? Нет, мадам, я так не думаю. Я ничего…

– Дженни, мне нужна твоя помощь.

– Вам – моя? После того как вы вышвырнули меня на улицу, словно старую швабру, и это после всего, что я сделала для вас, и мисс Мод, и мистера Коулмана? Только потому, что я… что я… – Я ничего не могла с собой поделать и разрыдалась.

Она дала мне поплакать какое-то время. А потом сказала что-то очень тихо. Я не расслышала, и ей пришлось повторить.

– У нас с тобой один и тот же казус.

Я понятия не имела, что это означает, но странное слово прозвучало достаточно серьезно, чтобы я перестала плакать.

– Правда, срок у меня поменьше, – сказала она. – И я могу еще что-то предпринять. Но я не знаю, куда пойти. У подруг своих я спрашивать не могу. И поэтому я прошу твоей помощи – скажи, куда мне можно пойти, чтобы… сделать это. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я посмотрела на нее и начала вспоминать, как часто она отказывалась в последнее время от еды, о ее постоянных мигренях, о том, что она стала дремать днем, о том, что вот уже пару месяцев я не помогала ей мыться, и тут меня осенило. Я не заметила этого раньше только потому, что была вся в своих проблемах.

– Да, – сказала я тихо. – Понимаю.

– Я не хочу идти туда, где меня могут узнать. Это должно быть какое-нибудь отдаленное место, но не слишком, чтобы туда можно было легко добраться. Ты знаешь такое место?

И тут меня опять осенило – до меня наконец дошло, чего она от меня добивается.

– Это грех, – сказала я.

Она снова выглянула в окно.

– Этот грех будет на моей душе – не на твоей.

Я молчала. Она сама поднесла мне шантаж на серебряном блюде – точно так я каждое утро приношу ей почту в эту самую комнату. Мне даже ничего про ее дела с мистером Джексоном не пришлось говорить. Ну, оно и к лучшему, потому что я же и сама толком не знала, что там у них было. Ну, до этого дня.

Зато я знала, почему теперь она обращается за помощью именно ко мне. Она думала, что поскольку избавляется от меня, то я никому ничего рассказать не смогу. Но мое молчание имеет свою цену. Вот он – шантаж.

– Это вам будет стоить кой-чего, – сказала я.

– И сколько же ты хочешь? – Она спросила это так, словно заранее знала, что я назову ей цену. Но я удивила ее.

– Я хочу это место.

Она уставилась на меня.

– А если я дам тебе денег? Для тебя и для маленького, чтобы вы могли прожить, пока ты не найдешь новое место.

– Нет.

– И я, конечно, дам тебе хорошие рекомендации. О ребенке мы упоминать не будем. Придумаем какую-нибудь другую причину, почему ты оставила работу у нас. Скажем, потому что у тебя заболела мать и тебе пришлось за ней ухаживать.

– Не вмешивайте в это мою маму.

– Я не говорю…

– Я хочу остаться здесь.

– Но… что я скажу миссис Коулман? Ведь это она тебя уволила. Я не могу менять ее решения. – В ее голосе слышалось отчаяние.

– Хозяйка этого дома – вы, мадам. Я так думаю, вы можете делать здесь что хотите. Вы и сделали уже.

Какое-то время она молчала. Ребеночек шевельнулся во мне – я почувствовала, как он двинул ножкой.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Ты можешь вернуться к работе сразу после рождения ребенка. Но сегодня тебе придется уйти. И тебе нельзя будет брать ребенка с собой, и никто не должен приносить его сюда к тебе. Ты сможешь видеться с ним по воскресеньям.

– И по вечерам в субботу. Я хочу быть свободной по субботним вечерам тоже. – Я сама себе удивлялась – успех шантажа придал мне наглости.

– Хорошо – и по субботним вечерам тоже. Но ты не должна никому ничего об этом говорить, иначе я сделаю так, что ребенка у тебя отберут. Это ясно?

– Да, мадам. – Было странно слышать, как она пытается говорить строго – у нее это плохо получалось.

– Хорошо. Так куда я могу пойти?

– В Лейтонстон, – сказала я. – К Нелли с Хай-стрит. Это рядом с «Розой и короной».

Тут я услышала какой-то шум за диваном, на котором сидела, и поняла, что там кто-то есть. Она, казалось, ничего не заметила, правда, в тот момент она опять смотрела в окно. Я заглянула за диван и увидела Саймона, притаившегося там. Меня не удивило, что он подслушивает, – это очень в духе маленького мошенника. Он вперился в меня взглядом, злющий за то, что я назвала его матушку. Я пожала плечами – а что еще я могла сказать?

– Теперь иди, – сказала она, не глядя на меня. – Иди и собери свои вещи. Я закажу тебе кеб.

– Да, мадам. – Я поднялась. Теперь, когда все было кончено, мне хотелось сказать ей что-нибудь, только я не знала, что именно. Поэтому просто сказала:

– До свидания, мадам.

А она ответила:

– До свидания, Дженни.

Я подошла к двери и открыла ее. Прежде чем выйти, я оглянулась, чтобы еще раз взглянуть на нее. Она все еще стояла у окна, закрыв глаза и сжав руки в кулаки у живота.

– Господи, – сказала она самой себе, тихонько вздохнув.

Саймон по-прежнему прятался за диваном. Надеюсь, его мать сделает ей все, как надо.

Сентябрь 1906

Альберт Уотерхаус

Не знаю, стоит ли кому-нибудь рассказывать об этом, даже Труди, но вчера вечером я провожал до дома Китти Коулман. Мы с Ричардом Коулманом возвращались с игры на Хите, когда я вспомнил, что Труди просила меня занести записочку викарию в церковь Святой Анны – что-то насчет цветов для алтаря или еще какой пустяк в этом же духе. Я стараюсь не заниматься подобными мелочами, оставляя это Труди. Но я сказал Ричарду, что присоединюсь к нему в «Быке и по одной», и припустил в церковь, как мальчик на посылках.

Уже потом по дороге к пабу я глянул на Суэйнс-лейн и увидел Китти Коулман – она шла медленно, опустив голову, путаясь в юбках. Мне подумалось, что она выглядит как-то необычно, к тому же сумерки уже опустились, она была одна, и казалось, идет неизвестно куда.

– Добрый вечер, миссис Коулман, – сказал я, приподнимая шляпу. – Хорошая погода для прогулки. Похоже, последние денечки лета. – Сказав это, я покраснел. Есть в Китти Коулман что-то такое, что заставляет меня каждый раз в ее присутствии нести всякий бред.

Но она, казалось, не обратила внимания на мои слова – просто смотрела на меня так, как будто перед ней призрак. Меня ужаснул ее вид. Ричард упоминал, что она больна и выглядит не лучшим образом. Но тут было нечто большее. Ее красота, как ни прискорбно мне это говорить, исчезла.

– Вы куда-то собрались?

Китти Коулман замешкалась.

– Я была… хотела подняться на холм, но не смогла.

– Подъем к кладбищу тут действительно очень крутой, а если вам нездоровится, его можно приравнять к восхождению на гору. Хотите, я провожу вас к вашему мужу? Я как раз собирался встретиться с ним в пабе.

– Я не хочу видеть Ричарда, – быстро сказала Китти Коулман.

Я не знал, что мне делать дальше, но не мог оставить ее там одну – она казалась такой больной и беззащитной.

– В таком случае позволите ли проводить вас домой?

Я предложил ей руку, чувствуя себя несколько глупо и представляя, что бы сказала Труди, увидев нас. Я знаю, она не очень высокого мнения о Китти Коулман. К счастью, Труди благополучно сидела дома с нашими девочками. Мод тоже была у нас – с ночевкой.

Поколебавшись минуту, Китти Коулман взяла меня под руку. Самый короткий путь к ее дому лежал мимо «Быка и по одной», но я выбрал другой маршрут. Было бы глупо прошествовать мимо паба, из окна которого Ричард Коулман мог случайно выглянуть и увидеть меня, разгуливающего под ручку с его женой, в то время как я якобы пошел к викарию. Я, конечно, мог все объяснить, но это в любом случае выглядело бы как-то неправильно. А потому я выбрал обходной путь, чего она даже не заметила. Я пытался поддерживать разговор, но она отвечала односложно, говорила лишь «да» или «спасибо», даже когда эти благодарности были ни к селу ни к городу.

Провожая ее домой, я чувствовал себя глуповато, но и гордился немного – пусть она сейчас и не такая уж красавица, но осанка у ней хороша, и на ней довольно милое серое платье, пусть и немного помятое. Прохожие задерживали на нас взгляд, и я поневоле расправлял грудь.

– С вами все будет в порядке, миссис Коулман? – спросил я, когда мы добрались до ее двери.

– Конечно. Спасибо.

– Берегите себя. Закутайтесь получше, выпейте «хорликс» [18]18
  Название компании и выпускавшегося ею напитка со снотворными свойствами.


[Закрыть]и ложитесь пораньше спать.

Она кивнула и скрылась в доме. И только по пути назад в паб я вдруг понял, что она ни разу не назвала меня по имени. И тогда я начал сомневаться, что она вообще узнала меня.

В «Быке и по одной» Ричард принялся поддразнивать меня по поводу того, что я столько времени провел у викария. Я только кивнул и заказал пинту пива.