Текст книги "Только не говори маме. История одного предательства"
Автор книги: Тони Магуайр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 13
Всю дорогу от Тентердена до Оулд Уокинга, куда мы добирались на автобусе и поезде, мама рассказывала мне о доме, который они с отцом купили, и о том, как она его украсила.
В пятидесятые годы, когда патио еще не вошли в моду, дома имели задние дворы, где размещались уличный туалет, умывальник и, как правило, велосипед хозяина, прислоненный к некрашеной кирпичной стене. Однако моя мать, так любившая цветники Кулдарага, подсмотрела картинку коттеджа во Франции и попыталась максимально скопировать экстерьер.
Она покрасила стены в белый цвет, а двери и оконные рамы сделала голубыми. Наружные ящики для растений были закреплены не только на фасаде дома, но и на стенах заднего двора, и мать выращивала в них настурцию. Она рассказывала мне, как эффектно контрастируют со свежеокрашенными белыми стенами их ярко-оранжевые цветы.
Правда, призналась она, интерьер дома еще только предстояло декорировать. Она собиралась содрать все обои, покрасить кухню в желтый цвет, остальные помещения сделать кремовыми, а пол нижнего этажа застелить паркетным линолеумом.
По тому, как мама увлеченно описывала каждую деталь, я поняла, что она получает истинное наслаждение от обустройства своего нового дома. Это была ее первая собственность за двенадцать лет замужества.
Приехав в пункт назначения, мы двинулись пешком по улице, где прямо на тротуар выходили тусклые домики ленточной застройки, и ни забор, ни кустик не нарушали монотонность зрелища. Наш дом выделялся свежеокрашенными стенами, яркими наличниками и голубой дверью, на которой сиял медный молоточек.
В тот вечер, дождавшись, когда отец придет с работы, мы ужинали все вместе. Родители, казалось, были рады моему возвращению, и я набралась смелости и выложила им свою новость:
– Теперь меня зовут Тони.
Крестная сказала мне, что Тони как раз и есть правильное сокращение имени Антуанетта. Я чувствовала, что Тони мне очень подходит, с таким именем мне обеспечена популярность. Антуанетта уже не годилась.
Мама улыбнулась:
– Что ж, во всяком случае, будет проще надписывать именные бирки, когда ты пойдешь в новую школу.
Так она озвучила свое согласие.
Отец никак не отреагировал на новость и упорно отказывался называть меня Тони до самой своей смерти.
В выходные отец работал, и я помогла маме содрать обои. Сначала я размачивала их мокрой тряпкой. Потом, вооружившись скребком, сдирала лоскуты бумаги. За субботу мне удалось снять все обои. Я снова ощущала свою близость к матери. Она неустанно хвалила меня, радовалась тому, какая у нее помощница. После обеда мы вместе пили чай в нашем цветущем дворике, и она ответила на мои незаданные вопросы.
– Отец поедет к старикам через две недели и привезет обратно Джуди, – заверила она меня. – В понедельник я отведу тебя в новую школу, и ты познакомишься с директором.
Я догадалась, что школа будет смешанной, а не только для девочек, к чему я привыкла.
– А что я надену? – спросила я.
– О, – ответила она, – директор разрешил тебе носить старую школьную форму, пока ты из нее не вырастешь.
Радость, которую доставила мне новость о скором возвращении Джуди, померкла. Я впала в уныние, стоило мне подумать, что опять буду одета не так, как остальные дети.
Наступило воскресенье, и оно пролетело слишком быстро для меня. В понедельник мама повела меня в новую школу. В то утро я надела свой зеленый школьный сарафан, белую рубашку с зелено-черным галстуком, серые гольфы, старые туфли на шнурках и, наконец, зеленый блейзер.
Когда мы пришли в школу, меня охватила внутренняя дрожь. На школьной площадке стояли девочки в серых юбках, белых блузках и носочках, в туфлях без шнурков. Я видела компании детей моего возраста, стайки тинейджеров, и уверенности во мне заметно поубавилось. Вооруженная лишь своим новым именем, я проследовала за мамой в школьное здание на встречу с директором.
Просмотрев мои школьные табели, он расспросил меня о предыдущих двух школах и о том, что мне там больше всего нравилось. Спросил о моем хобби, но разве я могла объяснить ему, городскому жителю Англии, что такое сельская жизнь в Северной Ирландии? Директор отвел меня в класс и представил учительнице. Я увидела не привычную классную даму в черной мантии, а крупную блондинку с миловидным лицом. Она сказала, что ведет английский, и мне вручили учебник, по которому я уже училась в Северной Ирландии. Я поняла, что даже мой любимый предмет будет скучным.
В тот день, по мере того как урок сменялся уроком, меня охватывало все большее уныние, настолько непривычной была для меня обстановка. Перемены наступали и проходили. Мои сверстники, самоуверенные, непринужденно одетые, казалось, не замечали меня. Должно быть, в их глазах я выглядела странновато в своем школьном сарафане, гольфах, с аккуратно разделенными пробором волосами, в то время как остальные девочки носили конские хвосты. Я стояла на игровой площадке, прижимая к себе учебники, мысленно пытаясь заставить хотя бы кого-то из девочек заговорить со мной. Но никто так и не заговорил.
В тот день после уроков я пошла домой, с завистью глядя на компании школьников, болтающих во дворе. У меня не было сомнений в том, что я для них чужая. Аутсайдер.
Дома мама радостно объявила о том, что нашла работу и что отец на две недели уезжает в Северную Ирландию, чтобы навестить своих родителей и забрать Джуди. Вскоре я узнала, что мне предстоит сдавать экзамен 11+, к чему я была совершенно не готова. Учителя дали мне дополнительное домашнее задание, чтобы я могла догнать английский учебный план, но, имея в запасе так мало времени на подготовку, я понимала, что предстоят бессонные ночи.
Притом что отец безразлично относился к моему образованию, мама определенно хотела, чтобы я успешно сдала экзамен. Учителя были уверены в моих знаниях, чего нельзя было сказать обо мне. Все две недели я пребывала в смятении, испытывая радость в предвкушении возвращения Джуди и в то же время ужас от надвигающегося экзамена.
Оба события практически совпали. Сначала привезли Джуди, которая, увидев меня, задрожала от радости. Хотя теперь у нее не было ни лесов, ни полей, где можно было бы охотиться на кроликов, она очень быстро привыкла к городской жизни и прогулкам на поводке, которые я устраивала ей три раза в день.
Я скучала по старой школе и жизни в Кулдараге. Казалось, Джуди адаптировалась к новой обстановке гораздо быстрее, чем я.
Следом наступил день страшного экзамена; в полной тишине новым ученикам были розданы экзаменационные листы. Все мы понимали, насколько важен этот день. Я была уверена в том, что два задания сделала правильно, но насчет арифметики у меня были большие сомнения. Я подняла голову и в растерянности посмотрела на стоявшую рядом учительницу, которая разглядывала мои ответы, но молчала.
Когда прозвенел звонок и работы были сданы, меня охватило отчаяние. Я знала, что, если провалюсь, меня не переведут в среднюю школу и придется вечно торчать в старших классах этой.
Несколько недель, пока ждали результатов экзаменов, отца я почти не видела, казалось, он сутками пропадал на работе; во всяком случае, так говорила мама. Из школы я сразу шла домой, помогала маме по хозяйству, потом садилась за уроки.
А затем отец поменял свой график и вместо дневной смены стал работать по ночам. И в это же время мама вышла на работу. Поскольку в офис, где она работала, приходилось добираться на автобусе, а моя школа находилась в нескольких минутах ходьбы от дома, мама выходила раньше меня.
В первое же утро нашего нового распорядка я быстро позавтракала, пока на плите грелась кастрюля с водой для утреннего туалета, которую мне предстояло отнести наверх в свою спальню. Поскольку мою комнату отделяла от родительской спальни лишь крохотная лестничная площадка, я старалась подниматься по ступенькам как мышка, чтобы не разбудить отца, который отсыпался после ночной смены.
Я вылила воду в старый керамический таз, сняла ночную сорочку и, вооружившись мочалкой, намылилась, впервые заметив в зеркале, что мое тело начинает меняться. На некогда плоской груди появились набухшие бугорки. Не отрывая взгляда от зеркала, я потрогала их руками, не уверенная в том, что мне нравятся эти перемены. И тут я увидела еще одно отражение.
Мой отец, в пропотевшей пижамной куртке и трусах, сидел на корточках возле моей двери, которая, должно быть, бесшумно открылась. Он улыбался, молча наблюдая за мной. Я почувствовала, как страх судорогой пробежал по моему телу, и попыталась схватить полотенце, чтобы прикрыться.
– Нет, Антуанетта, – сказал он, – я хочу смотреть на тебя. Повернись.
Я сделала так, как он велел.
– Теперь мойся, – приказал он.
Послушно выполняя его команду, я чувствовала, как мое лицо заливает горячей волной стыда. Потом он поднялся, подошел ко мне и развернул меня лицом к зеркалу.
– Смотри в зеркало, Антуанетта, – прошептал он.
Одной рукой гладя мои маленькие груди, он хрипло дышал мне прямо в ухо, а в это время его другая рука скользнула вниз. Потом он отпустил меня.
– Чтобы из школы сразу домой. Подашь мне чай в красивой чашке. Антуанетта, ты слышишь меня? – спросил он, пока я стояла, молча уставившись в пол.
– Да, папа, – прошептала я.
После этого, подмигнув мне, он стремительно вышел из моей комнаты. Все еще дрожа, я быстро оделась, расчесала волосы и спустилась вниз, чтобы выгулять Джуди перед тем, как уйти в школу.
В тот день я сидела на уроках еще тише, чем обычно, не тянула руку, чтобы первой ответить на вопросы учительницы. Весь день я думала только о том, что произойдет, когда я вернусь домой и приготовлю отцу чай. Когда в четыре часа прозвенел последний звонок, я медленно собрала свой рюкзак и пошла домой одна, не замечая одноклассников, которые шли той же дорогой маленькими группками. Я знала, что дома их встретят заботливые мамы, потому что взрослыми эти дети станут только через несколько лет.
Я открыла дверь своим ключом, и ко мне, как обычно, с радостным лаем кинулась Джуди, которая ждала прогулки. В тот день я почувствовала присутствие отца наверху еще до того, как услышала его голос.
– Антуанетта, это ты? – крикнул он сверху.
Я ответила.
– Приготовь мне чай и поднимайся сюда. Отведи свою собаку на задний двор.
Я поставила чайник на плиту, заварила кипятком листовой чай, дала ему настояться, добавила в чашку молока и сахара, и все это время я чувствовала его нетерпение и нарастающий во мне ужас. Дальше тянуть с чаем было невозможно. Я поставила на поднос чашку, положила два сухих печенья и понесла наверх. Я вошла в темную спальню с зашторенными окнами, где он лежал в постели, которую делил с моей матерью. Я снова уловила запах его тела и почувствовала его возбуждение. Я поставила поднос возле кровати.
– Иди переоденься и возвращайся сюда, – сказал он и взял чашку с подноса.
Я вернулась в фуфайке, спортивных штанах, туфлях и носках.
– Сними это, – приказал он, показывая на фуфайку и штаны. Потом он закурил и ощерился хорошо знакомой мне улыбкой. На прикроватной тумбочке я заметила баночку с вазелином, которая обычно стояла на туалетном столике. Не отрываясь от сигареты, он погрузил пальцы в вазелин. Зная, что мама не вернется раньше чем через два часа, я испытывала жуткий страх, предчувствуя нечто более страшное по сравнению с тем, что он уже проделывал со мной в Северной Ирландии. Я знала, что мое взрослеющее тело возбуждает его сильнее, чем прежнее, детское.
Он потянул меня к себе и усадил на колени. Вынув пальцы из банки, он грубо протолкнул их в меня. Потом встал с кровати и уложил меня, как всегда укладывал в машине, так что мои ноги беспомощно свисали с края постели. Он вошел в меня жестко и яростно, как никогда прежде. Я могла закрыть глаза, но не уши.
– Тебе ведь это нравится, Антуанетта? – шептал он.
Не дождавшись от меня ответа, он вошел еще глубже, так что мое тело онемело от боли.
– А теперь скажи папочке, что тебе это нравится, – потребовал он и сделал последнюю затяжку сигаретой. – Скажи: «Да, папочка, мне это нравится».
Я послушно произнесла это шепотом. А потом почувствовала, как что-то липкое капает мне на бедра, когда он, не выпуская сигареты, пролил на меня свое семя.
– А теперь иди и помойся, да уберись там, внизу, пока мама не пришла с работы, – сказал он, грубо сталкивая меня с кровати.
Я переоделась в старую юбку и джемпер, пошла в туалет на заднем дворе и долго терла себя влажной туалетной бумагой, пытаясь избавиться от липких пятен и его запаха. Потом вернулась в дом, очистила камин от золы, положила свежих дров и газет для вечерней растопки. Принесла с улицы угля, помыла посуду и за несколько минут до прихода матери поставила на плиту чайник, чтобы она могла выпить свежего чаю.
Глава 14
Я смутно слышала голос матери, который звал меня снизу, прорываясь сквозь боль, тисками сжимавшую мою голову, в то время как невидимые когти впивались мне в шейные позвонки. Я знала, что мне пора спускаться вниз за водой для утреннего туалета. Я открыла рот, чтобы позвать маму, но лишь хриплый стон сорвался с моих губ. Глаза слипались, словно пытаясь защититься от яркого утреннего света, больно прожигавшего мои веки. Приподняв руку, которая за ночь отяжелела, а пальцы распухли и не гнулись, я попыталась потереть глаза и едва не обожглась о полыхающий лоб.
Я заставила свое тело приподняться, но от тошноты голова закружилась, черные точки заплясали в глазах, и пот струйкой побежал по лбу. Мое тело содрогалось в ледяном ознобе, зубы стучали, и от паники сердце билось так сильно, что я слышала, как пульсирует во мне кровь.
Я спустила ноги с кровати и с трудом добрела до зеркала. На меня смотрела незнакомка – с желтым распухшим лицом. Темные круги залегли под глазами, мокрые волосы прилипли к голове. Я снова подняла руку, чтобы поправить волосы, и заметила, что мои пальцы такие же желтые, как и лицо, и вдвое толще, чем обычно. Дрожа, я спустилась по лестнице, но ноги были слишком слабы, чтобы удержать меня, и я рухнула на стул. Слезы потекли по моим щекам, когда я увидела устремленный на меня холодный взгляд матери.
– В чем дело, Антуанетта? – услышала я голос матери, но тут же в него закрались тревожные нотки. – Антуанетта, посмотри на меня. – Ее рука коснулась моего лба. – О, боже, – воскликнула она, – ты же вся горишь.
Наказав мне не двигаться, хотя у меня и не было на это сил, она поспешила в коридор, где стоял телефон. Набрала номер и заговорила в трубку.
Вскоре она вернулась с одеялом, бережно накинула его на мои плечи и сказала, что доктор уже в пути. Не помню, сколько прошло времени, потому что я провалилась в лихорадочное забытье. Меня попеременно то трясло в ознобе, то бросало в жар. Я услышала стук в дверь, потом до меня донесся голос нашего местного врача, и я испытала облегчение, уверенная в том, что он поможет.
Мне в рот поставили прохладный термометр, чьи-то пальцы лежали на моем запястье, и маячившие перед глазами фигуры сливались в мутное пятно. Доктор сказал моей матери, что у меня температура под сорок и что, скорее всего, это воспаление почек. «Нефрит», – поставил он диагноз, настаивая на срочном вызове кареты «скорой помощи».
Я слышала, как подъехала машина, ощущала руку матери, которая держала меня всю дорогу, но почти ничего не чувствовала, пока меня несли на носилках в детское отделение, а потом перекладывали на кровать для осмотра. Мне просто хотелось спать.
Следующие несколько дней оставили в моей памяти лишь смутные воспоминания. О постоянной слабости, об острых иголках, которые впивались в мои ягодицы, вливая лекарство, которое, как я потом узнала, называлось пенициллином, о чужих руках, которые переворачивали меня и периодически протирали влажной салфеткой мое пылающее тело. По ночам я просыпалась, когда мою голову приподнимали и в рот вставляли соломинку, через которую прохладная жидкость вливалась в мое пересохшее горло, или когда мне подставляли холодное металлическое судно и чьи-то голоса просили не вставать, а лежать до тех пор, пока не окрепну.
Те первые дни болезни, казалось, слились в один долгий день, когда мой сон прерывали лишь вмешательства медсестер. Только в часы приема посетителей я заставляла себя держать глаза открытыми.
Дети, лежавшие со мной в палате, с нетерпением поглядывали на часы, ожидая, когда в назначенное время двери распахнутся, чтобы впустить улыбающихся родителей с подарками в виде игрушек, книг и фруктов. Я тоже поворачивала голову, устремляя взгляд на двери, пытаясь отыскать глазами маму.
Как только двери распахивались, она спешила ко мне, окутанная облаком духов, садилась у моей кровати, брала мою руку, смахивала волосы с моего лица, целовала меня, публично демонстрируя нежность. Улыбка, с которой смотрел на меня отец, выдавала его обеспокоенность, в то время как медсестрам он расточал улыбки иной окраски, и они неизменно вызывали у них живую реакцию.
Мама говорила, как я напугала ее. Но теперь я оказалась в хороших руках и должна была пойти на поправку. В больнице, как я поняла, мне предстояло пробыть несколько недель, и не просто в больнице, а на больничной койке. Она сказала, что у меня очень серьезная почечная инфекция и мне показана диета из глюкозы и ячменного отвара. Еще мама рассказывала, что дома без меня очень тоскливо, Джуди скучает по мне, но все надеются на мое скорейшее выздоровление.
Когда мама говорила, я старалась смотреть только на нее, пока тяжелый взгляд отца не заставлял меня оторваться от ее лица и заглянуть в его глаза. На его губах застыла улыбка заботливого отца, но в глазах отражался совсем другой отец, которого никто, кроме меня, не знал и не видел.
Постепенно ко мне возвращались силы и интерес к окружающему миру. Хотя все еще прикованная к постели, я уже могла сидеть, опираясь на подушки, которых по прошествии трех недель стало втрое больше. Теперь, когда в глазах уже не ощущалось тяжести, чтение снова приносило радость. Дважды в неделю я с нетерпением ждала, когда приедет тележка с книгами. В первый приезд книжной лавки, когда я сказала библиотекарю, что люблю детективы, то удостоилась презрительного взгляда и неодобрительных комментариев по поводу столь недетского выбора. Тем не менее мы все-таки остановились на Агате Кристи, начав с расследований Томми и Таппенс и постепенно переходя к мисс Марпл и Эркюлю Пуаро. Мне повезло, что Агата оказалась плодовитой писательницей, и я не знала сбоев в поставках ее романов.
В рутине больничной жизни была своя прелесть. Ранним утром лежачим больным приносили судна. Мы громоздились на них, словно курицы на насест, и морщились, зная, что содержимое этих холодных металлических контейнеров будет тщательно изучено медсестрой, прежде чем их унесут. Затем несли бидоны с водой для утреннего подмывания и тогда, из соображений приличия, койки задергивали шторами.
Далее следовал завтрак. Моим соседям подавали богатые белком яйца и ржаной хлеб, от чего у меня текли слюнки, но я получала лишь чашку сероватой тягучей глюкозы.
Только после того как уносили подносы с завтраком, я могла достать книгу и пуститься в собственное расследование, пытаясь отыскать разгадку и изобличить преступника, прежде чем это сделает ловкий детектив. Увлеченная чтением, я даже не замечала постоянной суеты, царящей в палате. Медсестры в голубой и белой униформе сновали взад-вперед, шурша своими белыми тапочками по серому полу; болтали между собой выздоравливающие дети, звенели металлическими кольцами шторы, которые задергивали вокруг коек тех, кто был слабее меня.
Запах ланча будоражил мои ноздри. Мне, лишенной белка, всякая еда казалась вкусной. Я с завистью смотрела на подносы, которые несли другим детям, в то время как мне подавали лишь отвар.
– Пей, Антуанетта, – бодро командовала медсестра, когда я с отвращением разглядывала неаппетитную жидкость. – Тебе это полезно.
Но я хотела настоящей еды.
– Тебе станет лучше, и ты сможешь вернуться домой.
Мне хотелось пирожных, конфет, мороженого, жареных тостов, смазанных желтым сливочным маслом и пастой «Мармайт». Все эти лакомства стояли у меня перед глазами, а воспоминания об их вкусе вызывали бешеное слюноотделение. И я ложкой запихивала в рот мерзкую массу, заставляя себя глотать. Процесс выздоровления с его строгой диетой и бесконечными уколами оказался долгим и трудным испытанием.
После ланча перестилали постельное белье, натягивая простыни так сильно, что трудно было пошевелиться. И вот такие неподвижные, с аккуратно расчесанными волосами, мы лежали в ожидании визита смотрительницы.
Распахивались двери, и в палату заходила матрона в окружении свиты врачей, старшей медсестры и нянечек. Накрахмаленный кружевной воротник заставлял ее голову в белом колпаке держаться прямо. Величественной походкой она шла по палате, останавливаясь у подножия каждой койки и спрашивая у запеленатого ребенка, как он себя чувствует. Выслушав дежурную фразу: «Очень хорошо, спасибо», она следовала дальше, пока не совершала полный обход.
Затем двери снова распахивались, и, вместе с ее королевским выходом, раздавался коллективный вздох облегчения и у персонала, и у пациентов. Руки вылезали из-под одеял, тела перемещались в удобные позы, и наступало время послеобеденного сна, предшествующего часам приема посетителей.
Ночь всегда приходила слишком быстро, как мне казалось, вечно вторгаясь в мои детективные расследования и мешая разоблачить преступника, которым оказывался самый безобидный персонаж книги. Но как бы я ни протестовала против такого вмешательства в мои воображаемые приключения, обычно быстро проваливалась в безмятежный сон. Лишь в редких случаях, когда привозили ночного пациента, я просыпалась. И вот в одну из таких ночей я впервые увидела младенца.
Меня разбудил звон колец на шторках за две кровати от меня, и я, открыв сонные глаза, увидела маленькое тельце с головой монстра, как подсказало мое детское воображение. Голова была совершенно лысой и такой большой, что любое ее движение, казалось, могло сломать хрупкую шею. Настенная лампа отбрасывала тусклый оранжевый свет на больничную койку. Женщина склонилась над ней, ее рука коснулась крохотных детских пальчиков, а потом шторки задернули, и я снова провалилась в беспокойный сон.
В течение двух дней шторки вокруг той кровати оставались задернутыми, врачи и медсестры периодически заходили в этот бокс, но всегда плотно задвигали шторы, мешая нам разглядеть, что же там происходит. На третью ночь, как будто во сне, я снова увидела женщину, и по ее позе догадалась, что она опечалена. Я увидела, как ночная медсестра взяла на руки сверток, понесла его к двери, а потом свет погас, и мои глаза снова закрылись.
На следующее утро шторки были раздвинуты, пустая койка аккуратно застелена, и от младенца не осталось и следа. Детская интуиция подсказала мне, что он умер. Но я знала, что не стоит расспрашивать об этом.
Каждый день, после дневного сна, я наблюдала за детьми, которые с нетерпением смотрели на двери палаты, ожидая прихода родных. Я видела, как загорались радостью их лица, как они тянули руки для объятий, слышала их восторженные крики и с особой остротой ощущала собственный ужас. Лежа на больничной койке, я не могла избежать отцовского взгляда, как не могла избавиться и от страха перед ним.
Прошло шесть недель моего пребывания в госпитале, когда отец явился один. Воспоминания, которые слегка развеялись рутиной больничной жизни, снова ожили в моем сознании, и пальцы судорожно схватились за простыню.
Я задалась вопросом, где же мама, когда он взял меня за руку и нагнулся, чтобы поцеловать в щеку. Словно отвечая на мой немой вопрос, он сказал, что мама сильно простудилась и не хочет тащить микробы в больничную палату. В тот день его густые волнистые волосы сияли бриллиантином, а медсестры сияли от его улыбок. Но в глубине его глаз притаился грязный мерзавец, который прорывался наружу с каждым произнесенным словом.
Не отпуская моей руки, пока я сползала с подушек, забираясь под одеяло, он произнес:
– Антуанетта, я скучаю по тебе. А ты скучаешь по своему папе?
Покорная марионетка взяла во мне верх.
– Да, – прошептала я, и моя вновь обретенная сила, казалось, снова меня покинула.
– К твоему возвращению обязательно приготовлю тебе подарок. Тебе ведь он понравится, правда, Антуанетта?
Я не стала спрашивать, что это за подарок, – я и так знала. Я чувствовала, как он сжимает мою руку в ожидании ответа. Я посмотрела на него и произнесла то, что он хотел услышать:
– Да, папа.
Он просиял, и я увидела его удовлетворенный взгляд.
– Ты становишься умницей, Антуанетта. Завтра я опять приду.
И он пришел.
Медсестры постоянно твердили мне о том, какой хороший у меня папа, как он любит свою маленькую девочку, как здорово, что я скоро смогу вернуться домой.
После его третьего визита я дождалась, пока другие дети заснут, вытащила шнурок из своей ночной сорочки, обмотала один конец вокруг шеи, а другой привязала к спинке кровати. И бросилась на пол.
Разумеется, меня быстро обнаружили. Ночная медсестра решила, что я впала в депрессию от долгой разлуки с домом. Она стала заверять меня в том, что ждать осталось недолго. Потом уложила меня в постель и сидела рядом, пока я не провалилась в сон. На следующее утро из моей ночной сорочки вытащили шнурок.
В тот день пришли оба родителя. Мама взяла мою руку, а отец стоял сложив руки на груди.
– Антуанетта, – сказала она, – я уверена, что вчера ночью произошло недоразумение. Сегодня мне звонила смотрительница. Надеюсь, ты больше не будешь меня так волновать.
Я увидела ее радостную улыбку и поняла, что инцидент надежно спрятан в ящик с маркировкой: «Не подлежит обсуждению». Игра в счастливую семью продолжалась, и мама оставалась ее ключевым персонажем.
– Мы с папой поговорили, – продолжила она, подключив и его к своей улыбке, – и подумали, что тебе, конечно, нужен отдых после такого долгого лечения. Поэтому мы решили отправить тебя к тете Кэтрин. – С тетей Кэтрин я была едва знакома, но мне она нравилась. – Несколько недель в деревне пойдут тебе на пользу. Мы больше не будем говорить об этом глупом инциденте, дорогая, и, конечно, ничего не расскажем тете Кэтрин. Не стоит ее волновать, не так ли?
Я смотрела на маму, но чувствовала на себе пристальный взгляд отца. Чтобы порадовать маму, я ответила:
– Спасибо, это было бы здорово.
Словно исполнив тяжкую миссию, родители расслабились и, когда звонок возвестил об окончании приема посетителей, ушли, расцеловав меня на прощание. Я вытерла подбородок, где остался след от отцовского поцелуя, потом взяла книгу и погрузилась в чтение.
Мама сдержала свое обещание, и инцидент со шнурком от ночной сорочки больше никогда не вспоминали. У моей матери было своеобразное отношение к проблемам: «Если мы не говорим об этом, значит, этого и не было». И ее логика, как будто была заразной, передалась всему больничному персоналу.
После этого отец навестил меня без матери только один раз.
– Помни, Антуанетта, что я тебе говорил. Никому нельзя рассказывать о наших семейных делах, поняла?
– Да, папа, – ответила я, пытаясь ускользнуть под одеяло, лишь бы спрятаться от его сурового взгляда: в его глубинах я видела зарождающуюся ярость, которая грозила выплеснуться, стоило мне когда-либо ослушаться его.
Каждый день я ждала, что придет мама, и раз за разом меня ждало разочарование. Когда она наконец пришла, то долго извинялась. Ее оправдания сыпались на меня, и я, желая верить ей, кивала головой в подходящие моменты. Работа, объясняла мать, совершенно вымотала ее. Так долго приходится добираться на автобусе, продолжала она. Еще мама говорила, что тетя Кэтрин с нетерпением ждет меня к себе. Семья у нее обеспеченная, поэтому ей не нужно работать. Мама сожалела, что не может себе позволить сидеть со мной, но не сомневалась в том, что я все прекрасно понимаю. И тоже должна с нетерпением ждать визита к тете.
А у меня, одиннадцатилетней, было только одно желание: вернуться домой к своей маме, – но желание доставить ей удовольствие снова оказалось сильнее.
– Я очень рада, что смогу поехать к тете Кэтрин, – ответила я и была вознаграждена счастливой улыбкой и двумя поцелуями в обе щеки.
Последние дни в госпитале слились в один: я читала, играла с другими детьми, ждала, когда мне скажут, что завтра выписка. Наконец этот день настал.
В то утро я встала рано, оделась, сложила в свой чемоданчик одежду и книги, которые накопила за три месяца пребывания в больнице. Закончив сборы, я села на кровать и стала терпеливо ждать маму.
