Текст книги "Черное воскресенье"

Автор книги: Томас Харрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 11

Кабаков принимал в госпитале свои пилюли, а в это время Мошевский стоял на пороге ночного клуба «Бум-Бум-Рум» в отеле «Марри Лодж», мрачно взирая на посетителей. Три часа утомительной езды по дороге, ведущей через карликовые Поконские горы, покрытые слепящим снегом, привели его в дурное настроение. Как и следовало ожидать, имя Рэйчел Боумен в списках постояльцев не значилось. Не обнаружилось ее и среди публики, обедавшей в ресторане первого этажа, где метрдотель, обеспокоенный назойливым вниманием Мошевского к своим клиентам, трижды надоедал ему предложением провести к свободному столику.

Оркестр в «Бум-Бум-Рум» играл неплохо, хотя и гремел вовсю. По дороге сюда Мошевский переговорил с директором-распорядителем шоу и теперь следил, как круг от луча театрального прожектора скользил от стола к столу, ненадолго задерживаясь на каждом из них. Посетители недовольно отворачивались от яркого света, отмахивались, как от назойливой мухи.

Рэйчел Боумен со своим новоявленным женихом сидели за одним столиком с супружеской четой, с которой они познакомились уже здесь, в отеле. Рэйчел пришла к выводу, что отель со всех точек зрения отвратителен. Поконские горы оказались просто жалкими, никчемными холмами, публика вульгарна, обстановка – сплошная безвкусица. Руки многих посетителей поблескивали новенькими обручальными кольцами, парочки то и дело начинали миловаться, и все это отдавало пошлятинкой массового токования. Рэйчел же это угнетало еще и тем, что напоминало о ее собственном вроде бы согласии выйти замуж за молодого и многообещающего, но занудного, адвоката, сидящего сейчас рядом с ней. Нет, этот человек не сможет внести в ее жизнь ощущение счастья или хотя бы небольшого праздника.

Какой уж тут праздник, если они поселились в шестидесятидолларовом номере с аляповатой псевдовосточной мебелью, сварганенной бруклинскими умельцами, унылыми обоями и крашеным дощатым полом. Пыльные окна, похоже, открывались только летом – хозяева экономили на обогреве; в застойном воздухе пахло туалетом. В день приезда из сливного отверстия ванны торчал пук волос. Жених щеголял в халате и сетке для волос, а спать укладывался строго по распорядку.

Боже мой, думала Рэйчел, да ведь я-то ничем не лучше, раз нацепила на пальцы дурацкие эмалированные колечки.

Мошевский возник у столика, словно кашалот, вынырнувший из пучины морской перед утлым гребным суденышком. Он заранее выучил первые слова. Начать следовало с шутки.

– Кажется, доктор Боумен, мы с вами встречаемся исключительно на вечеринках. Вы помните меня? Мошевский. Шестьдесят седьмой год, Израиль... Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

– Простите, не припоминаю.

Мошевский рассчитывал, что заготовленного вступления будет достаточно, поэтому несколько растерялся, но, справившись с секундным замешательством, повторил:

– Роберт Мошевский. Израиль, тысяча девятьсот шестьдесят седьмой. – Он наклонился, демонстрируя свою физиономию. – Я лежал с майором Кабаковым в госпитале, а потом мы гуляли на вечеринке.

– Ах, да, конечно! Сержант Мошевский. Простите, не узнала вас в штатском.

Мошевский не совсем понял – ему послышалось слово «подштанники». Он недоуменно взглянул вниз, на свои брюки. Вроде бы все в норме.

Приятель Рэйчел разглядывал его с интересом.

– Марк Тобмен... Роберт Мошевский, мой старый знакомый, – представила их Рэйчел. – Пожалуйста, присаживайтесь, сержант.

– Да-да, прошу вас, – с долей сомнения подтвердил приглашение Тобмен.

– Какими судьбами?.. – Внезапно лицо Рэйчел напряглось. – С Дэвидом все в порядке?

– Почти.

Не втянуться бы в светскую болтовню, подумал Мошевский. Ему совсем недосуг здесь рассиживаться. Он наклонился к уху Рэйчел и пророкотал:

– Прошу прощения, но мне необходимо поговорить с вами конфиденциально. Это крайне важно и срочно.

Рэйчел положила ладонь на плечо жениха.

– Извини, Марк, надеюсь, это займет не более нескольких минут. Не беспокойся.

Через пять минут она вернулась, но только для того, чтобы отозвать Марка Тобмена, а еще десятью минутами позже адвокат уже сидел в баре один-одинешенек, тоскливо уткнувшись подбородком в кулак.

Мошевский гнал машину обратно в Нью-Йорк, доктор Боумен молча сидела рядом, а снежная крупка выбивала дробь по ветровому стеклу и, проносясь мимо, мелькала по бокам, словно трассирующие пули.

* * *

Значительно южнее ледяная крупка барабанила по крыше и стеклам лэндеровского пикапа. Далиа Айад вела его по аллее национального парка. Аллея была присыпана песком, но после поворота на семидесятую дорогу, ведущую на запад, к Лэйкхерсту, стало скользко, и скорость пришлось снизить.

До дома Лэндера Далиа добралась лишь к трем часам ночи. Она вбежала на кухню, где Лэндер варил кофе, и бросила на стол экстренный выпуск «Дейли Ньюс», развернутый на странице с фотографией. Отчетливый снимок не оставлял сомнений – лицо Кабакова. Ледяная крупка таяла в волосах Далии, и холодные капельки покалывали глаза Лэндера радужными искрами.

– Итак, это Кабаков. Что будем делать?

– А вот что, – вступил Фазиль, появляясь из комнаты. – Если до взрыва Кабаков успел обработать Музи, то он заполучил ваше описание. На Музи он, должно быть, вышел через сухогруз, а там мог узнать и мои приметы. Даже если ему пока не удалось установить мою личность, достаточно уже и того, что ему известно о моем существовании. А в Бейруте он видел Далию. Рано или поздно до него дойдет...

Лэндер с треском поставил чашку на стол, расплескав кофе.

– Не гони волну! Если бы полиция что-нибудь пронюхала то давно нагрянула бы сюда. Ты хочешь убрать его исключительно ради мести. Ведь это он грохнул вашего вождя, верно? Нафаршировал его кишки свинцовой начинкой?

– Он убил его во сне...

– Ну, народ! Всякий раз, когда я слышал о вас, арабах что-нибудь такое, меня всегда это поражало. Знаешь, почему израильтяне лупят вас с неизменным постоянством? Потому что у вас на уме одно возмездие, вы вечно пытаетесь расквитаться за прошлые обиды. Вот и сейчас ты готов рискнуть всей операцией только ради того, чтобы отомстить.

– Кабакова нельзя оставлять в живых! – злобно выкрикнул Фазиль.

– Э-э, да это не просто месть! Это еще и трусость. Ты боишься, что, если не прикончишь его, пока он раненый, беспомощный, так он сам как-нибудь среди ночи нанесет визит – на сей раз тебе!

У Фазиля пересохло в горле, потемнело в глазах. Слово «трусость» повисло в замершем воздухе, давящем вдруг разлившейся в нем предгрозовой наэлектризованной тишиной. Громадным напряжением воли Фазиль подавил в себе вспышку гнева. Арабу легче проглотить жабу, чем снести оскорбление. Далиа осторожно шагнула к кофейнику и, заслонив их друг от друга, прервала поединок горящих взглядов. Она налила себе кофе и осталась стоять, прислонившись бедром к выдвижному ящику кухонного стола, где хранились ножи для разделки мяса.

– Кабаков – их самый опытный агент, – хрипло произнес Фазиль. – Его, конечно, найдется кем заменить, но вряд ли это будет равноценная замена. Позвольте напомнить, мистер Лэндер, почему мы убрали Музи – он знал вас в лицо. Он видел вас и вашу... – Когда хотелось, Фазиль мог вести беседу по-восточному искусно. Он не взглянул на руку Лэндера, но выдержал паузу ровно столько, сколько тому понадобилось, чтобы домыслить его фразу, и как ни в чем не бывало поправился: – ...И слышал ваше произношение. Кроме того, все мы побывали в боях и у каждого из нас есть особые приметы. – Он провел пальцем по свежему шраму на щеке. Лэндер молчал. – Плюс ко всему он видел Далию. Интересно, смогут ли они раздобыть ее фотографию?

– Откуда?

– Моя фотография имеется в отделе регистрации иностранцев, проживающих в Америке, – сказала Далиа. – Правда, на ней я неплохо замаскирована. А вот в картотеке бейрутского Американского университета...

– Личные карточки студентов? Да брось ты, до этого им никогда не допереть...

– Они уже давно до этого доперли, Майкл. Моссадовцам известно, что нас часто вербуют в ливанских и кипрских университетах, поэтому они не раз выкрадывали оттуда документы. Иногда чья-нибудь фотография оказывалась у них раньше, чем человек был вовлечен в партизанское движение. Словом, они непременно будут там искать.

– В случае раскрытия личности Далии полиция повсюду разошлет ее фотографии, – прибавил Фазиль. – А ведь когда наступит срок нанесения удара, на каждом углу будет торчать по агенту спецслужб. Если, конечно, президент об этом позаботится.

– Позаботится, позаботится, можешь не сомневаться.

– Ну вот, – продолжал Фазиль. – Секретные агенты наводнят аэропорты, и у них на руках будут фото Далии и, видимо, мои. А возможно, и ваше словесное описание. И все благодаря тому, что мы упустим Кабакова.

– Но я не собираюсь рисковать ни тобой, ни Далией! – выпалил Лэндер. – Вас могут схватить, а мне самому идти в госпиталь, по-моему, глупо.

– В этом нет необходимости, – заметила Далиа. – Для чего придуманы мины с дистанционными взрывателями? Как раз такой-то мы и собираемся воспользоваться.

Она лгала.

* * *

Рэйчел пришлось предъявлять удостоверение дважды, когда она проходила через контрольно-пропускные пункты в госпитале Лонг-Айлендского колледжа. Наконец она в сопровождении Мошевского оказалась на нужном этаже.

Майор проснулся, услышав, как открылась дверь. Рэйчел пересекла сумрак палаты и, положив ладонь на лоб Кабакова, почувствовала щекочущие движения его ресниц.

– Это я, Дэвид, – сказала она.

Часов через шесть в госпиталь вновь заявился Корли. Близилось обычное время допуска посетителей, к обеспокоенные родственники с цветами в руках ворчали, читал вывешенное на дверях объявление об отмене на сегодня всех посещений. Мошевский караулил на кушетке возле палаты Кабакова, жуя гамбургер. Рядом с ним пристроилась девочка в кресле-каталке, одетая в пижаму, и тоже уплетала «Биг Мак».

– Спит? – осведомился Корли.

– Ванну принимает, – с набитым ртом ответил Мошевский.

– С добрым утром, – сказала девочка.

– С добрым утром. И когда закончит?

– Да сразу, как только сиделка отскребет щеткой всю грязь, – засмеялась девочка. – Это так щекотно! Вас когда-нибудь мыла сиделка?

– Не случалось. Мошевский, поторопите их, я должен...

– Не желаете ли кусочек гамбургера? – спросила девочка. – Это мы с мистером Мошевским посылали за едой. А то здесь все такое противное. А мистер Мошевский не дал мистеру Кабакову гамбургера, и поэтому мистер Кабаков сказал ему много разных плохих слов.

– Понятно. – Корли кивнул, кусая ноготь большого пальца.

– А я тоже обожглась, как мистер Кабаков!

– Очень жаль. Надо быть внимательнее.

Девочка потянулась рукой к кульку на коленях Мошевского, вынула горстку жареного картофеля и захрустела им. Корли нетерпеливо приоткрыл дверь палаты, просунул голову внутрь, что-то коротко сказал сиделке, потом снова затворил дверь, бормоча:

– Посмотрим, как она мигом...

– Я хотела приготовить обед и опрокинула на себя кастрюлю горячей воды, – гордо объявила девочка.

– Прошу прощенья?..

– Я говорю, стряпала и обожглась кипятком.

– О, я тебе очень сочувствую.

– Я рассказала об этом мистеру Кабакову, и знаете, оказалось, что с ним приключилась та же история. А я сказала ему, что больше всего несчастных случаев происходит на кухне.

– Мистер Кабаков? Ты с ним говорила?

– Ну, конечно. Мы смотрели из его окна на улицу, как там играли в софтбол. Оттуда видно площадку, которая перед школой, там ребята играют каждое утро. А из моего окна видны одни кирпичи, там такая стена, близко-близко. Еще он знает столько смешных вещей, хотите я вам какую-нибудь из них расскажу?

– Благодарю, не стоит. Он сам мне уже рассказывал.

– А у меня тоже есть такой тент над кроватью, как у мистера Кабакова, и я...

Дверь распахнулась, и в коридор вышла сиделка с мокрым полотенцем в руках.

– Милости прошу.

– Спасибо, – сказала девочка.

– Погоди-ка, Дотти, – пробасил Мошевский. – Останься пока со мной. Мы ведь еще не расправились с этими чипсами.

– Это не чипсы, а французская картошка, – поправила его Дотти.

Кабаков сидел в постели, привалившись к подушкам.

– С легким паром. Ну-с, наконец-то можно вернуться к нашим баранам. Мы получили ордер и произвели обыск на «Летиции». Яхту видели три члена экипажа, но никто из них якобы не запомнил ее номера. Мы соскоблили немного краски с того места, где она царапнула борт сухогруза. Уже отправили на анализ.

Кабаков сделал нетерпеливый жест, пытаясь вставить что-то свое, но Корли, не обращая на него внимания, продолжал:

– Наши специалисты беседовали с оператором, который сидел той ночью за пультом радиолокатора и пришли к выводу, что корпус яхты деревянный. Кроме того, мы знаем, что она весьма быстроходна. Судя по описанию звука мотора, можно предположить, что на ней установлены двигатели с турбонаддувом. Короче, типичная посудина контрабандистов. Рано или поздно мы ее найдем. Ведь на какой-то верфи ее строили, причем неплохо, и где-то она стоит на приколе.

– А что нового об американце?

– Ничего. В этой стране, смею заметить, полным-полно американцев. Сейчас работаем с командой сухогруза, пытаемся составить словесный портрет человека, который был на «Летиции», а потом смылся на яхте. Но дело продвигается туго. Матросы не знают стандартов, принятых в полиции для описания внешности, от них трудно добиться вразумительного ответа. «Глаза, говорят, как свинячья задница». Черт их разберет, что они имеют в виду. Я пришлю вам окончательный протокол, а вы попробуете вспомнить все о той женщине в Бейруте. Лаборатория колдует над статуэткой.

Кабаков кивнул.

– Так, теперь дальше. Я заказал санитарную машину на одиннадцать. В одиннадцать тридцать тронемся на военно-морскую авиабазу в Ла-Гардиа...

– Мистер Корли, мне бы хотелось поговорить с вами. Могу предложить другой вариант, – с порога обратилась к нему Рэйчел. Она была облачена в крахмально шуршащий, идеально чистый халат и держала в руках рентгеновские снимки и медицинскую карту Кабакова.

Корли досадливо поморщился. Кабаков опередил его возражения.

– Я давно уже мог бы находиться в израильском консульстве, – веско сказал он. – Там вы не добрались бы до меня так легко. Но ведь мы оба стремимся к сотрудничеству, так что давайте-ка, Корли, послушаем, что предлагает доктор Боумен.

Через полчаса Корли отправился к директору госпиталя. Тот вызвал к себе чиновника, отвечавшего за информацию для родственников пациентов и связи с внешним миром. Чиновник собирался пораньше улизнуть с работы перед уик-эндом, но ему пришлось задержаться, чтобы составить меморандум для радио и газет, отдать его дежурному у телефона и сделать запись в журнале состояния больных.

Около полудня позвонили с телевидения, запрашивая для шестичасового выпуска новостей сведения о жертвах и пострадавших в несчастных случаях. Дежурный, сверившись с меморандумом, сообщил телевизионщикам, что мистер Кэбов переведен в госпиталь Брук-Арми. Однако день оказался насыщен более интересными событиями, и эту информацию не пустили в эфир.

Всегда дотошная «Нью-Йорк Таймс»все-таки напечатала краткое сообщение о новом местонахождении раненого мистера Кэбова. Звонок из газеты оказался последним, и чуть позже меморандум отправился в мусорную корзину. Но вечерний выпуск «Таймс» поступил в продажу только в пол-одиннадцатого, когда было слишком поздно: Далиа уже находилась в пути.

Глава 12

Прогрохотав по мосту через Ист-Ривер, экспресс остановился у платформы Бороу-Холл, расположенной неподалеку от госпиталя Лонг-Айлендского колледжа. С поезда сошли одиннадцать ночных сиделок, заступающих на смену в полдвенадцатого, и поднялись по лестнице на улицу. Здесь их стало на одну больше. Оглядываясь по сторонам, они неплотной гурьбой двинулись по темному Бруклину. На улице было безлюдно, если не считать какого-то пьянчужки, маячившего в отдалении. Медсестры при его приближении уже за 25 ярдов до него стали крепче прижимать сумочки под мышками. Пьяница остановился и осоловело наблюдал за странной процессией, пока вся она не миновала его, оставив в воздухе шлейф ароматов мяты и всевозможных шампуней, которые, впрочем, оный господин был не в состоянии оценить, поскольку сам благоухал гораздо интенсивнее.

Показалось здание госпиталя. Свет в большинстве окон уже не горел. Где-то коротко взвыла сирена «скорой помощи», потом снова, на этот раз ближе.

– Ну, вот, сразу и за дело, – вздохнула смиренно одна из ночных сестер.

Охранник, сдерживая зевоту, открыл стеклянную дверь.

– Леди, прошу предъявить служебные удостоверения.

Леди начали недовольно рыться в сумочках в поисках пропусков штатных медсестер. Им редко приходилось сталкиваться со специальными мерами безопасности – обычно хватало бело-зеленых персональных карточек, носимых на груди, которые выдавал практикующим сиделкам университет штата Нью-Йорк.

Охранник скользнул взглядом по приготовленным документам, по лицам медсестер, но не внимательно, а так, словно собирался считать их по головам, потом, видно, махнул Рукой, и девушки рассеялись по холлу, исчезая в коридорах госпиталя в направлении своих постов. Одна из них поднялась этажом выше и свернула в дамскую комнату напротив грузового лифта. Как она и ожидала, в комнате оказалось пусто и темно.

Девушка щелкнула выключателем и подошла к зеркалу. Светлый парик сидел на голове безупречно, а обесцвеченные брови оправдывали потраченные на них усилия. Подушечки за щеками, округлившие лицо, и очки в модной оправе настолько изменили его пропорции, что признать в девушке Далию Айад было крайне сложно.

Повесив верхнюю одежду в шкафчик, она достала из внутреннего кармана пальто миниатюрный поднос и поставила на него две склянки, стаканчик с пилюлями, положила термометр, набор пластмассовых отмычек и накрыла все это салфеткой. Поднос, разумеется, предназначался для отвода глаз, а самая важная деталь снаряжения находилась в кармане форменного халата – там лежал шприц для подкожных инъекций, наполненный раствором хлористого калия в дозе, достаточной для того, чтобы вызвать остановку сердца быка.

Прикрепив заколками к волосам накрахмаленную белую шапочку, Далиа напоследок еще раз оценивающе взглянула на себя в зеркало. Мешковатый покрой костюма медицинской сестры не позволял постороннему судить о ее фигуре и, кроме того, скрывал плоский автоматический пистолет «беретта», засунутый за колготки. Осмотр удовлетворил Далию.

Шаги гулко разносились по пустынному коридору первого этажа, куда выходили двери административных кабинетов. Электрическое освещение из экономии было оставлено минимальное. Далиа шла вдоль дверей, всматриваясь в таблички. Бухгалтерия, архив, а вот и то, что она искала – отдел регистратуры с полукруглым справочным окошком.

Дверь запиралась на обыкновенный английский замок. Тридцать секунд возни с отмычками, и скошенный язычок замка сдвинут в сторону. Дверь беззвучно подалась внутрь. Далиа тщательно продумала все свои действия, и, хотя это противоречило инстинктивному желанию притаиться, она вместо того, чтобы воспользоваться фонариком, повернула выключатель. Загудели и одна за другой зажглись лампы дневного света.

Далиа подошла к объемистому гроссбуху на столе справок и раскрыла его с глухим стуком. На букву "К" в книге не было зарегистрировано никакого Кабакова. Неужели придется, обходя стороной посты дежурных, остерегаясь охранников и рискуя быть разоблаченной, заглядывать в каждую дверь? Стоп, стоп. Ведь дикторы теленовостей упоминали фамилию Кэбов, и в газетах напечатано так же. Ну-ка, посмотрим ниже... Вот он, в самом низу страницы! Кэбов Д. Местожительство – прочерк. Всех интересующихся направлять к дежурному администратору. Докладывать администратору госпиталя, охране и ФБР об интересующихся лицах. Телефон ФБР – LE 5-7700. 327-я комната.

Далиа перевела дух и захлопнула книгу.

– Как вы сюда попали?

Девушка вздрогнула от неожиданности, но тут же взяла себя в руки и спокойно подняла глаза на охранника, подозрительно уставившегося на нее через справочное окошко.

– Привет, – вместо ответа сказала она. – Хотите сделать доброе дело? Тогда помогите отнести этот талмуд наверх, ночному администратору, а то, боюсь, самой мне его по лестнице не дотащить. В нем фунтов десять.

– Как вы сюда попали? – повторил свой вопрос охранник.

– Ночной администратор дал мне ключ. – (Если охранник попросит показать ключ, придется его убить.)

– Ночью сюда никому не положено...

– О, Господи, я-то здесь при чем? Мне ведено принести – я и несу. Хотите – можете позвонить ему наверх и сказать, что нужно ваше разрешение. – (Если охранник попытается позвонить, придется убить его.) – Может быть, мне надо где-то расписаться? Пожалуйста, я распишусь, только мне об этом не сказали.

– Видите ли, тут за все отвечаю я и поэтому я обязан знать, кто где находится. Здесь никого не было, и вдруг вижу свет. Мне пришлось покинуть свой пост у входа, чтобы выяснить, кто пришел. А туда в любую минуту может кто-нибудь прийти, и мне тогда нагорит, понимаете? В следующий раз сначала подходите к посту, я вас отмечу, и дело с концом. О'кей?

– Разумеется. О'кей. Извините за причиненное беспокойство.

– Будете уходить – убедитесь, что дверь как следует заперта, и не забудьте погасить свет, ладно?

– Конечно, конечно.

Охранник кивнул и удалился.

В 327-й палате было тихо и темно, только свет уличного фонаря проникал сквозь щели в закрытые жалюзи, отчего белый потолок сделался полосатым. Привыкнув к темноте, можно было различить кровать с алюминиевой рамой сверху и натянутым на раму тентом. Под тентом, засунув в рот большой палец, глубоким детским сном спала Дотти Хершберг. Она целый день провела у окна своей новой палаты, глядя на мальчишек и девчонок, играющих перед школой за дорогой, и очень утомилась. Она уже привыкла к хождениям ночных сестер и даже не шевельнулась, когда дверь приоткрылась и на противоположной стене появилась расширяющаяся светлая полоса, которую медленно заслонила чья-то тень. Потом светлая полоса начала снова сужаться, и дверь тихо затворилась.

Далиа Айад стояла, прислонившись спиной к стенке и ждала, пока закончится аккомодация зрачков. Еще в коридоре, по темным щелям вокруг двери, она сделала вывод, что в палате нет никого, кроме пациента. Там же она обратила внимание на кушетку с сильно промятой кожаной обивкой – видимо, совсем недавно на ней лежал кто-то тяжелый.

Далиа открыла рот, дыхание стало тише, и прислушалась к другому дыханию. Снаружи послышались женские шаги. Сиделка подошла, остановилась, потом скрипнула дверь комнаты напротив. Далиа бесшумно шагнула к кровати с тентом. Она поставила поднос на сервировочный столик у изголовья кровати и вынула шприц из кармана. Удалив колпачок с иголки, она чуть нажала на поршень и тронула каплю, выступившую на кончике иглы.

Вколоть в любое место и сразу пережать сонную артерию... Далиа протянула руку, подушечками пальцев коснулась шеи спящего, провела по волосам, по коже на лбу. Кожа показалась гладкой и нежной. Где тут пульс? Вот он, но какой-то слабый. Далиа снова ощупала шею. Слишком тонкая. И волосы чересчур мягкие, и кожа нежная... Далиа спрятала шприц в карман халата и включила фонарик.

– Привет, – прошептала Дотти Хершберг, зажмурив глаза.

Похолодевшие пальцы Далии застыли на ее горле.

– Привет, – ответила террористка.

– Ой, у вас такой яркий свет, даже глазам больно. Вы хотите сделать мне укол? – Она с беспокойством посмотрела в лицо Далии, окрашенное мертвенным светом, отраженным от простыней.

Далиа погладила ее по щеке.

– Нет, нет, никакого укола. Как ты себя чувствуешь? Может, тебе чего-нибудь хочется?

– А вы ходите и проверяете, все ли спят?

– Ну да.

– Тогда зачем, если кто-то спит, вы его будите?

– Чтобы убедиться, что у больного все в порядке. Ну, а теперь снова засыпай.

– По-моему, это ведь даже глупо – будить кого-то, чтобы посмотреть, спит он или не спит.

– Ты давно у нас лежишь?

– Сейчас... Да, уже больше трех дней.

– И все время в этой палате?

– Нет, только с сегодня. Тут раньше был мистер Кабаков. А моя мама попросила, чтобы положили меня, чтобы я видела все из окна.

– А где теперь мистер Кабаков?

– Он уехал.

– Он был очень болен, и его увезли накрытого покрывалом?

– Вы что, думаете, мертвого? Нет, конечно! Они побрили ему голову, правда, не везде. Мы вчера вместе смотрели, как там, внизу, играют в мячик ракетками. А потом одна леди – она доктор – забрала его с собой. Не мяч, конечно, а мистера Кабакова. Наверное, его отпустили домой.

Выйдя из палаты, Далиа заколебалась. Она понимала, что продолжать поиски не следует. Нужно срочно покинуть госпиталь, иначе она попадется. Черт, нет! Надо остаться и довести начатое дело до конца.

Далиа несколько минут пряталась за холодильником, откуда был виден пост дежурной сестры. Старшая сестра, вся накрахмаленная, с серо-стальными крашеными волосами, блестя в полутьме коридора роговыми очками, торчала в кресле рядом со столиком дежурной и все обменивалась с ней вполголоса какими-то фразами. Целую ночь могут провести в пустой болтовне без конца и без начала, подумала Далиа с раздражением. Но наконец-то старшая сестра поднялась и продефилировала к лестнице на другие этажи.

Далиа в ту же секунду подошла к столу и начала просматривать алфавитный указатель. Ни Кэбова, ни Кабакова. Дежурная искоса поглядывала на нее, но ничего не сказала. Далиа подняла голову.

– Куда подевался пациент из триста двадцать седьмой?

– А кто там был?

– Мужчина средних лет.

– Я не в курсе. – Сестра пожала плечами. – Вы ведь, мне кажется, не работали у нас прежде?

– Да, я работала в госпитале Святого Винсента.

Далиа в некотором смысле сказала правду – свое удостоверение она выкрала во время пересменки в госпитале на Манхэттене. Ей следовало поспешить, невзирая на опасность вызвать подозрения дежурной.

– Если его перевели, то должны были сделать запись об этом, ведь верно?

– Вероятно, запись есть внизу, в картотеке регистратуры. Только там все сейчас заперто на замок. Но вообще-то, если его уже нет в этом журнале, то есть на нашем этаже, значит, скорее всего, его нет во всем нашем госпитале. Другие этажи – другие отделения. Возможно, перевели куда-нибудь в другое место.

– Подруги мне говорили, что вчера, когда он здесь был, тут все на ушах стояли.

– По правде сказать, все стояли на ушах несколько дней.

А вчера дошло до того, что одна дама, врач, явилась в три часа утра и потребовала его рентгенограмму. Пришлось подниматься и отпирать рентгеновский кабинет. Должно быть, этого больного увезли днем, когда меня не было.

– И кто была та дама?

– Понятия не имею. Она у нас никогда раньше не бывала. А тут вдруг приехала и сразу забрала эти рентгеновские снимки.

– Она за них расписалась?

– Да уж наверное. В рентгеновском всех всегда заставляют расписываться.

С лестницы послышались чьи-то шаги – старшая сестра возвращалась.

– Рентгеновский на четвертом? – живо спросила Далиа.

– На пятом.

Далиа вошла в кабину лифта. Она не видела, как изменилось лицо старшей сестры, когда дежурная что-то объясняла ей, кивая в направлении удалившейся любопытной новенькой. Старшая сестра мгновенно вспомнила, о чем всех предупреждали на позавчерашнем инструктаже, проведенном с персоналом перед заступлением на дежурство, и быстро подняла телефонную трубку.

– А ну, заткни свою вонючую пасть! – приказал полицейский офицер Джон Салливэн в стельку пьяному господину, пытавшемуся посредством наиболее емких выражений из обширного площадного лексикона сформулировать устное заявление о своих неотъемлемых правах гражданина.

Цицерон еле держался на ногах, и младший напарник Салливэна, который приволок его на временный пост в травмпункте, схватил бедолагу за шиворот скорее с целью противодействия его тяге к хождению на четвереньках, нежели для профилактики попытки к бегству. При этом коп, во избежание специфических неожиданностей, которыми грозила презрительно-высокомерная физиономиия господина, старался держаться как можно дальше от нее.

Запищал сигнал вызова по рации. Салливэн снял с ремня «лягушку» и нажал кнопку приема.

– Старшая сестра Эмма Райан сообщила о подозрительней особе, приходившей на третий этаж. Белая, блондинка, рост приблизительно пять футов семь дюймов, возраст двадцать пять – тридцать, одета в форму сиделки. Сейчас, возможно, направилась в кабинет рентгенодиагностики на пятом этаже, – сообщил диспетчер полицейского округа. – Охранник ждет вас у лифтов. Группа семь-один уже выехала.

– Ясно, десять-четыре, – ответил Салливэн, давая отбой. – Джек, пристегни этого придурка к скамейке, запри все лестничные площадки и жди, пока не прибудет группа семь-один. Я иду наверх.

Охранник ожидал перед открытым лифтом со связкой ключей.

– Вырубите все лифты, кроме первого, – распорядился Салливэн. – Поехали.

С замком рентгеновского кабинета трудностей у Далии не возникло. Она закрыла за собой дверь, пригляделась к громаде рентгеновского стола, к вертикальной кабине флюороскопа. Откатив в сторону один из свинцовых экранов, включила фонарик, осветивший матовую застекленную дверь. Рядом – шланг для бариевой взвеси, защитные очки и перчатки, висящие на крючке. Послышалась отдаленная сирена. «Скорая помощь» или полиция? Надо действовать расторопнее. Эта дверь в темную комнату – что там? Небольшой кабинет, стол, книга на столе. Так, какие-то шкафы, папки на полках – вероятно, картотека. Выдвижные ящики на роликах; внутри конверты со снимками.

Быстрые осторожные шаги в коридоре.

Посмотрим, что за книга. Скорее листать страницы. Вот – вчерашняя дата, номера медицинских карт, подписи. Нужно женское имя. Четыре утра! – по времени подходит. Рентгенограмма выдана доктору Рэйчел Боумен. Номер карты. Фамилия пациента отсутствует. Расписка лаборанта о возврате снимков отсутствует.

Шаги замерли снаружи перед дверью, звякнула связка ключей. Охранник поковырял в замочной скважине, первый ключ не подошел.

Парик и очки – долой, сунуть их за шкаф.

Тяжелая дверь открылась, задев передвижной свинцовый экран. В проем шагнули двое – рослый, плечистый полицейский впереди и охранник следом за ним.

Медсестра стояла лицом к освещенному экрану проектора, вглядываясь в увеличенное изображение грудной клетки. Полосы светотени, отбрасываемые на белый халат, пробежали по лицу девушки, когда она повернулась к вошедшим и увидела дуло направленного на нее «кольта».

– Вы что-то хотите, офицер? – спросила она и, сделав вид, что только теперь заметила пушку в руке полицейского, обеспокоенно вскинула брови. – Боже мой, что-нибудь случилось?

– Стойте где стоите, мэм!

Свободной рукой Салливэн нашарил на стене и повернул выключатель. Лабораторию залил яркий люминесцентный свет. Стали видны детали обстановки кабинета, терявшиеся в темноте. Полицейский быстро оглядел помещение.