Текст книги "Черное воскресенье (др. перевод)"

Автор книги: Томас Харрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 10

Ночью Кабаков лежал без сна. Больничные шумы стихли, оставив лишь легкий шорох нейлоновых халатов медсестер, чуть слышное поскрипывание подошв их мягких туфель по натертому до блеска полу, да еще изредка, откуда-то из самого конца коридора, слышалась беззубо-шепелявая жалоба больного старика, взывающего к Иисусу. Кабаков лежал, стараясь собрать в кулак всю свою волю, как было уже не раз, не спал и прислушивался к тому, что происходит за стенами палаты. Больница пробуждает в нас давние кошмары детства, боязнь не удержаться и запачкать постель, желание дать волю слезам.

Кабаков никогда не задумывался о том, смел человек или труслив. Если когда-нибудь мысли о трусости или храбрости и приходили ему в голову, он предпочитал судить в зависимости от обстоятельств. В его служебных характеристиках упоминались разнообразные достоинства, которых, как он сам считал, у него не было и в помине. То, что его подчиненные уважали его, побаивались и восхищались им, было важно, потому что так легче руководить. Но гордости это ему не прибавляло: слишком многие из тех, кто шел с ним бок о бок, погибли.

Он знал, что такое мужество. Он сказал бы, что это когда человек делает то, что делать необходимо, независимо от обстоятельств. Но ключевым здесь было «необходимо», а не «независимо от обстоятельств». Он знал одного-двух человек, напрочь лишенных страха. Но такие – всегда психопатичны. Страх можно контролировать и направлять в нужное русло. Это и есть главный секрет успеха в солдатском деле.

Кабаков рассмеялся бы в ответ на утверждение, что он идеалист. Однако в душе его соединялись две, казалось бы, несовместимые, но столь свойственные евреям черты: способность трезво и прагматически оценивать человеческие поступки, свои – тоже, и – в святая святых сердца – ощущение, что путь ему указует огненный перст Господень.

Кабаков не был религиозен в общепринятом смысле слова. Не был начитан в теории и не очень разбирался в практике иудаизма. Но каждый день, каждый миг своей жизни он ощущал себя евреем. Он верил в Израиль, в его прошлое, настоящее и будущее. Он делал для него что мог. А религия – это дело раввинов.

Грудь сбоку, под повязкой, чесалась. Кабаков обнаружил, что, если чуть-чуть изогнуться, пластырь потянет кожу на том месте, где чешется. Этого, разумеется, было недостаточно, почесаться все равно хотелось, но становилось полегче. Доктор, этот новичок, как бишь его, все задавал вопросы про старые шрамы. Кабаков усмехнулся про себя, вспомнив, как непрошеное любопытство врача возмутило Мошевского. Мошевский сказал, что Кабаков – профессиональный мотогонщик. Он не стал объяснять доктору про бой за перевал Митла в 1956 году или про штурм бункеров Рафида в Сирии, в 1967-м. Про другие, гораздо более экзотические схватки с врагом он тоже промолчал: перестрелка на крыше гостиницы в Триполи, доки Крита, где пули раскалывали в щепу доски обшивки… Промолчал про все те места, где гнездились арабские террористы.

Это доктор своими вопросами про старые раны пробудил мысли о Рэчел Баумэн. Теперь, в темноте ночи, Кабаков думал о том, как все у них началось.

Девятое июня 1967 года

Кабаков и Мошевский лежат на носилках у палатки полевого госпиталя в Галилее. Ветер, шипя, швыряет песок о стены палатки, движок ревет, заглушая стоны раненых. Хирург ходит между носилками, поднимая ноги высоко, словно ибис, чтобы не наступить на валяющиеся на земле бинты и тряпки. Он выполняет тяжкую обязанность – сортирует раненых, отделяя безнадежных. Кабаков и Мошевский, оба с пулевыми ранениями, полученными при ночном штурме Сирийских высот, попадают внутрь госпиталя. Палатка залита ярким светом, переносные фонари покачиваются рядом с бестеневыми хирургическими лампами. Укол, и боль постепенно уходит, немеет тело, хирург в маске склоняется над Кабаковым. Кабаков, словно посторонний наблюдатель, следит за происходящим, избегая, однако, смотреть вниз, на операционное поле. Он испытывает легкое удивление, заметив, что руки хирурга, протянутые за свежими стерильными перчатками, женские. Доктор Рэчел Баумэн, стажер-психиатр нью-йоркской больницы «Маунт Синай», приехала добровольцем-хирургом работать в полевом госпитале. Она удалила пулю, скользнувшую по ключице и засевшую в мягких тканях.

Он выздоравливал в одном из госпиталей Тель-Авива, и в один прекрасный день доктор Рэчел Баумэн вдруг вошла в его палату с обходом: осмотр послеоперационных больных. Красивая женщина лет двадцати шести, темно-рыжие волосы узлом на затылке.

Когда она вместе с медсестрой и другим врачом, штатным и постарше, стала участвовать в ежедневных обходах, Кабаков глаз от нее не мог отвести.

Сестра откинула простыню. Доктор Баумэн ничего не сказала Кабакову. Она внимательно обследовала рану, ощупывая кожу вокруг шрама, осторожно нажимая кончиками пальцев. Потом штатный врач тоже осмотрел рану.

– Очень хорошо, доктор Баумэн. Отличная работа.

– Спасибо, доктор. Мне поручали самых легких.

– Это ваша работа? – спросил Кабаков.

Она взглянула на него, словно только что заметила, что он тоже тут.

– Да.

– Вы говорите с американским акцентом.

– Да. Я американка.

– Спасибо, что приехали.

Она помолчала. На секунду прикрыла глаза. Лицо заливала краска.

– Спасибо, что дышите. – И отошла от кровати.

На лице Кабакова было написано изумление.

– Глупость какая, – отреагировал другой доктор. – Это все равно что сказать: «Спасибо, что сегодня вы целый день вели себя как еврей». Как бы вам это понравилось? – Он потрепал Кабакова по плечу и вышел из палаты.

Неделю спустя, покидая госпиталь, Кабаков – уже в военной форме – увидел доктора Баумэн на ступенях крыльца.

– Майор Кабаков, я рада, что вас выписали, – сказала она без улыбки. Прядь волос выбилась из прически и ветер прижал ее к щеке.

– Вы не пообедаете со мной?

– Спасибо, времени нет. Мне надо идти. – И она скрылась в дверях.

Кабаков не был в Тель-Авиве целых две недели: восстанавливал связи с разведчиками на сирийской стороне. Он провел одну группу через линию прекращения огня, темной безлунной ночью они подошли к сирийской ракетной установке, постоянно нарушавшей соглашение о прекращении огня, несмотря на присутствие наблюдателей ООН. Ракеты советского производства, хранившиеся на специальных стеллажах на стартовой площадке, взорвались все одновременно. На склоне холма остался глубокий кратер.

Когда он получил приказ вернуться в Тель-Авив, он разыскал своих старых приятельниц. Они были по-прежнему милы и доступны. Но он продолжал настойчиво приглашать Рэчел Баумэн пообедать с ним. Она работала по шестнадцать часов в сутки: ассистировала в операционной и занималась пациентами с черепными травмами. В конце концов она согласилась и стала встречаться с Кабаковым у госпиталя, откуда он уводил ее в какой-нибудь ресторанчик поблизости. Обедали они наскоро: Рэчел была измотана, торопилась, и пахло от нее дезинфицирующим раствором. Она была очень сдержанна и оберегала свое «я», свою самостоятельно выстроенную жизнь от посторонних вторжений. Время от времени, поздно вечером, когда заканчивалась работа в операционной, они усаживались на скамью в парке и потягивали коньяк из фляжки Кабакова. Рэчел бывала слишком усталой, чтобы вести долгие беседы, но, сидя вот так в темноте рядом с Кабаковым, большим и надежным, она чувствовала, как ее охватывает ощущение отдохновения и покоя. Пойти к нему домой она не соглашалась.

Однако все это кончилось совершенно неожиданно. Они сидели в парке, и хотя Кабаков не мог видеть этого в темноте, она готова была вот-вот разрыдаться. Четырехчасовая сложнейшая операция на мозге прошла неудачно. Ее пригласили помочь поставить диагноз, так как у нее был опыт работы с черепными травмами. Она подтвердила наличие гематомы в подкорковой области. Арабский солдат, совсем мальчик, семнадцать лет. Повышенное давление цереброспинальной жидкости и наличие в ней крови не оставляли сомнений в правильности диагноза. Рэчел помогала нейрохирургу оперировать. Началось обильное мозговое кровотечение, и мальчик умер. Ушел прямо у нее на глазах.

Кабаков, ничего не подозревающий, веселый, рассказывал ей смешную историю про танкиста, к которому под одежду забрался скорпион. Обезумев от страха, танкист наехал на сборный дом из гофрированного железа и сровнял его с землей. Рэчел молчала.

– Задумались? – спросил Кабаков.

По улице позади них шла колонна бронетранспортеров, и Рэчел пришлось чуть ли не кричать, чтобы он ее расслышал.

– Я думаю о том, что где-нибудь в Каире, в такой же больнице, врачи изо всех сил пытаются разгрести то, что наворотили вы. Ведь вы и в мирное время делаете то же самое, правда? Вы и их партизаны.

– Мирного времени не бывает.

– В госпитале о вас ходят всякие слухи. Вы ведь что-то вроде диверсанта высшего класса, суперкоммандо, верно? – Она уже не могла остановиться, и голос ее стал резким и неприятным. – Знаете, что я вам скажу? Я тут как-то шла через холл гостиницы и услышала ваше имя. Какой-то жирный низкорослый тип, второй секретарь какого-то посольства, выпивал в баре с израильскими офицерами. Он сказал, что если мир и в самом деле когда-нибудь наступит, вас надо будет усыпить газом, как собаку, потому что вы – пес войны.

Молчание. Кабаков не двинулся с места. Во мгле профиль его был почти неразличим на фоне темных деревьев.

Вдруг гнев ее испарился, оставив ощущение пустоты, и сожаления, и боли: как могла она нанести ему такой удар? Нужно было сделать над собой невероятное усилие и продолжать. Она просто обязана досказать эту историю до конца.

– Офицеры поднялись на ноги – все как один. Один из них дал толстяку пощечину, и все ушли, оставив недопитые бокалы на стойке, – несчастным голосом закончила она рассказ.

Кабаков встал перед ней.

– Вам нужно как следует выспаться, доктор Баумэн, – произнес он. И ушел.

Весь следующий месяц Кабаков занимался пренеприятнейшим делом – сидел в конторе: его снова перевели в штаб-квартиру МОССАДа. Здесь в это время проводились срочный сбор и обработка информации об ущербе, понесенном врагами Израиля во время Шестидневной войны. Цель – выяснить военный потенциал противника на случай повторного удара. Шли долгие и подробные опросы летчиков, командиров частей и отдельных солдат. Кабаков и сам проводил такие опросы, сопоставляя собранный материал с информацией, идущей от его людей по ту сторону арабских границ, а затем составлял по результатам сжатые отчеты, которые шли наверх и тщательно изучались начальством. Работа была скучной и утомительной и безумно его раздражала. Рэчел Баумэн вторгалась в его мысли все реже и реже. Он не встречал ее больше и не звонил ей. Зато его пристальным вниманием пользовалась пухленькая сержант-сабра,[30]30
  Сабра – еврей-израильтянин, родившийся в Израиле.


[Закрыть] форменная блуза которой буквально лопалась на пышной груди. Она была живая и сильная и могла бы объездить быка Брахмы[31]31
  Бык Брахмы (Бога-творца) – священное животное в древнеиндийской мифологии.


[Закрыть] без всякой веревки.

Но сержанта-сабру скоро перевели из Тель-Авива, и Кабаков снова остался один. Один – по собственному выбору. Конторская рутина притупила чувства, утомила мозг. Неизвестно, как долго пребывал бы он в этом состоянии, если бы не вечеринка.

Фактически эта вечеринка была первым его праздником со дня окончания войны. Ее организовали десятка два парашютистов из кабаковского десантного подразделения, и собралось там человек пятьдесят друзей – мужчин и женщин, веселых и безудержных. Все – участники боев, загорелые, с сияющими глазами, большинство – моложе Кабакова. Шестидневная война выжгла юность из их лиц, но сейчас, словно засухоустойчивые хлеба, она – неукротимая – снова пробивалась наружу. Женщинам радостно было снова надеть юбки, легкие туфельки и яркие блузки, и смотреть на них, веселых и нарядных, было радостно. Немножко поговорили о войне, ни словом не упомянув о тех, кто не вернулся. Кадиш[32]32
  Кадиш – заупокойная молитва в иудаизме.


[Закрыть] по ним прочли раньше, и не в последний раз.

Под вечеринку заняли кафе на окраине Тель-Авива, близ дороги на Хайфу. Оно стояло поодаль от других домов, и в лунном свете его белые стены казались голубоватыми. Кабаков услышал гомон и музыку метров за триста, когда подъезжал к кафе на своем джипе. Впечатление было такое, что здесь, под музыку, кто-то поднял мятеж, затеял скандал или происходят уличные беспорядки.

В кафе и на террасе, под увитым плющом навесом, танцевали парочки. Гомон на мгновение притих, когда, пробираясь между танцующими, Кабаков вошел в кафе. Он кивал в ответ на дружеские приветствия – музыка гремела, но приветственные голоса звучали громче. Десантники помоложе движением глаз или кивком головы указывали на него своим подружкам. Кабакову было приятно это внимание, волной прокатившееся по залу, хотя он всячески старался не показывать этого. Он знал – ничего особенного в нем самом нет и не стоит делать из него героя. Каждый человек всего-навсего делает что может и – если может – идет на риск. Они просто очень молоды, и им доставляют удовольствие все эти байки о нем. Сейчас ему очень хотелось, чтобы здесь была Рэчел, чтобы вошла сюда вместе с ним. И он наивно полагал, что это неожиданное желание вовсе не связано с тем, как его встречают. Черт бы побрал эту Рэчел!

Кабаков прошел к длинному столу в самом конце террасы. Там восседал Мошевский в окружении весьма оживленных девчат. Перед Мошевским стояла целая батарея бутылок, и он рассказывал своим компаньонкам непристойные анекдоты, один за другим, прерываясь на миг, только чтобы вспомнить следующий. Кабакову было хорошо с ними. А когда он выпил вина, стало еще лучше. Мужчины здесь были самых разных званий, офицеры и солдаты, и никому не казалось странным, что майор и сержант сидят за столом бок о бок. Строгая субординация и дисциплина, обеспечившие израильтянам переход через Синай, родились из взаимного уважения и поддерживались духовной близостью, своего рода esprit.[33]33
  Дух единства (фр.).


[Закрыть] Словно латы или кольчугу, в случаях вроде сегодняшнего, их можно было сбросить, оставить на крюке за дверью. Вечеринка удалась. Ее участники понимали друг друга, вино было израильского производства, и танцы были свои, те, что танцевали в кибуцах.

Незадолго до полуночи сквозь мелькание танцующих пар Кабаков вдруг увидел Рэчел, замершую на пороге света. Она прошла к увитой плющом террасе, где танцующие пели, отбивая такт ладошами.

Теплый воздух, напоенный ароматом согретых солнцем цветов, запахом крепкого табака и вина, ласкал ее обнаженные руки, гладил ноги, высоко открытые коротким хлопчатобумажным платьем. Рэчел увидела Кабакова: в позе Нерона он полулежал в кресле за длинным столом. Кто-то засунул ему за ухо цветок, в зубах была зажата сигара. Какая-то девушка, прислонившись к его плечу, что-то тихо ему говорила.

Смущенная и растерянная, Рэчел шла сквозь музыку к их столу, пробираясь меж танцующими. Какой-то очень юный лейтенант подхватил ее и закружил в танце, и когда терраса наконец перестала кружиться, перед ней стоял Кабаков. От выпитого вина глаза его ярко блестели. Она успела забыть, какой он большой и высокий.

– Давид, – произнесла она, подняв глаза к его лицу, – я хочу вам сказать…

– Что вам надо выпить, – перебил он ее, протягивая ей бокал.

– Завтра я уезжаю домой… Мне сказали – вы здесь… Я не могла уехать, не по…

– Не потанцевав со мной? Ну конечно же, нет!

Когда-то давно Рэчел несколько раз приезжала в Израиль летом – поработать в кибуце. Она знала эти танцы, танцевала их, и теперь все вернулось словно само собой. Кабаков танцевал легко и, казалось, обладал особым умением танцевать с полным бокалом в руке. Не прекращая танца, он наполнял бокал снова и снова, и они пили по очереди. Свободной рукой он вынул все шпильки, удерживавшие тяжелый узел бронзово-рыжих волос. Волосы рассыпались по спине, укрыли щеки и плечи, их было много, гораздо больше, чем он мог себе представить. Вино отогрело Рэчел и, танцуя, она вдруг с удивлением обнаружила, что смеется. Боль, беда и раны, все то, чем до сих пор была доверху заполнена ее жизнь, отдалилось, отошло на задний план.

Как-то неожиданно, вдруг, стало очень поздно. Шум поутих, и многие из гостей ушли: ни Рэчел, ни Кабаков не заметили, когда это случилось. На террасе теперь танцевали всего несколько пар. Спали музыканты за столом возле эстрады, уронив головы на скатерть. На проигрывателе крутилась пластинка. Пары танцевали, тесно прижавшись друг к другу, под старую песенку Эдит Пиаф. Пол террасы был усеян растоптанными цветами и окурками, там и сям поблескивали винные лужицы. За одним из столиков совсем молодой десантник, уложив закованную в гипс ногу на стул, подпевал пластинке. Под мышкой он крепко зажал бутылку вина. Было поздно, очень поздно. Угасала луна, и предметы в полумгле казались прочнее и тверже, словно собирались с силами, чтобы принять на свои плечи тяжесть дневного света. Кабаков и Рэчел едва двигались под музыку. Потом и вовсе остановились, не отстраняясь, чувствуя тепло друг друга. Кабаков поцелуями осушил капельки пота, выступившие у нее на шее, ощутил их вкус – словно капли морской воды, солоноватой, вечно живой. Рэчел согревала все вокруг, и воздух, ароматный и теплый от ее присутствия, нежно прикасался к его векам, согревал горло. Рэчел вдруг покачнулась, сделала шаг в сторону, чтобы обрести равновесие, ее бедро коснулось его бедра, и она прижалась к Кабакову, чтобы не упасть. Почему-то – вот абсурд! – ей вспомнилось, как когда-то, впервые в жизни, она прижалась щекой к теплой и мускулистой конской шее.

Очень медленно они разомкнули объятия, отстраняясь друг от друга, и первый свет утра разделил их, проникая меж ними. Они вышли из кафе в зарю. Было прохладно и тихо. Кабаков, выходя, захватил со стола бутылку коньяка. Траву на склоне холма усыпали бусины росы, и ноги Рэчел были мокры по щиколотку, когда они шли вверх, а скалы над ними, деревья и кусты виделись неестественно ярко и четко после бессонной ночи.

Потом они сидели, прислонясь спинами к скале, и смотрели, как восходит солнце. В ярком утреннем свете Кабакову видны были всякие мелкие несовершенства: веснушки, усталые морщинки у глаз. И прелестной лепки лицо. Он жаждал ее всем своим существом. А время ушло.

Он целовал ее долго и нежно, ее распустившиеся волосы согревали ему руки. По тропе спускались двое – они только что выбрались из зарослей, отряхивали с одежды травинки и листья, яркий утренний свет их смущал. Они споткнулись о ноги Кабакова и Рэчел, сидевших у самой тропы, и прошли мимо. Ни Кабаков, ни Рэчел их не заметили.

– Давид, у меня облом, – произнесла наконец Рэчел, терзая в пальцах травинку. – Ты знаешь, я не хотела, чтобы это началось между нами.

– Облом?

– Это жаргонное словечко. Я хочу сказать, я огорчена. Расстроена.

– Ну, я… – Кабаков пытался придумать, как получше выразить то, что он хотел сказать. Потом сам на себя рассердился. Она очень нравилась ему. А слова – разве важно, какие слова он скажет? К чертям слова. И он сказал:

– Слезы лить да штаны мочить – это дело пятиклашек. Поедем вместе в Хайфу. Я могу взять отпуск на неделю. Очень хочу, чтобы ты была со мной. Поговорим о твоих обязанностях через неделю.

– Через неделю! Через неделю у меня, может, совсем не хватит сил рассуждать разумно. У меня есть определенные обязательства. В Нью-Йорке.

– После того как мы повышибаем пружины из кровати, позагораем на солнышке и посмотрим друг на друга подольше, ты все увидишь в другом свете.

Рэчел отвернулась.

– И нечего кипятком писать.

– Я не писаю.

– И не повторяй такие слова, а то кажется, что ты именно это и делаешь.

Кабаков улыбнулся. Она улыбнулась ему в ответ. Воцарилось неловкое молчание.

– Ты вернешься? – спросил Кабаков.

– Не скоро. Мне надо закончить стажировку. Если только опять война не начнется. Но для тебя ведь она не кончается, даже ненадолго, да? Никогда не кончается, верно, Давид?

Он не ответил.

– Знаешь, Давид, это очень странно. Считается, что женщины живут мелкими бытовыми заботами, меняя свою жизнь в зависимости от обстоятельств. А у мужчин жизнь подчинена исполнению их долга. То, что я делаю, – настоящее, ценное и очень важное дело. И если я говорю, что исполняю свой долг, потому что считаю, что это мой долг, то это так и есть, это такая же реальность, как твоя военная форма. И, как ты понимаешь, мы не поговорим об этом через неделю.

– Прекрасно.

– И нечего паром писать.

– Я не писаю паром.

– Давид, слушай, я правда рада, что ты меня позвал. Если бы я могла, я бы сама позвала тебя. В Хайфу. Или еще куда-нибудь. Вышибать из кровати пружины. – Молчание. И потом, очень поспешно: – Прощайте, майор Давид Кабаков. Я вас не забуду.

И Рэчел побежала вниз по тропе. Она не замечала, что плачет, до тех пор, пока ее джип не набрал скорость и ветер не размазал слезы холодными полосками по щекам. Ветер высушил их, эти слезы, – семь лет назад, в Израиле.

В палату Кабакова вошла медсестра, нарушив ход его мыслей, и стены больницы снова сомкнулись вокруг него. Сестра принесла ему таблетку в картонном стаканчике.

– Я закончила дежурство, мистер Кабов, – сказала она. – Приду завтра, во второй половине дня.

Кабаков взглянул на часы. Мошевский должен бы уже позвонить из «Маунт-Мюррей-лодж», ведь скоро полночь.

Из окна машины, припаркованной на противоположной стороне улицы, Далия Айад смотрела, как покидают больницу закончившие вечернее дежурство сестры. Они выходили через главный подъезд группками или одна за другой. Далия тоже посмотрела на часы и отметила время. Потом уехала домой.