355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Том Роббинс » Вилла «Инкогнито» » Текст книги (страница 3)
Вилла «Инкогнито»
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 00:40

Текст книги "Вилла «Инкогнито»"


Автор книги: Том Роббинс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Часть II

Она была из тех женщин, что находят очарование в смене времен года.

Сестра ее была и того хуже. Та находила сексапильными клоунов.

– Ну разве не прелестно, разве не восхитительно, – умилялась Бутси, – как потихонечку укорачиваются дни, и воздух легонько целует тебя – но уже поцелуем осени.

Пру фыркала. Пру пожимала плечами. То, что сестра приписывала оскуляторные качества времени года, для которого характерны увядание и гниение, она считала хрестоматийным примером метафорических излишеств. Теперь, когда купальник больше не делал ее привлекательной, Пру было плевать, сколько длится лето. Конец анемичного сиэтлского лета – с поцелуем осени или без оного (стоял всего лишь август) – для Пру имел значение только потому, что возрастала вероятность скорого появления в городе одной, а то и двух цирковых трупп.

И в самом деле, не прошло и двух недель, как об этом было объявлено. Сестры по обыкновению вместе смотрели шестичасовые новости, и тут дали рекламу так называемого «Всем шоу шоу», которым, как сообщил закадровый голос, должна была открыться через десять дней Главная арена.

На экране замелькали звери, булавы, артисты в расшитых блестками костюмах, и все это под безудержный аккомпанемент духового оркестра. Камера замерла на обольстительной азиатской красотке в бриджах и черных замшевых ботфортах. Женщина, манерно поводя глазками, нарочито угрожающе щелкала хлыстом, а за ней полукругом стояли на желто-красных тумбах семеро забавных, мультяшного вида зверьков. Невысокие, с метр ростом зверьки с вытянутыми мордочками не сводили глазок-бусинок со своей повелительницы, готовые по первому ее приказу продемонстрировать свое искусство. Двое аж приплясывали на месте.

– Впервые на североамериканском континенте, – вещал за кадром шпрехшталмейстер, – уникальная, невиданная труппа, экзотический ансамбль редчайших животных: несравненные акробаты тануки из джунглей Юго-Восточной Азии, таинственные и загадочные существа, которых поймала, приручила и обучила презабавнейшим и захватывающим дух трюкам несравненная искательница приключений мадам Ко.

– Бог ты мой, – воскликнула Бутси, – ну и миляги!

– Какие-то они туповатые, – сказала Пру.

По правде говоря, Пру почувствовала в танаках (она плохо расслышала название) странную притягательность, однако так расстроилась из-за того, что за тридцати-секундную рекламу только разок мелькнули красный нос, белые щеки, гофрированный воротник и широкие панталоны, что не расположена была ими восхищаться. Как только реклама закончилась, она в легком раздражении встала и направилась на кухню за стаканом томатного сока. Разумеется, на самом представлении в клоунах недостатка не будет, но все-таки…

– А что это у них между ног висело? – спросила Бутси, когда Пру вышла. – Уж не…

– Точно нет. Такого быть не может.

Пру решила, что сок из банки можно облагородить несколькими каплями лимонного сока. Она полезла в овощной ящик холодильника, и тут Бутси заорала из гостиной:

– Пру! Скорее! Беги сюда!

Бутси звала так настойчиво, что ее младшая сестра захлопнула дверцу холодильника и нехотя поспешила в гостиную. «Ну что еще», – подумала Пру. Томатный сок она с собой не прихватила.

– Погляди-ка на этого священника, – сказала Бутси, показывая на экран, где мужчину в сутане вели в наручниках по залу прилета, какие бывают обычно в аэропортах тропических стран третьего мира.

Пру не успела хорошенько вглядеться, как на экране возникла картонная коробка, наполненная полиэтиленовыми пакетиками с бежевым порошком. Так же внезапно камера вернулась к мужчине в наручниках, которого теперь запихивали в джип, похоже – американской военной полиции.

Сложив два и два, Пру сообразила, что французский католический священник, летевший из Бангкока в Лос-Анджелес через Манилу, был задержан в аэропорту Аганьи на Гуаме: оказалось, что под церковным облачением он был весь обвешан упаковками наркотиков.

– Он тебе Дерна не напоминает? – сказала Бутси. – Посмотри-ка! Разве не похож?

– М-да… Вроде да. Сходство есть. Только этот куда старше.

Бутси взглянула на Пру сочувственно и озабоченно: так она обычно смотрела на особо некомпетентных сотрудников почты, где работала. (В новостях уже показывали, как студенты возмущаются проектом системы противоракетной обороны США.)

– Старше? Старше Дерна? Это вряд ли. Дорогая моя, Дерн пропал уже…

– Да знаю я, знаю, – вздохнула Пру. – Дерн пропал двадцать семь лет назад.

– Двадцать восемь!

И сестры, застыв перед мерцающим экраном, впали в состояние то ли глубокой задумчивости, то ли ступора.

* * *

Приблизительно в то же время, плюс-минус несколько часов, хорошенькая двадцатилетняя девушка проснулась в Бангкоке в незнакомой постели. Ее псевдоним (она предпочитала считать это боевой кличкой) был «мисс Джинджер Свити». Ее настоящее имя к делу не относится.

На сортировочной станции в мозгу мисс Джинджер Свити пошла сцепка микроскопических вагончиков. Поезд, заскрипев, дернулся вперед. Сначала мисс Джинджер Свити вспомнила, что находится в «Зеленом пауке», уютном подпольном отельчике, ориентированном на клиентов, испытывающих отвращение к расплате по кредитной карточке, а также предъявлению удостоверений личности и приему незваных посетителей: это были люди отнюдь не из низших слоев общества, а просто осторожные.

Далее, по мере того как локомотив ее мозга набирал скорость, мисс Джинджер Свити вспомнила, что за мужчина, к которому она повернулась гладкой бронзовой спиной, лежит с ней рядом. Странный такой. Милый. Даже симпатичный. Но определенно необычный.

Уверял, что француз, но по-английски говорит как американец. Собственно, он говорил так, как должен был бы Говорить Уильям Фолкнер. И зовут его Дики. Dickey![8]8
  Мужской половой член (англ., сленг).


[Закрыть]
Нельзя сказать, что мисс Джинджер Свита объездила весь мир (она всего несколько лет назад покинула трущобы Чаньмея), но и невежественной сельской девчушкой ее тоже назвать было нельзя. Она была, как непременно сообщила бы вам, студенткой университета, изучала сравнительное литературоведение и, да, занималась проституцией в Патпонге, но исключительно для того, чтобы оплатить учебу. И мисс Джинджер Свити было отлично известно, что никакая французская мать не назовет сына Дики.

А еще – этот Дики до нее не дотронулся. (Она провела рукой между ног, чтобы в этом удостовериться.) Он был мужчина красивый, высокий, стройный, с моложавым лицом: несмотря на серебрившуюся в волосах седину, было в нем что-то мальчишеское, так, по ее мнению, мог выглядеть Том Сойер. И хотя мисс Джинджер Свити была рада отдохнуть во время работы, она не очень бы расстроилась, если бы он взял то, за что заплатил.

Но он ее не тронул. Во всяком случае, в общепринятом смысле. Что он сделал, так это ее обнюхал, однако – тут же напомнила она себе – в этом не было ничего грубого или патологического. Он оглядел ее с явным одобрением, а затем стал нюхать, как нюхает знаток вино; он обнюхал ее надушенную шею, соски, подмышки, наконец опустился до пупка. Однако южнее не продвинулся.

Мисс Джинджер Свита не без профессиональной гордости отметила, что это обонятельное исследование не оставило мужчину равнодушным. Когда он лег на спину, простыня, которой он был укрыт, настолько заметно вздыбилась, что мисс Джинджер Свита, глядя на этот бугор, не могла не вспомнить… Моби Дика. За два с лишним года работы в Патпонге ей изрядно надоела демонстрация мужской силы, однако по какой-то причине очертания этого невидимого глазу фантома, с первозданной скромностью укрытого аллегорически белой тканью, пробудили в ней самой исследовательский инстинкт. Но когда она предприняла попытку обозначить свои притязания на интересующий ее объект, он оттолкнул ее руку.

Дики объяснил, что влюблен. У него есть невеста, которая сейчас в тысячах миль от Бангкока.

– Тогда ладно.

Она улыбнулась, якобы оценив его благородство, но в ее тайском сознании это никак не укладывалось. Его подружка уехала далеко-далеко. Мисс Джинджер Свити тут, рядом. Есть возможность получить удовольствие. Так в чем проблема?

Тогда она напомнила себе, что Дики приехал в Патпонг не за удовольствиями. Обычно мужчины посещают бангкокский квартал развлечений (маленький Лас-Вегас без игорных домов и излишней мишуры) ради секс-шоу, баров с девочками, дискотек, выпивки, экстази, героина, тайского массажа и вольных ночных бабочек. А вот Дики, ее Дики, приехал сюда купить гитару.

Не то чтобы приобретение его не обрадовало. Он был в таком восторге от нового инструмента (дешевой тайской подделки под «Martin D-28»), что мисс Джинджер Свити подозревала, что он ее и снял только для того, чтобы было с кем разделить радость. Наверняка имелись ь второстепенные причины, решила она: потаенное одиночество и, да, даже желание, как бы тщательно он его ни подавлял. Сами посудите. Приведя ее в свой номер в «Зеленом пауке», где царили ароматы тикового дерева и заплесневевшего шелка, он настроил гитару и исполнил для нее понравившуюся ей песню про реку, апельсины и девушку с точеным телом, и, хотя он вовсе не походил на Леонарда Коэна, получалось весьма недурно. Она вознаградила его аплодисментами, и он бы сыграл и спел весь свой репертуар, да только она скинула нижнее белье, а этого его музыкальная натура вынести не могла.

Мисс Джинджер Свити перевернулась на другой бок. Когда она целовала его перед сном, вид у Дики был грустный – как она предположила, он разрывался между желанием и желанием не желать, но теперь он сидел в кровати и улыбался во весь рот. Дики сверкал, как витрина ювелирного магазина. Наверное, он что-то для себя решил.

– Почему улыбаться? – спросила она. – Можно лопнуть от радость.

Когда оказалось, что его веселье не имеет никакого отношения к ней, она слегка обиделась, но и успокоилась.

– Ах, мисс Джинджер Куки, – сказал он, перепутав ее имя, но продолжая улыбаться, – что ж, ты узнаешь об этом первая. – Он откашлялся. – Понимаешь, сегодня ночью, а точнее, под утро, я бросил школу, школу из кошмара.

Мисс Джинджер Свити не хватало ни знания английского, ни интеллекта, чтобы уразуметь это сообщение, и она была всерьез озадачена. Она попросила повторить это по-французски, но по-французски он говорил плохо, еще хуже, чем она, и ей ничего не оставалось, кроме как с любопытством поглядывать на него, почесывая длинным алым ногтем глаз.

– Видишь ли, – сказал симпатичный, но загадочный французский псевдо-Фолкнер, лежавший с ней в одной постели, – уже много лет, всю мою взрослую жизнь, меня мучил один и тот же сон, прямо скажем – кошмар. В этом сне я всякий раз снова оказываюсь в школе. Иногда в колледже, но чаще – в школе. В этот день контрольная или важный экзамен, и я, войдя в класс, вдруг понимаю, что совершенно не готов, то есть вообще. Я не отвечу ни на один вопрос и даже учебников не могу найти, чтобы хоть полистать напоследок. Иногда я даже нужный кабинет не могу отыскать.

Он стукнул себя по лбу, показывая затруднительность своего положения.

– Или же, – продолжал он, – я должен делать доклад перед всем классом. Я встаю, и тут вдруг до меня доходит, что мне нечего сказать. Или же я потерял домашнее задание, а то и просто его не сделал, и все сдают тетради, а я – нет. Улавливаешь? Варианты разные, но тема всегда одна – растерянность, волнение, страх, ощущение полной беспомощности.

Мисс Джинджер Свити кивнула. Ей нравилось обсуждать «темы».

– Не сосчитать, сколько сотен ночей отравил мне этот сон. Сколько раз я просыпался в поту, в панике, и потом весь день был испорчен. Но штука в том, что школу из кошмара окончить невозможно. Никогда! Ты обречен мучиться до самой смерти, и мучения, возможно, продлятся даже в аду.

Однако – однако! – сегодня ночью (или под утро) я ее бросил. Швырнул портфель на пол и ушел. И назад не собираюсь. Все, с кошмарной школой покончено раз и навсегда! Я знаю – я это чувствую, – этот жуткий сон мне больше никогда не приснится. Я эту школу бросил. – Его улыбка стала еще шире. – Ты и представить себе не можешь, как это раскрепощает, какой груз с меня свалился. Таким свободным в последний раз я себя чувствовал двадцать пять лет назад, когда принял решение остаться в… – Он умолк. Мощности в улыбке поубавилось, но она все равно сияла.

– Хорошо. Очень хорошо, Дики. – Она сложила ладошки в буддистском приветствии. – Люблю история с хороший конец. – Она взглянула на свои изящные часики. Если он захочет, можно по-быстрому успеть.

Увы, бывший школяр был целиком поглощен вновь обретенной свободой. Ну и пусть. Странный он все-таки. Она выскользнула из кровати, подхватила трусики (лифчик ее грудкам-пышечкам не требовался), взяла сумочку и отправилась в ванную совершать туалет.

Университет Махидол[9]9
  Одно из самых известных учебных заведений Таиланда.


[Закрыть]
находился в Накхонпатхоме – от Бангкока час на автобусе. В двенадцать семинар, на котором она собиралась ознакомить аудиторию со своей оригинальной теорией, согласно которой Рембо, французский поэт, не раз шокировавший общество, испытывал влияние Шекспира; а именно: весь его подход к поэзии основывается на монологе Бедного Тома из «Короля Лира», и нужно было время, чтобы подготовить доклад. Ей не хотелось оказаться в положении героя сна Дики. И не хотелось, чтобы ее мучили подобные сны. Мисс Джинджер Свити должна была учиться безукоризненно. Учение не только удовлетворяло ее внутреннюю потребность, это был пропуск на выход из Патпонга.

Время от времени она заставляла себя думать о кузине Суп (боевая кличка – мисс Пепси Плиз). Мисс Пепси Плиз когда-то была ослепительно хороша, как кинозвезда, но за семь лет в Патпонге… Когда мисс Джинджер Свити видела ее последний раз, лицо той напоминало мойку с грязной посудой – жирное, грубое, потасканное, измученное. Таких, как она, было много, а девушки, которым совсем не повезло, еще и СПИД подхватили. Крася губки, мисс Джинджер Свити снова напомнила себе, что у ее истории должен быть хороший конец.

Когда мочевой пузырь был опорожнен, глаза подведены, длинные черные волосы тщательно расчесаны, она вернулась в спальню. Дики сидел на краешке кровати и смотрел телевизор, смотрел напряженно и сосредоточенно. Улыбка от уха до уха бесследно исчезла, лицо приняло озабоченное и встревоженное выражение.

– Боже ж ты мой! – бормотал он. – Боже ж ты мой! Вот дерьмо-то.

Поскольку в телевизоре говорили по-английски, она догадалась, что Дики включил Си-эн-эн. Наверное, где-то стихийное бедствие или террористический акт. Она чувствовала, что Дики – натура эмпатическая.

Но на экране она увидела католического священника в наручниках, а вокруг – полицейских. Мисс Джинджер Свити пожала плечами и вскинула свежеподведенные бровки.

Но Дики… Дики сидел как громом пораженный.

– Господи Иисусе, – твердил он. – Фоли сцапали. Сцапали… Дерн попался.

* * *

Приблизительно в то же время, плюс-минус несколько часов, когда мисс Джинджер Свити пыталась убедить изумленного преподавателя и нескольких равнодушных соучеников, что лепет Шекспира про броды, болота и пучины вдохновил Рембо на создание такого уникального произведения, как «Une saison en Enfer»,[10]10
  «Лето в аду» (фр.).


[Закрыть]
другая хорошенькая азиатская женщина тоже держала речь. Женщина эта была лет на десять старше мисс Джинджер Свити, она была величественнее, ярче, походила скорее на японку, нежели на тайку, и расхаживала в этот момент перед «Кау-Пэлас»[11]11
  Огромный комплекс, где проводятся спортивные состязания, а также цирковые представления, выступления балета на льду и т. д.


[Закрыть]
в Сан-Франциско, ожидая такси в аэропорт.

– Шоу в Сан-Франциско еще три дня, так? Потом в Поркленд.

– В Портленд.

– Ну, в Портленд. Когда вы в Сиэтл, я вернуться. Назад в шоу, снова-здорово.

– Не вернешься, Лиза, – покачала головой ее спутница. – Сама отлично знаешь, что не успеешь. И вообще ты подписала контракт. У тебя обязательства перед цирком. Ты снялась во всех этих чертовых рекламах, а в них сколько тысяч вложено. Не можешь же ты всякий раз, как петух в задницу клюнет, вот так все бросать.

Спорила с Лизой Ко женщина-клоун по имени Бардо Боппи-Бип (не путать с Генеральным секретарем ООН, ни с бывшим, ни с нынешним). Сторонний наблюдатель не признал бы Бардо Боппи-Бип, поскольку она была не в цирковом костюме, а в джинсах, футболке «Харлей Дэвидсон», сапогах со стальными носками и в бейсболке, плотно сидевшей на абрикосового цвета волосах, коротких, как у десантников.

– Зачем петух, зачем задница? – возразила Лиза Ко, глядя в ту сторону, откуда должно было приехать такси. – Я сказать, неотложное дело.

– Сказать-то сказала. Но в чем срочность, так и не объяснила. И что получается: ты смотришь новости – про Лаос там не было ни слова, я проверяла, – и слетаешь с винта, всю ночь молчишь и психуешь, чуть не срываешь номер, а теперь вдруг мчишься куда-то в Азию, даже не поставив в известность дирекцию.

– Я писать записку. – Она нервно обернулась на «Кау-Пэлас»: хоть бы никто из цирковых не вышел, пока такси не подъехало. Туман с залива был недостаточно густым, чтобы ее укрыть.

– Очень благородно с твоей стороны! Очень продуманно. В суде это тебе непременно поможет. В этой стране девиз один: шоу продолжается! Лично я предполагаю, что твое «неотложное дело» как-то связано с парнем, за которого ты собираешься замуж. Если тебе так не терпится его увидеть, возьми и пришли ему билет, пусть прилетает сюда. Так будет лучше для всех.

Лиза замотала головой так, что вздрогнула каждая прядка иссиня-черных волос, а высокий шелковый воротник нефритово-зеленого платья пошел складками.

– Так нельзя. Не получится. – Она помолчала. – И я не знать, будем мы жениться, не будем.

Бардо Боппи-Бип задумалась. А потом сказала ласково, с улыбкой, в которой уязвимости было не меньше, чем иронии:

– Так, может, теперь появится шанс у меня?

В ответ Лиза только буркнула что-то по-лаосски.

Желтое, как зуб курильщика в разнеженном рту утра, такси наконец приехало. Лиза, стоявшая опустив голову, вдруг подняла на Бардо Боппи-Бип умоляющий взгляд. В глазах ее блестели слезы.

– Ты о моих детках заботиться? Правда?

– Ну разумеется.

– Прошу…

– Расслабься. Твои малыши так рвутся на сцену, что я и сама могла бы с ними выступать. А что, черт подери, может, я и заберу у тебя номер. Зимой покажу тануки в своем телешоу на кабельном.

– Нет-нет, прошу, не надо! Только беречь их. Помнишь как?

– Ты мне все записала. Расслабься. И давай дуй как можно скорее обратно. Я присмотрю за твоими зверушками и постараюсь сохранить тебе место в шоу.

– Спасибо.

Благодарность была искренней, но когда Бардо Боппи-Бип шагнула к ней, чтобы обнять на прощание, Лиза уже открыла дверцу, поставила на сиденье сумку и уселась в машину. «До свидания!» она все-таки крикнула. Такси тронулось с места, унося к международному терминалу аэропорта Сан-Франциско «несравненную искательницу приключений мадам Ко», которая выглядела далеко не такой уверенной, как в рекламном ролике.

* * *

– До вечера, сестренка. – Держа в руке коробку для завтрака с нарисованным на крышке Винни Пухом, Бутси направилась к двери – она спешила на остановку автобуса, который вез ее до «Куин Энн», одного из сиэтлских отделений почтовой службы США. На пороге она остановилась. – Должна признаться, у меня до сих пор сердце заходится, как подумаю, до чего тот французский священник похож на Дерна.

– Забудь об этом. – Пру отхлебнула томатного сока. – Французский священник – это французский священник.

Бутси взялась за дверную ручку.

– Ты сегодня работу искать собираешься?

Пру – ее уволили из чертежниц, когда в «Боинге» начались сокращения, – смущенно улыбнулась:

– Ну… и да, и нет.

– Как это – и да, и нет?

– А вот так… – ответила Пру нерешительно. – Я тут слышала, что на Главную арену сегодня приезжает цирк, возможно, они будут нанимать на временную работу. Ну, понимаешь, пока шоу будет идти в Сиэтле. Так что я, наверное, попробую сначала там устроиться, а уж потом буду рассылать резюме.

– И что ты, скажи Христа ради, собираешься делать в цирке? Будешь у клоунов на подхвате? Или, может, будешь слонов мыть? Я думала, этим занимаются только двенадцатилетние мальчишки.

– А какого хрена все лучшее должно доставаться двенадцатилетним? Времена изменились.

– Это точно. Раз даже приличные дамы среднего возраста используют подобные выражения. – Бутси открыла дверь и выглянула наружу. – Облачно, – объявила она. – И довольно прохладно. Как было бы чудесно, если бы сегодня начала желтеть листва.

* * *

Не успела мисс Джинджер Свити, виновато сжимая в кулачке не заработанные, по ее мнению, чаевые, выйти из «Зеленого паука», а Дики уже накручивал диск старомодного черного телефона. Когда ему ответили, он заговорил по-лаосски, и на том конце провода его не поняли, хотя лаосский во многом схож с тайским. Решив, что это из-за его южного акцента, Дики перешел на напевный детский лепет, который в этой части света легко проходит как английский.

– Надо говорить Ксинг.

– А?

– Говорить Ксинг. Ксинг!

– Ксинг нету. – Голос принадлежал зрелой женщине – возможно, матери одного из напарников его знакомого.

– Где Ксинг? – А?

– Где? Где Ксинг? Очень важно.

– Сегодня не знать.

– Когда? Когда дома?

– Не знать. Может, завтра.

Это его никак не могло удовлетворить. Горло Дики сжималось, как лапа панды вокруг земляного ореха. Он судорожно соображал, что делать, но тут мама-сан соизволила сообщить:

– Вечером Ксинг идти Патпонг.

О! Прекрасно! Дело пошло.

– Где? – спросил Дики, которому было известно, что Патпонг – не просто большой район, там три улицы носят название Патпонг, и от адресов поэтому столько же проку, сколько от именных табличек на мухах. Не дав своей собеседнице ответить, что она «не знать», Дики выстрелил следующим, возможно, столь же бесполезным вопросом: – Что он делать в Патпонг?

– Идти глядеть Элвисьют.

Дики едва не завопил от счастья. Радость бурлила в нем, как пузырьки в бокале шампанского. Элвисьют! Теперь остается только узнать, где сегодня вечером выступает самый знаменитый бангкокский имитатор Элвиса Пресли, и, если повезет, Дики сможет отправиться обратно в Лаос, чтобы сделать… чтобы сделать то, что сейчас еще можно сделать.

– Kay ру нах, – поблагодарил он женщину на своем фолкнерианском тайском. – Да поют будды в твоем соусе чили.

* * *

День шел медленнее, чем ползет по мочеточнику почечный камень размером с грецкий орех. Было по обыкновению сыро и душно, а кондиционер в отеле «Зеленый паук» работал в четверть силы. Дики сидел голый в плетеном кресле и пытался бренчать на гитаре, одним ухом прислушиваясь к телевизору. Си-эн-эн не сообщал никаких подробностей об аресте Дерна, зато Дики узнал, что по причине неожиданного тайфуна вчера были закрыты все аэропорты на Филиппинах – этим и объяснялось, отчего Дерн, который должен был делать пересадку в Маниле, оказался на Гуаме. По-видимому, самолет пролетел Манилу и сделал незапланированную посадку – на острове, который оставался под контролем американцев, что подразумевает параноидальную систему безопасности, гиперусердных таможенников и натасканных на наркотики собак. Что ж, Дерн сам подставился. И Стаблфилд тоже.

Гитара, которую Дики купил на одном из тех рынков, где можно купить «Ролекс» за двадцатку и туфли «Гуччи» за сороковник, неопытному человеку показалась бы настоящей щегольской «Martin D-28». Вплоть до инкрустации «в елочку», или, как ее иначе называют, «селедочный хребет».

– Селедочные хребты настоящие? – спросил Дики продавца.

Тот чуть не онемел от изумления, но тут же пришел в себя.

– Да-да! Очень настоящие! Самые лучшие! Первый сорт!

– Великолепно, – сказал Дики. – А это хребты девственных селедок?

Несколько мгновений несчастный продавец разрывался надвое: никак не мог понять, то ли у него не хватает знаний в области, необходимой для успешной торговли поддельными гитарами, то ли покупатель спятил. Но медлил он недолго.

– Да! Конечно! Лучшие хребты, лучшие селедки! Две… две… двестенные. Первый сорт! Нет проблем!

Вспомнив эту беседу, Дики улыбнулся победной улыбкой мальчишки-южанина. И снова помрачнел. Он постучал по инкрустированной деке. Погладил гриф. Нежно перебрал струны. Наконец, поглядывая то и дело в телевизор, попытался наиграть мелодию Фила Окса, но дальше первого куплета не продвинулся. То же самое было с любимыми песнями Боба Дилана и Нила Янга. Он не мог вспомнить даже «Сюзанну» Коэна, которую только прошлой ночью так отлично исполнил для ночной бабочки свободного полета.

Но была в его репертуаре одна песня, текст которой никогда – вне зависимости от количества неприятностей – не стерся бы из памяти, и Дики играл ее снова и снова, пока тянулся этот нескончаемый день.

 
На встречу в Когнито, милая,
Свое прошлое с собой не потащим.
А будущее нам напомнит:
Тайна главная – в настоящем.
 
 
Раз уж одни мы в Когнито,
Одежду мы быстренько скинем,
Но, хоть будем голы как соколы,
Никогда своих масок не снимем.
 
 
И Золушка в наряде инкогнито,
Говорят, на балу побывала.
Всегда ровно полночь в Когнито
На черных часах в центре зала
 
 
Нам с тобой суждено жить в подполье,
Лишь инкогнито нам по плечу.
Жди меня там, где ни солнца, ни поля,
А ксивы и травку я прихвачу.
 
 
Так приезжай скорее в Когнито,
Тебя я не выдам и буду рядом.
Из рая мы выскользнем в заднюю дверь,
И тайком погуляем по аду.
 
 
Инкогнито
Инкогнито
Там дни – как миражи
Инкогнито
Инкогнито
Там правда краше лжи.
 
* * *

Когда социализм переходит некую грань, он превращается в тоталитаризм. Капитализм же, доведенный до крайности, напротив, становится анархией. Те, кто ставит под сомнение точность последнего наблюдения, никогда не ходили по улицам Бангкока.

По этой самой причине – капитализм вышел из-под контроля, вследствие чего воцарился хаос, – Стаблфилд и отказывался летать в Бангкок (во всяком случае, так он это объяснял). Однако непрерывные конструкция, деконструкция и реконструкция, нескончаемая торговля, возрастающее загрязнение окружающей среды, отупляющий мозги шум и круглосуточная круговерть не останавливали Дерна, и время от времени он отваживался нанести туда визит; Дики же почему-то манил этот город, что было тем более странно, поскольку Бангкок – Большой Буйный Безобразник – коренным образом отличался от всего того, что он любил в Лаосе. Возможно, в этом крикливом и шумном городе его очаровывала причудливая смесь мягкой, ясноглазой буддистской доброжелательности и бесстыжей улыбчивой торговли сексом, однако и к тому, и к другому он лишь принюхивался (что могла бы подтвердить мисс Джинджер Свити).

Бангкок – город контрастов, это хуже чем клише, это банальность и пошлость, и не только потому, что это совершенно очевидно, но и потому, что в некотором смысле каждый большой город – город контрастов. Разве роду человеческому не свойственна противоречивость, разве мы не обитаем на дихотомической планете, болтающейся во Вселенной, которая, судя по всему, сама насквозь парадоксальна? Но следует, однако, заметить, что контрасты Бангкока слишком уж ярки и резки, так что за норму это принять трудно.

Бангкок – это и ультрасовременный джаггернаут[12]12
  Колесница, на которой во время праздничного шествия везут статую Кришны.


[Закрыть]
в стиле хай-тек, и вязкая азиатская истома; он как ни один другой мегаполис балансирует между острым и сладким, мягким и твердым, высоким и низким. Это шелковая циркулярная пила, лакированный отбойный молоток, разврат в поясе верности, оцифрованная молитва. Его бесчисленные часовни и храмы окутаны облаками выхлопных газов, его бесчисленные пороки и преступления озарены нежнейшими улыбками, и при всем при этом Бангкок умудряется с благородной грацией удерживать равновесие, и грация, хоть и заученная, не теряет естественности, а благородство реализуется сутенерами и шлюхами.

Ладно, хватит. Нет смысла талдычить вам про Бангкок и его парадоксы, про шумливое смешение святости и разнузданности. Для наших целей вполне достаточно сообщить, что приблизительно через полчаса после заката Дики Голдуайр, волнение и нетерпение которого дошли до предела, запер новую гитару в гостиничном номере и рискнул выйти на улицу – в вышеупомянутые суету и неразбериху.

Воздух, знойный и плотный, словно растопырил толстые красные пальцы, пальцы пекаря, месившие прохожих будто тесто. Такую погоду Бутси Фоли вряд ли назвала бы «очаровательной», хотя – как знать.

Улицы по обыкновению кишели людьми. Их было почти что поровну: бизнесменов в полотняных костюмах, девиц в микроскопических юбочках и монахов в оранжевых балахонах. К ним примешивалась толика белых мужчин в брюках цвета хаки и белых рубашках – такова униформа иностранцев из местных. Дики был одет точно так же, для того чтобы не выделяться, однако стоило ему оказаться около «Сафари» или какого другого бара, облюбованного его бывшими соотечественниками, он спешил перейти на другую сторону улицы – боялся, хоть это и было маловероятно, что его узнают.

 
(Кто живет по наитию?
Тот, кто в Когнито едет.
На завтрак он жрет интуицию,
На обед паранойю цедит.)
 

Самый быстрый и эффективный способ передвигаться по Бангкоку – водное такси, но поскольку от «Зеленого паука» до реки почти столько же, сколько до Патпонга, Дики выбрал тук-тук. Прошло сорок минут, прежде чем трехколесная штуковина доставила его к северной границе района. Дороги Патпонга уже много лет были закрыты для колесного транспорта, поэтому ему предстояло продолжить путь пешком, что оказалось даже кстати, поскольку он понятия не имел, в каком из многочисленных клубов выступает Элвисьют.

По периметру Патпонг патрулировали вольные проститутки – те немногие, которые не работали в барах и не батрачили на сутенеров (и посему их постоянно донимали, а то и угрожали физической расправой те, кто хотел бы ими владеть или распоряжаться). Дики поискал глазами мисс Джинджер Свити и, не увидев ее, расстроился и обрадовался.

Но… стоило ему пройти несколько шагов, и он столкнулся с Профессором.

* * *

Профессором называл его Дики. Больше никто, хотя могли бы: от этого старичка исходила столь густая аура академизма, что при виде его кто угодно вспомнил бы про школьные кошмары.

Это был тщедушный человечек с всклокоченными седыми патлами, в круглых железных очёчках, в мешковатом синем костюме, тут и там присыпанном пеплом, с буро-коричневым галстуком в подтеках от соуса чили, в коричневых башмаках, о которые, судя по всему, точил зубы целый выводок юных ротвейлеров, и лицо его всегда хранило выражение величественной серьезности, но впечатление портил блуждающий и отрешенный взгляд. Его легко было вообразить профессором физики в университете Махидол.

Уже лет двенадцать Дики раза два-три в год заявлялся в Бангкок, и всякий раз, стоило ему оказаться в Патпонге, как через минуту-другую откуда ни возьмись возникал Профессор. Шаркая изжеванными полуботинками, он подходил к Дики, как подходил к каждому одинокому мужчине (и к европейским парам, если это были туристы), дружелюбно приветствовал его и задавал один и тот же вопрос – вежливо и уважительно, как осведомлялся бы у уважаемого коллеги, не желает ли он выступить на конференции по перезаряженным субатомным частицам:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю