Текст книги "Когда я был настоящим"

Автор книги: Том Маккарти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Мне нравятся артишоки, – сказал Наз.

– Мне тоже. По крайней мере, в данный момент. Давайте поедим их сегодня вечером на ужин.

– Да, давайте, – согласился Наз и, позвонив по своему телефону, велел кому-то сходить купить артишоков.

За последние две недели все сложилось воедино по-настоящему. Были уложены коридоры, устроен и переустроен двор, квартиры отделаны или замазаны, чтобы получились пробелы, как было оговорено в моих чертежах. Теперь нам предстояло сосредоточиться на мелочах. Например, следовало довести до совершенства трещину – трещину в моей ванной. У меня все еще хранился листок бумаги, на который я первоначально скопировал ее тогда, на той вечеринке; плюс, разумеется, чертежи, на которые я перенес ее в последовавшие за тем двадцать четыре часа. Мы с Фрэнком и штукатуром по имени Кевин много времени потратили, подбирая нужный цвет штукатурки вокруг нее.

– Это не совсем то, – говорил я Кевину, когда он ее смешивал. – Должно быть более мясистое.

– Мясистое? – спрашивал он.

– Мясистое – такое серо-коричневое с розовым. Типа как мясо.

В конце концов ему это удалось, примерно после дня экспериментов.

– Ну и где вы такое мясо видели? – ворчал он, размазывая штукатурку.

Но это был еще не конец – высохнув, она потемнела и в конце концов стала какой-то серебристо– коричневой. Пришлось нам вернуться назад по собственным следам и смешать все по новой, так, чтобы в сухом виде получился тот же цвет, что у последней смеси – в сыром. И это был еще не конец – мы не учли, до чего трудно заставить штукатурку потрескаться определенным образом.

– Я штукатурку для того и мешаю, чтоб не трескалась, – хмыкнул Кевин.

– Что ж, тогда сделайте неправильно то, что обычно делаете правильно, – сказал я.

Он сделал смесь гораздо более сухой; но ведь трещины – это, как говорится, дело случая, в какую сторону пойдут, не угадаешь. На эксперименты ушел еще день: мы перепробовали и соль, и лезвия, и нагрев, и всевозможные ухищрения, чтобы заставить ее потрескаться, как нужно. Кевин, пока занимался этим, часами насвистывал одну и ту же мелодию – популярную мелодию, которую я, кажется, узнал. Не всю насвистывал – только один кусочек, снова и снова.

– Это что? – спросил я его после нескольких часов отделывания, затирания и переделывания трещины, сопровождаемого насвистыванием.

– Чего – что?

– Вот эта песня.

– «История повторяется», – сказал он. – «Пропеллерхедс» поют.

Он приподнял брови и, повысив голос, полупропел, полупроговорил строчку, которую насвистывал:

– Все-э-то, прос-то, кусочек, истории, все пов-то-ря-ет-ся. Слыхали? – И тут же, отступив на шаг, спросил: – Ну как?

– Довольно неплохо. Я ее по радио слышал.

– Да нет – трещина как?

– А! Довольно хорошо. Только еще порезче надо сделать.

Кевин вздохнул и снова принялся за работу. Спустя несколько часов скальпелю, окунутому в смесь трикрезил-фосфата и лака, удалось разрезать и закрепить ее в нужной конфигурации.

– Довольны? – спросил Кевин.

– Да, – ответил я. – Но еще надо голубые и желтые мазки наложить.

– А это уж не мое дело. Я все, пошел.

С тем, чтобы найти нужного типа большие краны для ванны, особых проблем у нас не было – проблема была в том, как добиться, чтобы они выглядели старыми. Как вы себе, наверное, представляете, эта проблема возникала у нас часто: добиться, чтобы вещи выглядели старыми. Коридор пришлось ошкурить наждачной бумагой и обмазать небольшим количеством разведенного на масле дегтя. Перила пришлось обработать струей распыленного льда, чтобы окислились. А тут еще окна оказались слишком отчетливо-прозрачными – двор и крыши выглядели сквозь них не так, как надо. Поначалу я не мог ни понять, почему, ни выразить, что с ними не так – лишь без конца повторял своим сотрудникам, что двор выглядит не так, как надо.

– И что же в нем не так? – спросил ландшафтный дизайнер.

– В нем – ничего; дело в том, как он выглядит сквозь окна. Слишком отчетливо. Вспомнился он мне по-другому.

– Вспомнился? – переспросил он.

– Неважно, – отмахнулся я.

Подошла Энни, посмотреть, и тут же разрешила проблему.

– Это стекло такое, – сказала она. – Слишком новое.

В самую точку. Нынешнее стекло делают аболютно правильным – ни сгустков, ни подтеков, ни ряби, все в него видно четко, в отличие от старого стекла. Мы убрали все окна и поставили новые.

Мои гостиная с кухней вышли хорошо. Внутренние стены мы сломали, чтобы получилась открытая планировка и помещение приняло нужную форму. Дальше мы принялись за обстановку. Я раздобыл – после долгих поисков – растения нужного типа. Ох, эта португалка! Внушительная дама: голос, мощное сложение. Она тяжело выгрузилась из своего фургона, таща за собой эти замечательные, буйно разросшиеся, зеленые папоротники и ползучие растения, фонтанами бьющие из своих белых керамических горшков.

– Эти не подходят, – сказал я Энни. – Слишком разросшиеся, слишком зеленые.

– Зачем не нрабились? – бушевала португалка. – Мои раздения здоробый! Хороший раздения!

– Я понимаю, что они хорошие, – ответил я. – В том-то и проблема. Мне нужны старые, жухлые, в жестяных кашпо.

– Кажпо не подходид! – с этими словами она шлепнула меня ладонью по руке. – Им мездо надо, опора надо. Я знаю, чего надо!

Позади нее, за окнами на той стороне двора, на крышах напротив люди трудились не покладая рук – заменяли шифер, который мы положили. Он оказался слишком кроваво-красным, не таким оранжевым, как надо. Португалка зажала длинный лист между пальцами, сунула мне под нос и свободной ладонью снова шлепнула меня по руке.

– Смодри! Нюхай! Мои раздения оч-чень здоробый!

Я вырвался и пошел к Назу, а Энни тем временем избавилась от нее. В тот же день мы нашли какие-то полумертвые растения в какой-то лавке старья.

На следующий день привезли холодильник. Мы ухватили его не на том упомянутом мной ранее американском аукционе, а на интернет-аукционе, который нашел Наз. Выглядел он в точности как надо, но дверца слегка заедала всякий раз, когда ее открывали – прямо как предсказывал Грег, говоря, что так всегда бывает с дверцами холодильников, кроме тех, что в кино.

– Достали! – возмущался я. – Нет, ну они просто достали! Строят из себя настоящих мастеров – (эту деталь холодильника они рекламировали на сайте) – так неужели нельзя сделать так, чтоб дверца не заедала. Ну какой, спрашивается, во всем этом смысл, если она все равно заедает?

– Что вы имеете в виду? – спросила Энни.

– Это… Нет, это просто… Ну не должна она так, черт побери!

Я сел. Я был не на шутку расстроен.

– Не волнуйтесь, – сказала Энни. – Нужно просто заменить резину.

Кого-то отправили за новой резиной. Ожидая, пока ее привезут, мы проверили, как пахнет жарящаяся печенка. У хозяйки печенки над плитой была установлена вытяжка, труба которой с наружной стороны здания была повернута к окнам моих кухни и ванной. Печенку купили в тот же день – свиную печенку; однако тут обнаружилось, что, если жарить на одной сковородке, запах получается недостаточно сильным. Кого-то отправили купить еще сковородок и побольше печенки. Готовить ее стали сразу на четырех сковородках. Мы с Энни ждали у меня в квартире.

– Ну как? – спросила она.

– Отлично, – сказал я ей. – Брызганье и скворчание как раз такой громкости, как надо. Только одна вещь не вполне…

– Что?

– Запах какой-то странный.

– Странный? – повторила она и, добавив в свою трещащую рацию: – Погодите минутку, – снова обратилась ко мне: – Странный?

– Ага. Странный такой, на кордит немного похоже.

– Кордит? Я и не знаю, какой у кордита запах. Но знаете, в чем тут, по-моему, дело? В том, что сковородки новые.

– Опять в самую точку! Наверняка так оно и есть.

Последние два дня были посвящены «подметанию». Я, Наз, Энни и Фрэнк перемещались по дому и повсюду мели в поисках ошибок – несоответствий, упущений. Нашли так много, что думали, придется все отложить. Повторяющийся черный на белом узор на полу протянулся через кусок нейтрального пространства на третьем этаже; дверца консьержкиного шкафчика была покрашена – такого рода вещи. И более мелкие детали: масляно-дегтяное покрытие в коридоре, под устаревшими светильниками, слишком сильно блестело; бросалось в глаза, что замазка, на которой держались новые старые окна, всего несколько дней как застыла; и так далее. Наконец, часто, поправляя что-то одно, мы тем самым лишь смещали другое. Все соседи к тому времени уже были натасканы и отрабатывали свои реконструированные жесты на местах – но при этом, перемещаясь туда-сюда в ходе репетиций, они нарушали расположение предметов, тщательно нами продуманное. Без помех не обходилось. Одна из подчиненных Энни вообще неправильно поняла слово «подметание».

– Что вы делаете?! – спросил я, обнаружив ее на лестнице, которую она подметала в буквальном смысле – и это после того, как мы целую вечность потратили, чтобы легонько приперчить ее автобусными билетами и окурками сигарет.

– Я… – вымолвила она. – Я думала, вы…

– Энни! – закричал я, обращаясь к верхним пролетам.

Добившись, чтобы все было в точности как надо, мы все равно еще четыре раза прошлись повсюду метлой. Мы перескакивали с одной мелочи на другую в надежде застать какую-нибудь ошибку врасплох. Мы двигались снизу вверх и снова вниз, по двору, вверх по фасаду здания напротив, туда, обратно и снова вверх по лестнице, опять и опять.

– Нервничаете? – спросил Наз в последний день накануне срока, на который мы назначили запуск всей системы в действие.

– Да, – ответил я ему.

Нервничал я сильно. Всю неделю я плохо спал. По полночи лежал, прокручивая в воображении события и действия, которые нам предстояло, когда придет время, испытать на себе по-настоящему. Можно было прокручивать их так, чтобы все получалось замечательно, а можно – так, чтобы все шло к чертям, оборачиваясь полнейшим провалом. Иногда я прокручивал сначала провальный сценарий, за ним – удачный, чтобы неудачный перечеркнуть. Бывало и так: я прокручивал удачный, а туда вклинивался неудачный, отчего меня охватывала паника, прошибал пот. Так продолжалось каждую ночь в течение целой недели: я лежал в постели без сна, в поту, нервно репетируя в мыслях реконструкции событий, которые прежде не происходили, но, тем не менее, подобно кусочкам истории из популярной песенки Кевина, находились на грани повтора.

8

Наконец наступил день первой реконструкции. Одиннадцатое июля.

Начать мы решили в два часа дня. Утро я провел у Наза в офисе; напоследок мы с ним легко пообедали. Атмосфера там царила серьезная, тяжелое молчание лишь изредка прорывал звонящий телефон или потрескивающая рация; в этих случаях один из сотрудников Наза отвечал приглушенным тоном.

– Что такое? – каждый раз спрашивал я Наза.

– Ничего, – тихо отвечал он. – Все под контролем.

В полвторого я ушел. Когда я выходил, люди Наза, стоявшие у двери по трое или четверо с каждой стороны, образуя некое подобие туннеля, пожелали мне удачи; лица их были мрачны и суровы. Наз спустился со мной на лифте, вышел на улицу, потом, когда подъехала машина, повернулся ко мне лицом и пожал мне руку. Он оставался в офисе, чтобы руководить всей деятельностью отсюда. Пока наши руки держались одна за другую, его темные глаза не отпускали моих, а в самой глубине черепа жужжала эта спрятанная за ними штука.

Наш водитель доставил меня из офиса к дому. Ходьбы там было всего две минуты, но он отвез меня на той же машине, на которой мы ездили повсюду, пока все это устраивали. Я сидел сзади и наблюдал за тем, как мимо скользят улицы: железнодорожный мост, стадион с проволочной зеленой сеткой, с побитыми футбольными воротами, с желтыми, красными и белыми линиями разметки, прямоугольниками, дугами и кругами. Я повернул голову, чтобы посмотреть в заднее окно, и только-только успел увидеть, как верхушка офиса Наза исчезла из виду. Тогда я повернулся обратно – и тут мой дом подъехал к машине, надвинулся на меня, будто высеченный из монолитного блока, все с той же надписью «Мэдлин-Мэншенс», выбитой в камне над парадным входом.

Водитель остановил машину перед ним. Энни ждала на тротуаре. Она открыла дверцу, и я шагнул наружу.

– Полная готовность? – спросила она.

Я не знал, что ответить. Полная или нет? Накануне вечером все было как будто бы на месте. Энни провела здесь все утро – ей было виднее насчет полной готовности. Или она имела в виду, в полной ли готовности я? Этого я не знал. Как можно судить о таких вещах? По каким меркам мы могли бы о них судить? Меня пронизало легкое головокружение, и я не стал задерживаться на этих мыслях. Я слабо улыбнулся Энни в ответ, и мы поднялись по каменным ступеням в дом.

Здесь царила та же сдержанная, напряженная атмосфера, что и у Наза в офисе. Суета и шум множества занятых людей, к которому я настолько привык за последние недели и месяцы, исчезли, сменившись серьезной, приглушенной предстартовой сосредоточенностью. Реконструктор-консьержка стояла в холле, один из костюмеров возился с тесемками ее маски. Лица ее я так и не вспомнил – точнее, вспомнил, но лишь как пустое место, – и потому решил: ей следует надеть маску, чтобы заменить лицо пробелом. Мы раздобыли маску вроде тех, что носят хоккейные вратари – белую, усеянную дырочками для дыхания. Я остановился перед консьержкой.

– Вы точно знаете, что именно вам следует делать? – спросил я ее.

Последовала пауза, потом из-под маски донеслось:

– Да. Просто стоять здесь.

Голос, приглушенный пластмассой, звучал неестественно – дребезжащий и искаженный, он наводил на мысли о тех грошовых детских игрушках, что издают мычание или короткие фразы, если их потрясти. Это мне понравилось.

– Совершенно верно. Стоять здесь, в холле, – повторил я и, кивнув им с костюмером, двинулся дальше к лестнице.

Мрачный пианист уже играл наверху, у себя в квартире на четвертом этаже. Мы выбрали для него какую-то вещь Рахманинова – по крайней мере, на первое время. Он сыграл мне на пробу отрывки из произведений нескольких композиторов, и это, рахманиновское, понравилось мне больше всего. Называлось оно не то Второй, не то Третий концерт, не то Соната ля мажор или си-бемоль… минор, мажор – что-то в этом духе. Что мне в нем нравилось, так это его колебательная природа – то, как музыка поворачивала и замыкала круг. Плюс оно явно было очень сложным для исполнения; ну и хорошо – значит, пианист будет ошибаться на самом деле. Ступив на лестницу, я услышал, как он наткнулся на первое препятствие. Я замер и схватил Энни за руку.

– Слушайте! – прошептал я.

Мы стали слушать. Пианист остановился, затем снова двинулся в атаку, а когда вступил в пассаж, на котором споткнулся, замедлился совсем. Он повторил это место несколько раз, потом набрал темп и, вернувшись к началу фразы, стал играть, засекая время: раз, потом еще – немного быстрее, потом еще, и еще, и еще, с каждым разом убыстряясь, пока снова не заиграл почти на полной скорости. В конце концов он, разогнавшись, вылетел из пассажа, дальше, к концу сонаты.

– Точно как надо, – сказал я Энни. – Точно.

Мы пошли дальше, вверх, мимо квартиры мотоциклиста-любителя. Его там, разумеется, не было – он возился со своим мотоциклом во дворе. По крайней мере, так я надеялся – ему положено было находиться там, а не где-либо еще. Дальше шла квартира неинтересной пары. Этажом выше, на пятом этаже, мы обнаружили Фрэнка. Он стоял на площадке с чертежом в руках, сверяя с ним стены и пол – распределение пространства заполненного и пустого. Увидев меня, Фрэнк кивнул с видом, означавшим, что он удовлетворен проверкой, опустил державшую планшет руку и сказал мне:

– Все в порядке. Удачи.

Мы пошли дальше. Завидев нас, подчиненные Фрэнка и Энни уходили с лестницы, отступали за двери; в руках у них были рации. Мы миновали дверь хозяйки печенки; за ней слышалось шарканье нескольких пар ног и звук мягкой, нежареной печенки, выкладываемой на разделочные доски. Потом мы очутились на моем этаже. Энни вошла со мной ко мне в квартиру, чтобы убедиться, что и здесь все в порядке. Все было в порядке: растения чахлые, но живые; половицы затоптанные, но теплые; ни блестящие, ни тусклые – нечто среднее; коврик, чуть разлохмаченный, лежит где надо. Мы с Энни стояли лицом друг к другу.

– Все в вашем распоряжении, – она тепло улыбнулась. – Когда будете готовы начинать, позвоните Назу.

Я кивнул. Она вышла, закрыв за собой дверь.

Перед тем, как позвонить Назу, я постоял один в моей гостиной. Расположение диванов и журнального столика, обстановка кухни: растения, стол, холодильник – все это было как надо. Внизу слышалось, как по всему дому включаются радиоприемники и телевизоры. Работал по меньшей мере один пылесос. Я шагнул в ванную и посмотрел на трещину на стене. И здесь все точно как надо – не только трещина, но и вся комната: краны, стена, цвета, трещина, все – идеально. Я шагнул обратно в мою гостиную, снял трубку и позвонил Назу.

– Готовы? – спросил он.

– Да.

– Хорошо. Запускаю печенку и котов. А дальше видно будет.

– Отлично.

Повесив трубку, я подошел к окну кухни и выглянул наружу. В двух домиках, стоящих на уступчатых, красных шиферных крышах здания напротив, открылись дверцы, и из каждой выпихнули по паре котов. Трое из них начали медленно петлять по крышам, каждый в своем направлении; четвертый просто уселся, да так и остался сидеть неподвижно. Правда, когда я слегка перемещал голову где-то на сантиметр влево, дефект стекла создавал впечатление, будто он удлиняется и извивается. Снизу донеслось потрескивание: хлоп – это сырая печенка приземлилась в горячее масло, потом – еще раз, третий, четвертый. Несколько секунд казалось, будто в нескольких улицах отсюда пускают фейерверки; потом треск утих, перейдя в непрерывное скворчание, время от времени прерываемое щелканьем. Я побрел обратно в ванную и стал смотреть на котов оттуда, ожидая, пока до меня дойдет запах печенки.

Дождавшись, я шагнул обратно в гостиную и позвонил Назу.

– Не то, – сказал я.

– Что именно? – спросил он.

– Да запах. Я думал, Энни проследила, чтобы сковородки опробовали. В смысле, чтоб они не были новыми.

– Сейчас уточню у нее. Подождите.

Я слышал, как он связался по рации с Энни повторил ей то, что я ему сказал. Слышал, как ее рация затрещала, связываясь с его рацией и снова со мной по телефонному проводу. Слышал, как она сказала ему:

– Их опробовали. Мы все это отработали.

– Она говорит, их опробовали, – сообщил мне Наз.

Потом раздалось потрескивание, и я услышал, как голос Энни спросил у Наза:

– А что не так с запахом?

– Что с ним не так? – повторил Наз.

– У него острый оттенок, – сказал я ему. – Вроде как у кордита.

– Немного напоминает кордит, – сообщил он ей.

– Он мне это уже говорил, – произнес ее голос. – Скажите ему подождать пару минут. Когда начнет доходить до готовности, должен исчезнуть.

– Подождите пару минут. Должен…

– Да, я слышал.

Я снова повесил трубку и прошел в кухню. Растения, когда я мимо них проходил, зашелестели в своих горшках, зашелестели в точности так, как мне впервые это вспомнилось. Я подошел к окну. Теперь коты рассредоточились повсюду, черные на красном фоне. Мне было видно трех; четвертый, наверное, прошмыгнул за трубу. Я проскочил мимо края кухонного стола, достававшего мне до пояса, при этом задев его так же, как задевал в воспоминаниях, когда впервые вспомнил весь дом, – наполовину поворачиваясь боком сперва в одну сторону, потом в другую. Однако движение вышло недостаточно ловким, и рубашка, когда я проходил, слегка зацепилась за угол – не сильно, как за крючок, но все же задержалась на деревянной поверхности на лишних полсекунды, слишком плотно ее обхватив. Это было не то – не так, как мне запомнилось; в моем воспоминании я проскакивал этот угол ловко, так, что рубашка задевала дерево легонько, почти незаметно, словно плащ матадора, щекочущий рог быка. Я попытался снова – на этот раз рубашка вообще не коснулась дерева. Попытался в третий раз: прошел мимо стола, повернулся боком в одну сторону, потом в другую, попытался сделать так, чтобы рубашка мимолетно задела дерево при повороте. На этот раз с рубашкой все вышло как надо, зато с поворотом – нет. Трудно это оказалось, выполнить весь маневр целиком – надо будет попрактиковаться.

Я переместился к холодильнику и потянул на себя дверцу. Дверца поддалась без сопротивления, открывшись одним плавным, слитным движением. Я закрыл ее, потом опять потянул на себя. И опять она открылась плавно. Я повторил это в третий раз – опять безупречно. Внизу пианист выходил из контрольного виража, ускоряясь на взлете к новым горизонтам. Я еще раз идеально открыл дверцу, потом закрыл ее в последний раз – все готово, можно начинать.

Я снова позвонил Назу.

– Теперь я хотел бы выйти из квартиры. Пойду вниз мимо хозяйки печенки.

– Хорошо, – ответил Наз. – Отсчитайте тридцать секунд и выходите за дверь. Ровно тридцать секунд.

Он повесил трубку. Я тоже повесил трубку. Постоял посередине гостиной со слегка приподнятыми руками, слегка вывернув ладони наружу, отсчитывая тридцать секунд. Потом вышел из квартиры.

Двигаясь по площадке и вниз по лестнице, я чувствовал себя, словно космонавт, делающий первые шаги – первые шаги человечества – по поверхности еще не открытой планеты. Конечно, я уже сто раз ходил по этому участку – но тогда он был другим, этаж как этаж; теперь же он горел, беззвучно вибрировал, наэлектризованный значимостью. Засевшие под легким покровом песочной пыли внутри отвердевшей дегтяной массы, золотые и серебрянные вкрапления в граните словно излучали некий заряд, невидимый, как радиация в природе – и столь же мощный. Перила из цветного металла и черный, как шелк, поручень над ними светились темной, неземной энергией, которая, подхватывая уменьшенный блеск пола, умножала его темную глубину. Я повернул за первый угол, на ходу бросив взгляд в окно: проникавший со двора свет отклонился, приблизившись ко мне; длинный, тонкий всплеск пересек поверхность здания напротив, потом стрелой унесся прочь, покрыв рябью более отдаленные, запредельные пространства. Я спускался, и красный шифер исчезал, заслоняемый собственной нависающей изнанкой по мере того, как угол между нами расширялся. Затем я опять повернул, и весь фасад крутнулся от меня прочь.

Я пошел дальше, вниз по лестнице. До меня доходили звуки, но и они подвергались физическим аномалиям, интерференции, искажению. Музыка, что играл пианист, бежала, спотыкалась и поворачивала кругом, сперва замедляясь, потом ускоряясь. Статический треск печенки пробивался сквозь осиротевшие сигналы, выброшенные на произвол судьбы из радиоприемников и телевизоров. Пылесос продолжал стонать, засасывая материю в свой вакуум. Я слышал, как мотоциклист-любитель позвякивал во дворе, стуча по гайке, чтобы ее открутить. Звяканье эхом отражалось от дома напротив, звуки эха долетали до меня почти одновременно со звуками, производимыми непосредственно стучанием, – почти, но не совсем. Я вспомнил, что однажды видел, как мальчишка пинал об стенку мяч и расстояние между ним и стеной давало ту же задержку, то же близкое к наложению звучание. Вот только не мог вспомнить, где.

Я двинулся дальше по лестнице. Подойдя к площадке шестого этажа на расстояние четырех шагов, я услышал, как у хозяйки печенки задергались и защелкали дверные замки. Потом ее дверь отворилась, и медленно вышла она с маленьким мусорным пакетом. На ней был голубой кардиган; волосы были обвязаны платком, по краям которого пробивались несколько прядей – белые, похожие на проволоку, они торчали надо лбом, словно тонкие, точеные змейки. Появившись в дверях, она прошаркала вперед, затем согнулась, чтобы поставить мешок, одновременно прижав левую руку к спине. Потом, осторожно поставив мешок, замерла и, не разгибаясь, повернула голову, чтобы взглянуть на меня.

Мы репетировали этот момент целую вечность. Я показывал ей, как именно следует нагибаться: наклон плеч, траектория, которую медленно прорезáла в воздухе ее рука, обнося мешок вокруг ног и опуская наземь (я велел ей представить себе маршрут, который проделывает тонарм на старых граммофонах: сначала вбок, потом вниз), показывал, как именно ее левая рука должна лежать на пояснице: повыше бедра, средний палец направлен строго вниз. Все это мы довели до блеска – однако слова, которые она должна была мне говорить, нам найти не удалось. Сколько я ни копался в памяти, точная реплика так и не пришла в голову, как не пришло и лицо консьержки. Не желая навязывать себе эту фразу или, что еще хуже, просто выдумывать что придется, я решил дать старухе возможность предложить свою. Велел ей не составлять предложение заранее, а наоборот, дождаться момента, когда я пройду мимо нее на лестнице во время настоящей реконструкции – вот этого момента, который как раз наступил, – и озвучить те слова, что придут ей на ум именно тогда. Так она и сделала. По-прежнему не разгибаясь, повернув лицо ко мне, она выпустила зажатый в руке мешок и сказала:

– Все тяжелей и тяжелей становится.

Я застыл. «Все тяжелей и тяжелей становится», сказала она. Стоя напротив нее, я обдумывал эти слова. «Все тяжелей и тяжелей становится». Это мне нравится. Очень хорошо. Она стареет, и поднимать мешок ей становится все тяжелей и тяжелей. Она улыбнулась мне, так и не разогнувшись до конца. Я почувствовал: это именно то, что надо – все как раз так, как мне представлялось. Стоя неподвижно и глядя на нее в ответ, я сказал:

– Да. С каждым разом.

Эти слова просто пришли мне в голову. Я произнес их и, повернув, двинулся дальше, по следующему лестничному пролету. На пару секунд я почувствовал себя невесомым – или, по крайней мере, по-иному ощутил свой вес, ставши легким, но в то же время плотным. Мое тело словно скользило, легко и без усилий, в окружающей его атмосфере – грациозно, медленно, подобно танцору в воде. Ощущение было замечательное. Правда, когда я дошел до третьей или четвертой ступеньки этого нового пролета, ощущение это ослабло. К пятой или шестой оно прошло совсем. Я остановился и обернулся. Голова хозяйки печенки снова исчезала в ее квартире, а ее рука притягивала за нею дверь.

– Подождите! – проговорил я.

Дверь перестала закрываться, и хозяйка печенки снова высунула голову наружу. Вид у нее был весьма нервный. Сзади, из квартиры, раздавался шум.

– Все было превосходно. Я хотел бы это повторить снова.

Хозяйка печенки кивнула.

– Хорошо, дружочек.

– Начну с самого верха первого пролета.

Она опять кивнула, снова прошаркала наружу к своему мусорному мешку и, подняв его, снова прошаркала в квартиру и закрыла дверь. Я направился вверх по лестнице, но, не дойдя до поворота, услышал, как ее дверь позади меня снова открывается и кто-то более быстрый, более тяжелый выходит оттуда на площадку.

– Погодите минутку, – произнес мужской голос.

Я обернулся. Это был один из подчиненных Энни.

– Что такое? – спросил я.

– Если вы собираетесь начать с верха вашего пролета, а не из квартиры, как раньше, откуда она узнает, когда открывать дверь?

Я задумался над этим. Вопрос был справедливый. За спиной у мужчины появилась Энни.

– В чем дело? – спросила она.

Я объяснил ей. Немного подумав, она сказала:

– Надо, чтобы кто-нибудь за вами наблюдал и просигналил нам, когда придет время ее выпускать. Только кто же это может сделать так, чтобы самому не мешаться под ногами?

– Те, кто отвечает за котов! – сообразил я.

– Ну конечно! – воскликнула Энни.

Людям, которые выпихивали котов на крышу здания напротив, из окон верхнего этажа того здания будет видно, когда я поверну на лестничной площадке – там есть окно.

– Пусть наблюдают за мной и свяжутся с вами по радио, когда я буду… дайте подумать… когда открылась дверь? – Я вернулся к ступеньке, на которой стоял, когда защелкали и задергались дверные замки у хозяйки печенки. – На третьей сверху.

– Я с ними напрямую не связана, – Энни подняла руку, в которой держала рацию. – Придется действовать через Наза.

Она связалась с ним по радио, и коммуникационная цепь была налажена. Людям, отвечавшим за котов, велели наблюдать за мной из того здания, когда я буду проходить мимо окна там, где перила поворачивают, и, как только я окажусь на третьей ступеньке следующего пролета, дать команду открыть дверь – через Наза, который, сидя у себя в офисе в нескольких улицах отсюда, должен был выполнять роль связующего звена между двумя группами. На то, чтобы это наладить, ушло минут десять. Когда нужные звенья встали на место, все кроме меня вернулись в квартиру к хозяйке печенки, ее дверь снова закрылась, а я пошел по лестнице обратно на верхнюю площадку первого пролета.

Я постоял там, чуть заметно покачиваясь вперед-назад на широко расставленных ногах. Я чувствовал, как точка приложения давления перемещается от пяток к носкам через дугообразное сухожилие между ними, подошвенную фасцию, потом снова обратно – трехзвенный передаточный механизм. Легонько качнувшись пару раз назад-вперед, я снова направился вниз по лестнице.

На этот раз я задержался перед окном у первого поворота. Я даже прислонился к нему, приникнув лбом к стеклу – так я стоял в тот день, когда нашел дом, этажом выше. Следящих в здании напротив, двух человек, отвечавших за котов, мне видно не было – но я знал, что они там. Будь они стрелками, снайперами, в этот момент им бы ничего не стоило взять меня на прицел. Я легко провел руками по стеклу. Покалывание началось в правом бедре, стало просачиваться кверху, вдоль позвоночника. Я поглядел на ветви дерева, что росло внизу, во дворе – его листья танцевали, потряхиваемые ветерком.

Отведя голову, я двинулся было дальше вниз, но задержался, когда на глаза мне попалось черное пятнышко, стремительно двигавшееся на фоне здания напротив. Оно исчезло настолько быстро, что я принял его за еще один оптический эффект, загогулину, дефект стекла. Я попытался воспроизвести его, снова прижав лоб к окну и опять его отведя, но черное пятнышко больше не появлялось. Попробовал несколько раз – безуспешно. Однако мне не померещилось – мазок черного, быстро двигавшийся на фоне здания напротив, был.

В конце концов я сдался и двинулся дальше вниз. Оказавшись на третьей ступеньке, я услышал как за дверью хозяйки печенки что-то затрещало или зашуршало. Возможно, радио, а возможно, это шуршал по полу ее мешок с мусором. Через секунду послышалось дерганье задвижки; потом дверь открылась, и она снова прошаркала наружу, держа в руке мусорный мешок. Она опять согнулась, чтобы поставить мешок, прижав при этом левую руку к спине; опять взглянула на меня и произнесла свою фразу:

– Все тяжелей и тяжелей становится.

Я ответил ей, как и прежде. Снова возникло ощущение скольжения, легкой плотности. Момент, в котором я находился, словно растянулся и превратился в водоем – тихий, прозрачный водоем, в своей умиротворенности поглотивший все вокруг. И снова, когда я вышел из зоны возле ее двери, ощущение пошло на убыль. Дойдя до третьей ступеньки следующего пролета, я, как и прежде, обернулся и сказал: