Текст книги "Князь из десантуры"

Автор книги: Тимур Максютов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Детина хватил шапкой об землю и сам обрадовался избавлению от проблемы:

– Отдам за полцены. Забирайте, пока я добрый!

Тамплиер восхищался благородством, достойным славного рыцаря, а не простого ремесленника; инок ласково тряс бородёнкой и хвалил щедрого оружейника.

А Дмитрий размахивал сияющим клинком, привыкая к мечу, и счастливо улыбался разбегающимся солнечным зайчикам.

* * *

Анри откланялся и поехал на фряжский двор, поболтать с купцами-соотечественниками, а Варфоломей пригласил Дмитрия с собой в Лавру.

– Ты, витязь, умом быстр, как сокол небесный, языки заморские и науки превзошёл. Покажу тебе нашу сокровищницу книжную. Мне настоятель доступ разрешил в любое время, бо я для княжеских нужд всякие мудрости ищу, наставления древние.

Киево-Печёрская обитель давно оправилась от разграбления смолянами и половцами в 1203 году, выстроила новые здания взамен сожжённых. Но инок повёл гостя не церковь и не в палаты настоятеля, а в неприметную пристройку, откуда глубоко под землю вела каменная лестница.

Варфоломей ориентировался в темноте, как крот в своей норе. Прикрывая сухой ладошкой огарок свечи, ловко семенил ножками – Дмитрий едва поспевал, то и дело ударяясь головой о низкие потолки и притолоки. Тёр побитые места, боясь ругаться в святом месте.

В хранилище было удивительно уютно. Не тянуло подземельной сыростью, даже холод был свежим, бодрящим. Инок хвалился сокровищами, комментировал – и очень скоро у Ярилова кругом пошла голова. Даже ему, студенту-недоучке, открывалась такая бездна тайн и новых знаний, неизвестных современникам из двадцать первого века, что холодок бежал по позвоночнику…

– Это – Евангелие от Иуды, чтоб ни дна ему, ни покрышки, тьфу. В руки-то брать противно, через тряпицу если только. Но занятно, занятно! Вот «Глубокомыслие» Платона, редкая вещица. Эти папирусы – о том, как Александр Македонский, устав от войн и славы, своих диадохов обманул, притворившись мёртвым, а сам с флотом верного Неарха уплыл в неведомые земли, где краснокожие люди живут. Тут не гляди, новодел. Старцем Нестором всего сто лет назад писана летопись, брехня да ошибки. О, вот интересная вещица! Об основателе государства русского, новгородском отроке Гамлюте. Как он, соблазнив дочь старейшины Гостомысла, бежал от казни на иноземном корабле, как в датских землях бедовал. Доблестью всех местных витязей превзошёл, был королём тамошним отмечен и назван приёмным сыном, принцем датским стал. А потом сей новгородец взял себе более приличное местным обычаям имя Рёрика Ютландского, вернулся с сильным войском в родной город. Гостомысл, конечно, все ему прегрешения простил и любимую дочь в жёны отдал, а оттуда пошла есть русская власть…

Дмитрию казалось, что он спит, а тихим голосом монаха журчит сама Лета…

– Внимаешь мне, витязь?

Ярилов очнулся, кивнул:

– Слушаю.

– Сам почитай, только осторожно.

Дмитрий с благоговением разглаживал хрупкие листы пахучего пергамента, но разбирал греческие и древнерусские буковки с трудом. Горько пожалел, что на практике в архивах в основном балду гонял…

Варфоломей продолжал рассказывать небывалые вещи – про то, как дурного князя-язычника Владимира измученные его непотребствами киевские христиане насильно крестили в Днепре, да чуть при этом не утопили. Как по зову византийского кесаря для участия в первом крестовом походе отправилась сборная дружина лучших русских витязей. Наши богатыри показали свою доблесть на стенах Иерусалима, но потом поссорились с франками и ушли искать легендарную страну царицы Савской, да и сгинули бесследно…

Дмитрий удивлённо крутил головой, переспрашивал, восхищался. Монах довольно заметил:

– Редкий случай, когда обычный витязь так жаден до знаний! У нас-то даже братья-монахи отмахиваются от сих историй, как мерин от оводов. Пойдём, главную реликвию тебе покажу. Знаешь ли, что до Рюрика иные князья правили Киевом?

– Слышал, – кивнул Ярилов, – Аскольд и Дир. Не знаю, на самом деле или легенда такая.

– Верно! Умник ты, толмач, – восхитился Варфоломей, – и самая что ни на есть правда.

Монах повествовал, ведя Дмитрия по очередным тёмным переходам, и его голос отражался от известковых стен.

– …и прибыли сии мужи на корабле с отрядом варяжским, что нанялся служить Киеву дружиной. В отличие от своих товарищей, знали они наш язык и обычаи, любили парную баню и хмельной мёд, и красных дев почитали достойным вниманием. Возлюбили сих двоих варягов жители киевские, избрали среди себя лучших и послали просить: володейте нами и княжьте оба над городом нашим и имением нашим, славные витязи! А прозывали их…

Варфоломей, подчёркивая торжественность момента, остановился и набрал побольше воздуха:

– Да! А прозывали сих достославных мужей, первых князей киевских, так: Копетан Асс Коля и Летенан Дыров, или просто – Аскольд и Дир!

Дмитрий Ярилов, бывший сержант второй парашютно-десантной роты, замер, как ударенный громом. Капитан Асс Коля, он же «Гвардия», он же Аскольд. Лейтенант Дыров, он же Дырыч, он же Дир.

Легендарные киевские князья, которых обманом сверг и убил первый князь русский, Рюрик. И было это за триста с лишним лет до появления самого Ярилова здесь, в древнем Киеве.

Когда Варфоломей показывал бесценную реликвию – залитый для сохранности смолой покорёженный знак «Гвардия» с груди капитана Асса, Дмитрий только устало тёр лоб и уже ничему не удивлялся.

* * *

Из ближних и дальних земель ехали на княжеский совет. Киевские зеваки сполна насладились, пялясь на гостей из Смоленска и Чернигова, Турова и Путивля, Дорогобужа и Несвижа…

Но особо, конечно, ждали Мстислава Удатного – каждому хотелось увидеть знаменитого полководца, известного удалью и удачливостью.

Галичанин был приветлив, бросал в восторженную толпу серебро, ухмыляясь в чёрную бороду. За ним следом – ближние и дружина, на отличных конях, в богатых доспехах – блеск, сияние, восторг!

Когда соглядатаи доложили, как население встречало галицкого князя, Мстислав Старый только помрачнел. Любит чернь Удатного, гораздо больше любит, чем Романовича. Киевляне – народ ветреный. Уже на раз бывало, что против законной власти восставал и князей менял. Только повод дай.

Всё подворье киевского князя гости заняли, челядь сбилась с ног, угождая приезжим. Места не хватало – пришлось и в палаты митрополита селить, и к ближним боярам.

У Ивана Смороды разместились «чёрные клобуки» – берендеи. Уже третье поколение этих степняков служило на защите киевских земель, а всё старые привычки не забывало – первым делом переловили боярских курей и сожрали, а потом начали гоняться за дворовыми девками, норовя залезть под подолы.

Боярин Сморода с трудом сдерживал гнев, а что поделаешь? Придётся терпеть разорение и непотребства, пока княжеский совет не закончится.

* * *

Бежавшие от монгольской беды вслед за своим ханом половцы стояли за Днепром, и слово на княжеском совете первым взял Котян Сутоевич. Долго жаловался на обиды. Едва не плача, расписывал, как сильны и коварны пришельцы, как тучи метких стрел закрывают солнце, а от топота коней дрожит земля, и нет силы такой в степи, чтобы противостоять нашествию. Потом спохватился, увидев помрачневшие лица собравшихся, начал изворачиваться:

– Ну, так не изведали ещё они силы русской! Куда им против славных витязей, против княжеских дружин?

Младшие князья и молодые бояре приосанились, повеселели. Подумаешь, татарове неведомые! Много их, разных степняков, из Дикого Поля приходило, да всем укорот нашёлся! И этих – побьём.

Храбрости и согласия добавляли князьям заранее поднесённые ханом дары: кому сундук серебра, кому – ласковые наложницы. Зять Котяна Мстислав Удатный тоже лепту свою внёс, с каждым владетелем заранее поговорил, убеждая поддержать половцев: мол, сегодня вместе с ними не выступим против незваных пришельцев – завтра монголы нас поодиночке перебьют.

А когда хитрый Котян помянул про непобедимость христианского воинства, стоящего за истинную веру православную, и митрополит согласно закивал седой бородой. Никого почему-то не смутило, что сам хан половецкий – такой же басурманин, как «неведомые татарове».

Выступил Мстислав Галицкий – как всегда, гладко и горячо говорил, слушали его внимательно, а молодёжь – даже восторженно. Много сказал красивых слов, смысл которых сводился к похвальбе: я, Мстислав, всяких врагов бивал, и этих осилю, вы только подсобите немного. А половцы, конечно, сами с захватчиками справиться не смогли, потому как храбрые, но бестолковые, посему командовать ими будет отныне Ярун – доверенный воевода самого Мстислава Удатного.

Участники княжеского совета единогласно решили – половцам помочь, незваного врага разгромить и гнать, пока всех не перебьём и степь от них не очистим. Для чего, не мешкая, собрать все имеющиеся силы у днепровского острова Хортица, куда своё войско приведёт и Мстислав Удатный.

Мстислав Романович с раздражением понял, что всё внимание опять захватил галицкий везунчик, и взял, в свою очередь, слово. Поблагодарил всех собравшихся в сердце русской земли, стольном городе Киеве, по приглашению великого князя (взял паузу и со значением оглядел гостей – мол, не забывайте, кто здесь главный). Растёт наше единство, множится сила и слава русская, чему ещё имеется свидетельство: с важной миссией прибыл к нам посол иноземный, от самого папы римского рыцарь-тамплиер. Вот его напоследок послушаем.

Мстислав Старый кивнул франку и его толмачу, сидевшим до той поры в дальнем углу, среди бояр.

Владельцы русских княжеств с любопытством глядели на франка в белом плаще с красным крестом на плече, на высоченного рыжего толмача, бойко переводившего латинскую речь. А когда услыхали про исчезнувшую в степи бесценную реликвию – писанный самим апостолом Лукой образ Спасителя, так заахали, закрестились.

Только Котян глядел на рыжего толмача злобно, тихо шипя ругательства и поминая какого-то нечестно побитого борца-перса и обманом уведённого дорогого жеребца необычайной золотой масти.

По знаку Мстислава Киевского вслед франку выступил присланный из Константинополя митрополит Кирилл – говорил на греческом, ибо языка паствы своей ещё не освоил, а инок Варфоломей бойко переводил. Смысл речи церковного владыки сводился к тому, что теперь у русских витязей есть свой Гроб Господень, свой Иерусалим – степь половецкая, где спрятана великая драгоценность, лик Иисуса. И надобен нам свой крестовый поход, дабы спасти раритет от басурманского поругания…

Князья загудели, соглашаясь – это уж не обычный поход за добычей получается, а священная обязанность! А кто на битву не пойдёт – значит, тайный еретик, продавшийся нечистому.

Дмитрий понял: другой возможности сказать главное у него не будет. Решился.

Не сразу и поняли, о чём вдруг заговорил рыжий толмач – сам, а не переводя тамплиера.

– Князья русские, молю вас не от своего имени, а от лица будущих поколений! Монгольские войска Субэдея и Джэбэ сильны сплочённостью и дисциплиной, единым началием. Воюют, не как захотелось или как бог на душу положил, а только как приказал старший. Если кто из десятка бежал с поля битвы – так весь десяток казнят без жалости! Строго соблюдают порядок, всегда прежде лазутчиков высылают, чтобы всё о враге разузнать. И хитрости не чураются: ложно отступают, заманивая в засаду, и на другой обман горазды. Противник этот опасен и силён; чтобы победить его, недостаточно много воинов собрать, надо порядок в русском войске навести – чтобы все слушались одного начальника, самого старшего. Чтобы действовали все по единому плану, по единой мысли – как человек своими членами управляет. Что голова решит – туда ноги и идут.

Собрание молчало, поражённое непривычной речью. Первым сообразил Иван Сморода, глянул на своего князя и басом протянул:

– Дело говорит франкский толмач. Надобно нашему князю киевскому всю власть над войском передать…

Но уже вскочил Мстислав Удатный, сверкая чёрными очами:

– Ты кто такой, чтобы нас ратному делу учить, а? Вонючими кочевниками он нас пугает! (Котян при этих словах поморщился и украдко понюхал свою подмышку.) Кто тебя подговорил от будущих поколений вещать? Тьфу, ересь какая! Как наши отцы воевали – так и мы будем. Каждая дружина только своего князя слушать должна, и никого больше! Какие ещё там планы? Один план у воина: скача на лихом коне, острым мечом сокрушать ворога! Может, ты лазутчик татарский, а вовсе не толмач? Было бы дело в Галиче – ты бы уже на дыбе болтался, умник! Князьям он указывает, что делать, смерд безродный.

Гнев галичанина был понятен – не уступит он никому права своим войском командовать. Подчиниться? Ещё чего!

Ярилов растерянно оглядел княжеский совет, ища поддержки. Посмотрел на Мстислава Киевского умоляюще.

А Мстислав Романович с удивлением глядел на толмача: тот вслух высказал тайные мысли киевского правителя. Но рано, рано! Не ко времени. Удатный силён и популярен, просто так не покорится.

Великий князь киевский поднял ладонь, успокаивая зашумевшее собрание:

– Тише, тише. Сказал юноша, что думал – так и почёт ему за смелость. Но мы уж сами тут разберёмся, как с войском управляться. Славное дело мы сегодня свершили, договорились обо всём – так пора и отдохнуть. Прошу всех, гости дорогие, пройти в палату, где столы к пиру накрыты.

Подозвал Ивана Смороду, тихо велел:

– За пареньком пригляди. Непростой паренёк. И чтобы не обидел кто.

Дмитрий тем временем рассматривал спины уходящих князей и ругал себя незнакомыми наивному тринадцатому веку словами. Но ведь не было бы другой возможности предотвратить катастрофу на Калке! А получается – и результата не добился, и Мстислава Удатного во враги зачислил. Да и Котян так пялился – только что с ножом не бросился, злобой исходя.

А смолчал бы – себя не простил. Ведь ничего особенного не сделал. Просто сказал правду.

Только правда никому не нужна.

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Берлин, 6 июля 1924 года

…то я бы сказал, что происходившее в малороссийских и новороссийских губерниях очень напоминало мне карнавал. Однако не венецианский, с галантными кавалерами и кокетливыми дамами под загадочными масками, а посконный, наш, своеобычный – с драками, битьём горшков и кровяными лужами. Пьяная свадьба чёрта со свиньёй. Братья-украинцы вспомнили некие запорожские сказки и принялись мериться широтою шаровар и длиной оселедцев; все эти петлюры, гайдамаки, сичевики и директории бились между собою, а потом бегали от большевиков и батьки Махно. И охотно, по очереди и одновременно, устраивали погромы – я был поражён, когда узнал, что в Советской Украине остались ещё живые евреи, а некоторые из них не только живые, но даже цветущие и пахнущие при новой власти.

Зато тем летом восемнадцатого года никому не было дела до нас, спрятавшихся в крепости из цветущей сирени, черёмухи, вишни – одно цветение сменялось другим, а мы всё так же чувствовали себя в безопасности.

Асеньку, дочь казацкого полковника, увезли в Новочеркасск мужчины с безупречной выправкой, на которых цивильная одежда смотрелась так же неуместно, как пеньюар на пушечном стволе. Моё горе было чудовищным и сладким, в свою последнюю ночь мы не сомкнули глаз и клялись друг другу непременно найтись в бурлящей каше гражданской войны. При этом понимая, что я и она – всего лишь лёгкие щепочки в кровавом потоке, совершенно случайно встретившиеся однажды. И вряд ли умудримся дожить до следующего счастливого водоворота.

Неспешные разговоры в садовой беседке с отцом Василием лечили меня тогда не в пример успешнее, чем дурацкая кушетка доктора Думкопфа – сейчас. Пчёлы уютно гудели, заботливо облетая цветки; позеленевший от пережитого медный самовар остывал долго, нагревая пахнущий мятой и близкими звёздами вечер.

И вновь, как убийца на место преступления, разговор возвращался к России – её изломанной судьбе, её кривой дороге сквозь погосты и кресты с распятыми мучениками. Из века в век новое лихо срезало кривым ножом всё лучшее, что было в стране, губило её праведников – монгольские баскаки сменялись опричниками; миллионы запоротых до смерти, обезглавленных в растянувшемся на вечные времена утре стрелецкой казни, разорванных взрывами Великой войны… И теперь гибли – в чекистских подвалах, в грохоте китайских пулемётных рот. Уничтожались самые умные, самые совестливые – и вновь нарождались. Как будто из тайного лона страны, из некоей волшебной грибницы взрастали очередные поколения, пронизанные светом – чтобы тоже погибнуть от мерзости и отчаяния, быть срезанными косой смерти. Сколько ещё жизненной силы в этой грибнице? Бездонна ли она? Или всё же настанут времена, когда исчерпаются любовь и терпение Божии, и Он махнёт рукой на эту страну, пляшущую на граблях?

Отец Василий считал, что испытывать без конца сострадание Господа нельзя, наказуемо. Что пора воспользоваться тайными умениями Путешественников во Времени, вернуться в давнюю эпоху и изменить ход истории, вырвать Россию из бесконечного круга инферно, из повторяющейся петли гибели и возрождения. Выдрать силой хвост изо рта Уробороса. Дело не в том, что монгольские полчища обрушились на страну и отломали её от цивилизованной Европы, ввергли в кровавый хаос – нет, не было тогда ещё никакой страны, а лишь непутёвая толпа враждующих княжеств, которые только Золотой Ордой смогли слепиться в нечто единое, став зародышем будущей великой Империи. Простор и размах, разнообразие и могущество наши – оттуда, из чингисханова наследия. Но сама по себе монгольская злоба, презрение к народу, языческое человеконенавистничество навсегда отравили саму суть, саму кровь Империи.

– Двуглавый византийский орёл парит так высоко, потому что опирается крылами на степной азиатский ветер, – сказал отец Василий, – но сам этот ветер пропах гнилью неуважения к Человеку, как созданию Божьему. И это надо поменять! Надо переделать самого Чингисхана и ближних его, чтобы нашествие принесло древней Руси не только объединение в великую страну, но правильный смысл сего объединения! Смысл человеколюбивый и христианский. А для того сам Чингисхан должен стать христианином.

Глаза его горели, румянец окрашивал обычно бледные щёки (или это был отблеск заката над Киевом?), речь стала не привычно тихой и доверительной – а страстной и сбивчивой.

Как на митингах в Петрограде в семнадцатом году.

Такое смутило меня, впервые поселило бациллу сомнения в успехе предприятия.

Я хотел возразить, что и это не поможет нашим бестолочам с рыбьими глазами и кривыми вороватыми ручонками, которые всегда странным образом составляют основу российской власти. Не так они поймут заветы «великого христианского собирателя евразийских земель Чингисхана». Извратят, изгадят, проглотят и выблюют из своего трупного нутра нечто совсем иное.

Я вдруг понял, что это и есть наша «Русская Правда» – страшная и безнадёжная.

Но я не стал ничего говорить вдохновлённому отцу Василию.

Правда никому не нужна.

* * *

Второй день пировали русские князья и их ближние в Киеве. Уже выпиты были озёра драгоценных греческих и фряжских вин; уже съедены полчища осетров, стада баранов, обглодан до костяка запеченный целиком бык; уже скоморохи и карлы падали с ног, устав развлекать гостей. Сморода, отвечавший за княжеское хозяйство (франки таких называют каштелянами), искренне страдал, глядя на разорение, но Мстислав Романович строго обрывал жалобы боярина:

– Ты, Иван, не о том думаешь. Погрязла Русь во внутренних раздорах, а сейчас Господь даёт нам повод всех объединить, собрать под стягами киевскими.

Сморода бурчал недовольно:

– Как же, соберёшь этих охальников. Галицкий опять молодёжь подзуживал – мол, нет кроме него на Руси князя, к брани способного, и без него не взять нам злых татаровей, хоть тресни.

Старый князь Киевский только зубами скрипел, молчал.

А к вечеру второго дня прибежал вестник. Сообщил:

– Посольство к тебе, великий князь. От монголов. На том берегу Днепра стоят, перевозу просят.

Пирующие аж протрезвели от нежданной новости.

Котян Сутоевич сжался, как от удара, умоляюще посмотрел на зятя – Галицкий лишь подмигнул весело: мол, не робей.

Мстислав Старый нахмурился, проговорил будто через силу:

– Зови.

* * *

Князья вывалили на крыльцо хмельной толпой. Те, кто помоложе, сверкали очами, хватались за рукояти мечей. Послы глядели храбро, не заискивая. Даров не привезли. Стояли пропылённые, грязные, воняющие конским потом, – но чувствовалась в них скрытая сила. Старший заговорил, хлопая по голенищу сапога рукоятью нагайки:

– С дороги не пригласишь отдохнуть, великий князь?

Мстислав Романович почувствовал, как пялятся на него десятки ожидающих глаз участников совета. Пробурчал:

– Потом отдыхать будете. Если с делом приехал, то говори, а нет – так и болтать не о чем. У нас вон пироги с вязигой стынут.

Русичи одобрительно захохотали, крутя довольно головами – вот обрезал так обрезал! Пироги с вязигой стынут, ха-ха-ха! Орёл он, наш Мстислав Романович!

Посол набычился, зло сузил и так неширокие глаза – только щёлочки остались.

– Послан я верными слугами Чингисхана, Субэдей-багатуром и Джэбэ-нойоном, чтобы сказать тебе, великий князь: зря вы слушаете кыпчаков. Они – конюхи наши и холопы, но бежали из хозяйской службы да ищут обманом помощи вашей. Бейте воров и берите их добро, а мы со своей стороны бить и учить их будем.

Котян заверещал:

– Врёт! Врёт он, шакал – и закатил глазки, пустил слюну, упал на руки своих нукеров.

Мстислав Удатный глянул на половецкого тестя. Не дожидаясь слова великого князя, закричал:

– Ах вы, собаки басурманские! Поучать нас вздумали? А вот меча моего отведай, расскажи ему, что мне делать!

Выхватил клинок, сделал шаг вперёд. Князья загалдели, хватаясь за оружие. Послы не шелохнулись, только главный сказал Мстиславу Киевскому:

– Я не слышал твоего ответа, великий князь. Вроде камыш приречный шумел или ворон каркал? В нашем войске принято молчать, когда старший говорит или думает, и слушают только его. Остальное – комариный писк.

Удатный даже захлебнулся от гнева, слова растерял.

Дмитрий Ярилов пробился сквозь толпу. Схватил за рукав великого князя, умоляя:

– Мстислав Романович, вели послов отпустить, нельзя их убивать. Страшная кара за это будет и тебе, и всей русской земле. Негоже доверившихся казнить, не по-христиански.

Говорил негромко, но оправившийся от притворного обморока Котян услышал и взвизгнул:

– А, толмач-то рыжий заодно с врагами! Сам колдун, и таких же защищает! Бейте татарских чародеев, пока своими волшбами нас всех не сгубили, в болотных лягух не обратили!

Удатный заорал и бросился на монгола, следом навалились молодые князья – лупили кулаками, сапогами, рубили мечами, превращая послов в жуткое кровавое месиво.

Котян украдкой попытался ткнуть Дмитрия ножом в бок, но Ярилов углядел, отскочил, вытащил клинок – еле разнял их Сморода, втиснулся между врагами необъятным чревом.

Мстислав Романович дрожащими руками утирал выступивший пот, глядя на страшное смертоубийство, и шептал:

– Господи Иисусе, помилуй нас, грешных, убереги от погибели…

* * *

Худой, длинный человек в изорванных лохмотьях уже примелькался охране – бродил вдоль тына великокняжеского подворья, пялился безумными глазами, бормоча что-то несвязное. Один из дружинников пытался его допросить, но чужак с высушенным солнцем лицом только прокаркал:

– Рыжий. На солнечном коне. Был тут?

И вдруг захрипел страшно, хватаясь костлявыми пальцами за тугую цепь, сдавившую горло. Воин, глядя на закаченные белки глаз и серую пену на растрескавшихся губах, отскочил, крестясь – чёрт с ним, с блаженным. Такого обидишь – на всю жизнь удачи лишишься.

Сихер очнулся в канаве. Морщась, зачерпнул вонючую жижу, напился. Какая-то хозяйка выворотила прямо на него поганую бадью. Увидев, что грязь вдруг зашевелилась и начала обретать человеческие очертания – закричала от страха, убежала с проклятьями.

Шаман поворочался в отбросах. С трудом поднялся, опираясь на стену канавы. Сколько он не ел уже? Сколько бродит по Киеву, ища беглеца, прорвавшего ткань Времени?

Десять дней? Или четырнадцать?

Цепь сжимала горло так, что казалось: вот она, смерть-облегчение, пришла всё-таки! Терял сознание в надежде, что теперь-то – точно конец.

Но удавка, руководствуясь только ей понятному закону, ослабляла хватку – и Сихер вновь приходил в себя, чтобы продолжить поиски. Костяной дрот жёг запазуху, извещая – рыжий русич где-то рядом, топчет чужую землю в чужое для него время…

Мало что успел рассказать ему Бадр, настоящий Защитник Времени. О своём могущественном ордене; о том, как ходят его эмиссары по всей земле, отбирая из мальчишек способных к трудному делу по тайным, только им известным признакам. Самого Бадра когда-то подобрали в Багдаде, подыхающего от голода, прячущегося от стражи халифа и сражающегося с бродячими собаками за объедки. Родителей своих Бадр не помнил, был какое-то время в услужении у слепого нищего старика, заменяя тому глаза. Хозяин таскал мальчишку на верёвке, словно дрессированную обезьянку. И избивал посохом, ориентируясь по слуху на плач и стенания.

Когда Бадр чуток подрос, то догадался перерезать верёвку подобранной в пыли железякой. Но далеко не ушёл: багдадские нищие жили своим кланом, и в его иерархии слепой мучитель занимал высокую ступень. Так что дерзкого беглеца поймали, избили и вернули владельцу.

Бадру ничего не оставалось, как, немного оправившись от побоев, продолжить служить поводырём у садиста, сочиняя самые безумные планы спасения. Но старик не дождался их осуществления – умер.

Вот тут бродячий дервиш и подобрал Бадра. И отвёл в горы, в неприступный замок Старца – главы хроналексов.

Всесильный орден пронизал своими невидимыми путами весь мир, везде имел соглядатаев и агентов. Ему служили дервиши и купцы, начальники гарнизонов и поэты. К его услугам прибегали высшие правители, нанимая для убийства своих конкурентов – при этом сами становясь заложниками тех, кого нанимали. На службе ордена были и убийцы-фанатики, о которых говорили шепотом, испуганно оглядываясь, называя хашишинами…

Но все они – и убийцы, и дервиши, и правители, – не догадывались о главной цели существования ордена.

Лишь избранные, посвящённые в хроналексы, знали о ней.

Служить Великому Времени и не допускать появления нарушителей, которые способны вмешаться в его поток, попытаться изменить естественный ход событий – и тем самым, быть может, погубить человечество.

Сихер, степной шаман, не своей волей приобщился к этой тайне. Но теперь уже не от него зависела и собственная судьба, и судьба рыжего русича.

Дмитрий будет найден и возвращён туда, откуда появился. И если этого не сможет сделать Сихер – что ж, придут другие. Более подготовленные и удачливые.

Обязательно придут.

Неизбежно.

Шаман, шатаясь, размазывая смердящую грязь по лицу, выполз на улицу. Лишь в последний момент услышал топот копыт, увидел совсем близко оскаленную лошадиную морду. Успел прокричать Волчье Слово и рухнул в пыль, готовый к погибели…

Кони захрипели, попятились назад, некоторые вздыбились, сбрасывая наездников. Один из гридней успел выскочить из седла, бросился к валяющемуся на дороге Сихеру, замахнулся саблей…

– Не трогай! – грозный окрик Мстислава Удатного остановил расправу.

Князь Галицкий подошёл, брезгливо потрогал носком щегольского сапога бездыханное тело. Сказал удивлённо:

– Что это было? Будто волк тявкал. Кони-то как перепугались!

Задумчиво поскрёб кудрявую бородку. Велел гридню:

– Заберите этого с собой. И лекарю покажите.

Вскочил в седло, ударил коня под бока – кавалькада понеслась к западным городским воротам, прочь из Киева.

* * *

Дворовый мальчик, зевая, принёс воды в медной посудине – как обычно, перед рассветом. В комнате храпел на лавке франк, вторая была пуста – толмач тамплиера сидел за столом, уронив рыжую вихрастую голову на руки. Видать, и спать не ложился.

Отрок, подражая интонациям боярина Смороды, басом проворчал:

– И свечу всю ночь палили, ироды. На них не напасёшься.

Протянул пальцы в цыпках – притушить фитиль, и вскрикнул: рыжий схватил за кисть, поднял красные воспалённые глаза, прохрипел:

– Ты кто?

– Так я же княжий холоп. Не признал, что ли? Отпусти, больно.

Дмитрий освободил руку мальчонки.

– Извини. Привиделась ерунда.

– Мыться-то будешь? Вот, воды принёс, как всегда.

– Ага, спасибо. Оставь посудину.

Тамплиер услышал разговор, вскочил. Провёл ладонью по лицу, мгновенно просыпаясь – вот что значит многолетняя воинская выучка. Бодро сказал:

– Доброе утро, брат Ярило! Ну что, идём заниматься учением?

Всё время, пока жили в палатах великого князя Киевского, побратимы каждый рассвет встречали на заднем дворе. Анри гонял Дмитрия до мокрого исподнего, тренируя во владении мечом. Часто говорил:

– Эх, велики твои способности, брат. Жаль, не пришлось тебе с младенчества овладевать боевым искусством, как заведено у наших шевалье, да и у ваших витязей. Многому уже трудно учиться, ибо с годами гибкость ума и память тела ухудшаются, увы. Вряд ли удастся тебе освоить боевой топор или, скажем, науку владения конным боем с пикой, а очень жаль!

– Почему жаль? – удивлялся Ярилов.

– Ну как же, – поражался тамплиер, – ведь тогда ты смог бы участвовать в рыцарских турнирах, стяжать в них славу и почёт, прославить свою даму сердца!

Так было до вчерашнего дня, но после убийства монгольских послов Дмитрий будто надломился. И не спал почти, лишь на мгновение отвлекаясь от мрачных мыслей и погружаясь в не менее мрачное забытьё, наполненное кошмарами.

Анри де ля Тур спросил:

– Какая беда придавила тебя? Ты будто выгрызаешь себя изнутри, мой побратим.

Дмитрий покачал головой:

– Я не могу простить себе. Это я уговорил вас пойти на эту авантюру, отправиться ко двору великого князя. И что же теперь? Нас было четверо, а осталась половина! И вместо того чтобы искать Азамата и Хоря, пытаться помочь им, если они ещё живы, я впустую потратил время, пыжась сделать невозможное – изменить то, что уже давно определено судьбой, ходом истории. С какого перепугу князья стали бы меня слушать? Кто я им? Если бы не статус переводчика при после от магистра тамплиеров – давно пришибли бы на смерть за дерзкие и непонятные речи. Я чувствую себя букашкой на пути тяжело гружённой телеги: если не растопчут лошадиные копыта, то наверняка раздавят колёса.

Дмитрий сжал голову руками, простонал:

– Всё, всё бессмысленно! Послов убили, теперь русское войско обречено на бестолковое и позорное поражение при Калке. Так оно будет через месяц, потому что так оно и было восемьсот лет назад… Господи, какой бред! Они все уже покойники – и Мстислав Киевский, и Мстислав Черниговский, и тысячи других. Но они ходят, разговаривают, улыбаются – от этого можно сойти с ума. А я ничего не могу изменить. Ни-че-го. Боже, зачем мне всё это?