355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Тим Пауэрс » Последние дни. Том 2 » Текст книги (страница 4)
Последние дни. Том 2
  • Текст добавлен: 21 сентября 2020, 20:00

Текст книги "Последние дни. Том 2"


Автор книги: Тим Пауэрс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Кокрен чиркнул спичкой – и книжечка неожиданно полыхнула; бросил ее и поспешно затоптал на ковре.

– Вот же гадство! – в унисон воскликнули Кокрен и Пламтри, и девушка тут же добавила: – Ах ты урод неуклюжий!

Но Кути уловил в сырой, застоявшейся атмосфере комнаты новый запах – подгорелого бекона.

– Я думаю, мистер Кокрен, – сказал он, – что вы сожгли призраков. Бросьте мне спички, будьте добры.

Кокрен наклонился, поднял с ковра опаленную вспышкой книжечку и бросил ее Кути. Тот покрутил ее в пальцах.

Огонь не успел уничтожить буквы, нанесенные на каждую спичку. Кути внимательно прочитал слова и перевел взгляд на Кокрена.

– На спичке, которую вы зажгли, было написано «tenebis», верно?

Кокрен снова наклонился, пошарил ладонью по ковру и нащупал спичку, которую зажег. Потом выпрямился и рассмотрел находку.

– «Tenebis», – прочитал он вслух и посмотрел на Кути. – Ты уже видел эти надписи? Они на латыни, да?

– Думаю, что на латыни, – согласился Кути. – Нет, я никогда их не видел, но легко догадался, каким должно быть пропущенное слово, потому что это палиндром. Видите? – Он кинул пачку спичек обратно Кокрену. – Все читается задом наперед точно так же, как и в обычном порядке.

– На спичках, – сказала Анжелика с кривой усмешкой. – Где только не попадаются такие глупости, вроде «Л. А. мы дым ал» или «Л. А. уж редко рукою окурок держу – ал» – над каминами, на жаровнях… или на дульном срезе оружия, – добавила она, прикоснувшись к рукояти пистолета, торчавшей из-за пояса. – Палиндромы привлекают призраков, а огонь сжигает их, развеивает по воздуху, в отличие от огонька сигареты, через который обгорелые куски призраков попадают прямо в легкие и порождают нездоровое хищное возбуждение. Зато через палиндромы рядом с открытым огнем они благополучно исчезают, минуя Индию.

Эти слова, похоже, вызвали раздражение у Кокрена.

– Черт возьми, о какой такой «Индии» вы все время говорите? – резко спросил он.

В коридоре послышались мерные шаги, и Кути услышал, как Арки Мавранос что-то нетерпеливо выкрикнул.

– Не открывай, пока не посмотришь, – посоветовала Анжелика, когда Кути шагнул к двери.

– Конечно, ма. – Кути прильнул к глазку, сказал: – Да, это они. – И, отодвинув засов, распахнул дверь.

Первым вошел Мавранос, волоча двумя руками запасной аккумулятор из автомобиля; за ним – Пит Салливан, который нес стопку коробок, раскачивавшихся поверх ящика со льдом. Из одной коробки свисала электрическая вилка.

– На стол у окна, – командовал Мавранос. – И сразу подцепи зарядник в быстром режиме, на десять ампер, если, конечно, аккумулятор не сдох окончательно (тогда нужно будет сбегать за другими и зарядить какой-нибудь из них).

– Что такое Индия?

– Э-э… обитель призраков, – ответила Анжелика, хмуро рассматривавшая коробки, которые Пит аккуратно выгружал на стол. Потом перевела взгляд на Кокрена и, несомненно, отметила его сердитый прищур. – В шекспировские времена словом «Индия», на жаргоне мистиков и магов, обозначали некое накладывающееся извне место, страну на полпути между земным миром и Небесами, или Адом. Преддверие владений Диониса; считалось, что бог пришел в Фивы по пути из Фригии, находившейся на севере Индии (это примерно где сейчас Пакистан).

– Паки-Насмешник не пришел, – пропела Пламтри на мотив «Пыхни, сказочный дракон».

Мавранос дважды отрывисто хохотнул, вытирая руки от черной пыли.

– Я хо… – начал было он.

– В таком случае, что же это значит? – срывающимся голосом перебил его Кокрен. – «Ей Индия и ложе, и отчизна, жемчужина бесценная она»?

Анжелика смотрела на него хмуро, но Кути увидел за ее выражением нечто вроде растерянного сочувствия.

– Это строка из «Троила и Крессиды», – сказала Анжелика. – В ней говорится, что «она» – призрак, ассоциированный с живой персоной, или наоборот, пребывает в этом самом пространстве Индии. Этакое наложение… Упоминание жемчужины, по всей видимости, подразумевает, что она приращивается материей из другой категории – физической плотности, если она призрак, и призрачной, если живой человек. В елизаветинскую эпоху призраков иногда называли эфемеридами, что созвучно астрономическому термину, необходимому для определения координат, скажем, берегов…

– Как раз здешний берег я хочу проверить, – сказал Мавранос, – северный берег от Форт-Пойнта, у моста, до того места, где пришвартованы старинные суда – Гайд-стрит-пирс; это как раз та область, где росла дикая мята, от которой пошло первоначальное название города – Йерба-Буэна. Я приготовил piedra iman и…

– Magnet? – вскинулась Анжелика, повернувшись к нему. – Арки, но ведь он годится лишь для того, чтобы подманивать призраков. Ты что же, собираешься призрак Крейна?…

– Почему бы не посмотреть к западу от моста? – вмешалась Пламтри. – На той неделе мы видели его голый призрак в Купальнях Сатро, а они как раз западнее. Я думаю, что…

– Но его призрак тебе не нужен, – продолжала Анжелика. А Кути подхватил:

– Нужно посмотреть, что скажет чернокожая старушка…

Арки запустил руку в одну из коробок, которые они с Питом только что принесли, извлек траченную временем плюшевую свинку и всунул в отсек у нее под хвостом свежую батарейку. Свинья тут же принялась издавать свои рыгающие звуки, и обе женщины с Кути умолкли.

Выждав три секунды, Мавранос вынул батарейку, и свинья затихла.

– Я не собираюсь ни искать его призрак, – внятно проговорил он, – ни шарить там, где мы его видели. Прежде всего я хочу обшарить тот район, где в 1875 году утонул приятель вашей старушки, а это как раз возле Гайд-пирса. И магнит я собираюсь использовать с магнитным компасом – я прикинул, что, если в какой-то момент стрелка будет игнорировать и магнит, и магнитный полюс Земли, – мы нашли место, в котором сможем выдернуть Скотта с дальней стороны Индии сюда. Где бы такое место ни оказалось, оно должно быть классической черной дырой для нормальных призраков, и они обязательно внесут свой вклад в упреждающий магнитный импульс, особенно сейчас, в канун Дня Диониса. – Он осклабился в усмешке. – Идет?

– Я только спросила, – сказала Анжелика.

– Даже не представляю, сколько времени это может занять, – продолжал Мавранос. – Поброжу там, а вам, ребята, оставлю машину. Если ничего не получится, я вернусь засветло, и будем проводить все наше воскрешение там, где банкир прыгнул в воду. – Он перевел непроницаемый взгляд с Кути на Анжелику, а потом Пламтри. – Давайте теперь разберемся с тактикой. Никуда не выходите – закажите доставку пиццы, а если захотите пива или чего-нибудь еще, отправьте Пита. Анжелика, – добавил он, выразительно кивнув в сторону сидевших на кровати Кокрена и Пламтри, – если они хоть что-нибудь затеют…

– Я знаю, – сказала Анжелика. – Пристрелить обоих гостей.

– Точно, – кивнул Мавранос. Он хлопнул себя по карману куртки и кивнул, ощутив угловатую тяжесть револьвера. А потом вышел за дверь, и частый топот его башмаков удалялся, затихая, по лестнице.

– Что будет, – вяло спросила Пламтри, – если снять повязку с ноги Крейна?

– Он истечет кровью, – ответила Анжелика. – Сердце у него не бьется, но из раны течет свежая кровь.

– Не постоянно, – возразила Пламтри. – Когда мы пырнули его… кровотечение из горла через некоторое время остановилось, верно? Вряд ли кто-то наложил ему жгут на горло. – Она испустила неровный вздох и разодрала пальцами спутавшиеся волосы. Уголки ее губ опустились. – Нужно поймать несколько капель его крови в эту пустую бутылку из-под виски. Завтра я, наверно… – Ее глаза раскрылись в неподдельном изумлении, и лицо побледнело. – Костыль, почему я?…

Пламтри поднялась с места и неуверенно прошла в ванную, оставив дверь полуприкрытой; в следующий миг Кути услышал, что ее там жестоко рвет.

– Кто за то, чтобы заказать пиццу? – бодро спросил он.

– Тс-с, – чуть слышно прошипела Анжелика. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но лишь повторила: – Тс-с…

На закате совершенно бестелесный дух Скотта Крейна стоял на скале над морем, и ему было уже невозможно игнорировать грех недосмотра. Призыв от одного упущенного из поля зрения архетипа Таро больше нельзя было заглушить жизненной суетой. Три зимы он манил Крейна к себе – шепотом, с глубины в шесть футов под землей, где копошились филлоксеровые клещи, портившие виноградники, хрипами в воспаленных легких маленьких детей Крейна в зимние месяцы и бычьим ревом в разорванном грунте под Нортриджем год без одного дня тому назад. А на Новый год в этом году лично пришел к нему домой.

Он носил много лиц – лицо первой жены Крейна, и лицо его приемного отца, и сотни других, но сегодня на нем было лицо толстяка, которого он расстрелял в пустыне под Лас-Вегасом в 1990 году. Тогда была заключена сделка, цену которой он до сих пор не до конца выплатил.

Глава 18

– Боится?

– Ясное дело. И даже очень понятно, почему боится. Воспоминание само по себе ужасное. К тому же через это самое он и себя потерял. Он ведь не знает, как случилось, что он себя потерял, и как потом опять нашел, а потому никогда не может быть уверен, что опять не случится того же. Я полагаю, одного этого достаточно, чтобы отвадить его от разговоров насчет такого предмета.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Небо за зашторенным окном уже несколько часов как потемнело, и часы на тумбочке показывали пол-одиннадцатого вечера, когда в дверь постучали принятым в «Солвилле» образом – тук-тук-тук, тук – в ритме роллинг-стоуновской песни «У меня под каблуком».

Анжелика, сидевшая на ковре перед телевизором, поставила на пол горшочек с пенни.

– Все равно посмотри в глазок, – сказала она Кути и, распрямив сначала ноги, встала. Она испытала немалое облегчение, получив возможность отвести взгляд от гротескных, раздражающих образов на экране.

Кути поспешил к двери и глянул в глазок.

– Это он, – сообщил Кути, снимая цепочку. – Один, – и распахнул дверь.

Мавранос принес с собой запах смятой травы и холодных свай причала, и Анжелике даже померещилось, будто она видит, как клубится за его спиной разорванный застоявшийся воздух, когда он стремительно подошел к переносному холодильнику и нагнулся, чтобы вынуть мгновенно запотевшую банку «Курз».

– Я нашел нужное место, – коротко сказал Мавранос, открыв банку и сделав большой глоток. – Тут и пешком недалеко. Я нашел его на закате, но потом пришлось долго петлять, чтобы удостовериться, что нет слежки. Там полно местных хиппи, одетых друидами (или друидов, одетых как хиппи?), и я видел их и после того, как ушел оттуда.

Он допил пиво и наклонился, чтобы взять еще одну.

– Я видел их на крышах и в проезжающих автобусах, но готов поклясться, что каждый из них смотрел на меня из-под капюшона и без всякого выражения на лице. В конце концов я смог оторваться от них, купив (ха-ха!) в Чайна-тауне резиновую маску Сверчка Джимини, в которой около часа катался по кругу – «в темноту» – на трамваях от Вашингтон через Мейсон, через Джексон и до Гайд-стрит. – Он посмотрел на Анжелику. – «В темноту» – так говорили, когда еще не придумали часов со стрелками. Это значит навстречу солнцу, против часовой стрелки. Такое движение помогает избежать магического преследования.

– Я знаю, для чего используется движение contra las manecillas, – ответила Анжелика. – И где же это место? Там, где утопился банкир?

– Нет, оно… Завтра сама увидишь. Оно находится в самом конце полуострова, там, где яхтенная гавань, на территории какого-то яхт-клуба; мне пришлось переступить через цепь, на которой висела табличка «ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН». Здание похоже на полуразрушенный древнегреческий или римский храм – очевидно, городские власти обзавелись громадным запасом мраморных надгробных памятников, когда в тридцатые годы устранили все кладбища в округе Ричмонд и перенесли покойников в Колму (тогда еще кто-то стащил все эти… плиты, и колонны, и скамейки, и резные цоколи), туда, в конец полуострова. Очень холодно и ветер сильный… И стрелка компаса ни разу не указала ни на мой магнит, ни на северный полюс. Клянусь, я чувствовал, как компас дергался у меня в руке, чтобы стрелка могла указать вертикально вниз.

Его взгляд перескочил от Анжелики к телу, лежащему на кровати, и когда он беззвучно глотнул воздуха и поспешно перевел взгляд на Пламтри, Анжелика поняла, что он увидел свежую кровь на джинсах Скотта Крейна.

– Она все-таки попыталась что-то сотворить с ним? В смысле, ее папаша?

Анжелика взяла его за руку.

– Нет, Арки. Мы сцедили чуть-чуть крови Крейна в бутылку. Мы решили, что ей понадобится…

– Кровопускание, – вставил Кути.

– Совершенно верно, – нервно согласилась Анжелика. – Такое впечатление, что ей нужно будет выпить немного крови Крейна, чтобы завтра призвать его, втянуть его в свое тело.

Судя по раздувшимся ноздрям Мавраноса, эта мысль вызвала у него отвращение, и Анжелика с сочувствием вспомнила, как несчастная личность-Дженис внезапно очутилась в теле, сотрясаемом рвотными спазмами, после того как личность-Коди высказала идею и улизнула.

Мавранос обвел взглядом комнату и в конце концов остановился на экране телевизора, который последние пять минут настойчиво показывал какой-то жестко-порнографический фильм на французском языке.

– Решила, значит, развлечься СП… – с кислым видом протянул он. – Ты-то, психиатр, должна понимать, что это годится только для четырнадцатилетних подростков.

– СП?… – повторила Анжелика. – Ах, сиськи-письки, да? Прости, для меня СП всегда значило «состояние при поступлении». – Она дрожащей рукой отвела со лба влажную прядь черных волос. – Нет, черт возьми, мы как раз пытались убрать это с экрана. Старая леди мелькнула на несколько секунд, но потом, как я ни трясла монеты, мне так и не удалось уйти с этого канала. Даже переключатель не помог. – Она взглянула на Кути, который старательно смотрел в сторону от телевизора, но был, несомненно, возбужден («Даже захвачен», – подумала она) яростным, искаженным изображением человеческих фигур с тех самых пор, как они появились на экране.

Из далекого далека, из холодной тьмы, доносились размеренные двухсекундные стоны туманной сирены.

– Похоже, я слушал эту музыку целый день, – рассеянно проговорил Мавранос. – Это сирена на южном пирсе у моста Золотые Ворота. По две секунды через двадцать. – Он сел на ковер, поставил банку и потер глаза обеими руками. – Ладно, – сказал он с усталым вздохом, – так, сказала наша чернокожая старушка что-нибудь полезное или нет? Она ведь вроде как вызывалась быть нашим посредником, а давеча сильно перепугалась.

– Она… – начала было Анжелика и коротко закончила: – Нет.

«Я тебе, Арки, скажу потом», – подумала она.

– Кокрен и Пламтри занимались с самодельной уиджей, и…

Тут заговорил Кути:

– Она сказала: «Плательщик долга всегда девственник, и должен уйти в Индию, оставаясь девственным».

Анжелика почувствовала, как ее лицо обмякло от усталости; она не сомневалась в том, что это было точным словесным воспроизведением послания старухи, но заставила себя вскинуть голову и придала лицу насмешливое выражение.

– Да, – бодро возгласила она, – именно так она и сказала. «И, Кути, это не будешь ты, – мысленно добавила она. – Я этого не допущу, не волнуйся. О, какого черта мы вообще…»

– К черту эту гадость! – выкрикнула она и, подскочив к стене, вырвала вилку электропровода из розетки.

И застыла с ним в руке, уставившись на телеэкран, где все так же продолжали сплетаться и ахать подсвеченные из телевизора потные тела. Она ощутила в груди пустоту и ледяной холод за добрую секунду до того, как осознала, что выдернула именно нужный провод.

Мавранос вскочил на ноги и тоже посмотрел на стену за комодом, на котором стоял телевизор; он даже помахал рукой около задней стенки телевизора, как будто пытался убедиться, не фокус ли это.

– Боже, – сказал он вполголоса, – как же я ненавижу невозможные явления. Пит, давай отнесем «эту гадость» в машину и…

Но тут экран наконец-то милосердно погас.

– Сатирам и нимфам пора спать, – сказал Мавранос. – И нам, полагаю, тоже. – Он посмотрел на Пламтри и Кокрена. – И что же рассказала уиджа?

Пламтри поерзала на месте, прежде чем заговорить.

– Мы пытались поговорить хоть с кем-то, кто осведомлен о… о нашей ситуации, и… Костыль, расскажи ты.

Кокрен протянул руку и взял из-за спины Пламтри один из многочисленных листов с эмблемой мотеля.

– И ты, наверное, не можешь вспомнить о том, что было прежде, – прочитал он вслух. – Тебе едва исполнилось три года, и ты, наверное, не можешь вспомнить о том, что было прежде.

– Лично я думаю, что это говорило ваше подсознание, – сказала Анжелика, обращаясь к Пламтри. – Или внутренний ребенок, травмированная личность: отравленная девушка в коме из вашего сценария а-ля «Белоснежка», или избитая водительница автобуса в варианте «Грязный Гарри», связанном с Коди. – Анжелика посмотрела на Мавраноса и пожала плечами. – Одному богу известно, откуда тут взялся шекспировский язык. Пит не сомневается, что это цитата из «Бури» – диалог короля Просперо с его дочерью Мирандой.

– Валори всегда так разговаривает, – пояснил Кокрен. – Она самая старшая из всех личностей, и я думаю, что она… – Он слегка замялся, но все же закончил: – Я думаю, что она может быть внутренним ребенком.

«Ты ведь хотел сказать „мертвым“, верно? – подумала Анжелика. – И совершенно правильно сделал, что не поделился с ней этой догадкой, верна она или нет».

И Анжелика поспешно, чтобы не дать Пламтри задуматься над заминкой Кокрена, спросила его:

– Почему Дженис называет вас Костылем?

Кокрен взглянул на тыльную сторону правой кисти руки и неловко рассмеялся.

– О, это прозвище из детских лет. Я вырос в виноградном краю, много помогал в винодельнях, а когда мне было десять, в погребе при мне сломалась подпорка у бочки зинфанделя, и я чисто автоматически кинулся вперед и попытался удержать ее. Бочка сломала мне ногу. Виноделы называют эти подпорки костылями, и смотритель погреба сказал, что я пытался заменить собой костыль.

– Отлично подошло бы имя Атлант, – заметил Кути.

– Или Чурбан, – добавил Мавранос, отступив от телевизора. – Анжелика, вы с мисс Пламтри можете лечь на кровать возле ванной, где уиджа, только коробку из-под пиццы уберите оттуда; она пусть ляжет со стороны ванной, подальше от тела Крейна, и мы привяжем к ее ноге пару пустых банок, чтобы услышать, если она встанет ночью. Кокрен пусть спит на полу с этой стороны, между кроватью и стеной. Кути – у окна, а мы с Питом будем дежурить по очереди с оружием; ах да, оружие будет у меня, а Пит сможет быстро меня разбудить. Не позже пяти часов мы выметаемся отсюда.

– Если телевизор снова врубится ночью, – с нарочитой робостью сказал Кути, вздохнул и закончил: – Пристрелите его.

– Уверен, что это мои руки сделать смогут, – ответил Пит.

Ощущения, воспоминания и сны Валори всегда были черно-белыми, с редкими вкраплениями псевдокрасного и голубого, мерцающими в мелкозернистых муаровых разводах, как тепловые миражи, и всегда они сопровождались барабанной дробью или стуком, которые, как она понимала, являлись усилением какого-то фонового шума, присутствующего в фонограмме, или, если звука, который надо было бы усилить, не было, самым произвольным образом накладывались на происходящее. В ее сновидениях никогда не было каких-либо фантастических или даже неточных элементов, помимо постоянной навязчивой партии ударных, – они были просто повторным воспроизведением памяти – и один сон, без сомнения принадлежавший ей, всегда был неизменным, и все личности Пламтри воспринимали вместе с ней по меньшей мере его последние секунды.

Ее мать носила сандалии с подошвами, вырезанными из автомобильной покрышки, но в сновидении они громко и отрывисто стучали по бетонному тротуару, являясь чем-то вроде ведущего ритма регги для маленьких башмачков и коротких ножек Пламтри.

– Они нарисовали на крыше огромный египетский Глаз Гора, – говорила мать, волоча ее за руку. – Он говорит, что они подают сигнал солнечному богу Ра. Все время «Ра-Ра-Ра»! Но он провалил свою большую пасхальную игру на озере Мид, и больше никто никогда не поверит, что он может стать хоть каким-нибудь королем.

Пламтри не видела людей, танцевавших на крыше дома перед ними, лишь болтавшиеся на шестах, которые они держали в руках, головы из папье-маше.

Солнце, находившееся в зените летнего солнцестояния, жарко пылало белым, как магниевый колесный диск.

– Не отходи от меня, Дженис, – продолжала мать. – Он бы и рад устроить беспорядок в стиле Эль Кабонга[9]9
  Персонаж комиксов, пародия на Зорро.


[Закрыть]
, но сегодня, у тебя на глазах, не решится ничего мне сделать. И (слушай внимательно, дочка!) если он скажет, чтобы ты пошла куда-нибудь поиграть, ты не пойдешь, ясно? Он не станет бить меня в твоем присутствии и не сможет… ну, давай не будем говорить плохих слов, просто не будет, и все, так?

«Только бы он не сбил меня с толку, не уложил меня, прежде чем любой рефери сосчитает до десяти. Как можно ближе к смерти».

– Я даже никогда не встречалась с ним до того, как он… я не встретила его, пока была в коме, когда он… когда ты перестала быть всего лишь блеском в злом глазу твоего папочки. Для него лучше всего подошли бы мертвые, но ведь, убив кого-нибудь, уже не сможешь его поколотить, верно? Но ты не бери в голову.

Уже возле самого крыльца мать остановилась.

– И что ты скажешь, – спросила она, – если он скажет: «Детка, ты хочешь уехать вместе с матерью?»

Пламтри смотрела снизу вверх, против света, на лицо матери, и оно расплывалось и дробилось в ее глазах из-за набежавших слез.

– Я скажу «да», – послушно ответила она, хотя дрожь в голосе выдавала глубокое волнение.

Глаза Пламтри сфокусировались позади матери – над нею. Гораздо выше.

Эту часть сна все личности Пламтри всегда вспоминали, когда просыпались.

В небе появился человек; его белые одежды на мгновение сверкнули в солнечном свете, а потом он превратился в темное пятно между девочкой, стоявшей на тротуаре, и жарким солнцем в небе цвета пушечной бронзы. Пламтри широко раскрыла глаза и попыталась разглядеть его против тяжело давящего солнца, но не смогла – он как будто сам сделался солнцем. И он падал вниз.

– Па-апа-а!

Пламтри вырвала руку у матери и побежала туда, чтобы поймать его.

Неудержимый сокрушительный удар вбил ее в землю.

Кокрена рывком выдернуло из сна, и в темноте он ощутимо приложился к оклеенной текстурными обоями стене; спросонья ему показалось, что в дом врезался тяжелый грузовик.

Он проехался лицом по жесткому ворсу ковра, в нескольких дюймах от его левого уха хлопал, подпрыгивая на сетке кровати, матрас; он ничего не видел, и, пока не услышал крик Мавраноса и не вспомнил разом, где и в чьем обществе находится, ему казалось, что он снова оказался в мотеле для молодоженов позади венчальной часовни «Трой и Кресс» в Лас-Вегасе, снова пережил первый безумный побег от верзилы в деревянной маске.

– Землетрясение! – заорал кто-то в кромешной тьме. Кокрен сел, упершись плечом в матрас, который дергался рядом, как живое существо, встал на четвереньки, боднул лбом что-то из мебели (вероятно, комод, на котором стоял телевизор). На его голову обрушились коробки из-под пиццы, обдав дождем крошек.

– Мама! – испуганно выкрикнул Кути. – Мама, где ты?

– Здесь! – ответили ему сразу два дрожащих голоса.

Комнату залил свет, всего лишь желтый свет электрической лампочки, но после темноты и он показался ослепительным. Щурясь и морщась от ощущения струйки крови, стекающей из носа, Кокрен увидел, что Анжелика стоит у двери, держа руку на выключателе, а Мавранос скорчился между кроватями, сжимая в руке револьвер, нацеленный в потолок. Кути и Пит, застывшие рядом с Анжеликой, уставились на кровать, где находилась Пламтри.

Кровать продолжала скакать, простыни хлопали, как плавники-крылья морского дьявола, а тело Пламтри подкидывало на ней, как тряпичную куклу, – и это при том, что вся остальная комната уже не тряслась.

– Омар! – пронзительно проскрипел молящий голос из-за стиснутых зубов Пламтри. – Будь ты проклят! Прекрати, возьми кого-нибудь из девчонок, Тиффани или Дженис, только отпусти меня! – Три пустые пивные банки, которые Мавранос прикрепил к ее лодыжке проволокой, для чего ему пришлось размотать проволочные плечики для одежды, глухо громыхали.

«Кути спровоцировал ситуацию „кто за Дамой“, – подумал Кокрен, – когда позвал мать. Следующая карта в этой игре – Джокер; она становится такой, какую заявят». Чувствуя головокружительную легкость, Кокрен открыл рот и хрипло выкрикнул:

– Нина!

– Омар, я убью любого ребенка, если он будет зачат таким образом! – провизжал голос изо рта Пламтри. – И бог меня простит!

Не получилось.

Ушибленный лоб Кокрена покрылся холодным потом.

– Дж… – начал было он, но тут же поправился: – Коди!

В первый миг он подумал, что заявленная им карта не была принята, потому что Пламтри, хоть и открыла глаза, но выдохнула лишь: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!» Потом она скатилась с дергающегося матраса и поползла по ковру ко входной двери, гремя привязанными к ноге банками.

– Стоять! – прогремел Мавранос.

Матрас прекратил дергаться и как ни в чем не бывало разлегся на пружинном основании.

Мавранос, недоуменно вскинув брови, уставился на матрас.

– Вообще-то, – сказал он, как будто говорил с кроватью, – я обращался к мисс Пламтри.

Кокрен приготовился к тому, что после этого пояснения кровать снова заскачет, но она осталась неподвижной; матрас лежал теперь косо, явив взглядам часть сетки, а подушки и одеяла валялись в полном беспорядке.

– Вернитесь к своему приятелю, – велел Мавранос Пламтри.

К некоторому удивлению Кокрена, она не стала грубо огрызаться, а покорно направилась назад, к кровати, хоть и раздраженно встряхивала ногой, с каждым шагом громыхая банками. Ее лицо было перекошено в гримасе, она нервно облизывала губы.

– Изя всемогущий, неужели здесь побывала моя родительница? Терпеть не могу ее старые слюни. Прости, но я сейчас сблюю. – Она метнулась мимо Кокрена в ванную, и было слышно, как она сшибла что-то с раковины.

Свет в комнате мигнул, и когда Кокрен оглянулся, оказалось, что телевизор снова заработал, вероятно, из-за встряски при землетрясении. На экране вновь блистали потной кожей обнаженные тела мужчины и женщины, сплетавшихся, яростно колотившихся и присасывающихся друг к другу.

Мавранос шагнул назад, чтобы заглянуть за телевизор, и нахмурился – несомненно, аппарат не был включен в сеть.

– Анжелика, дай мне пива, пожалуйста, – сказал он, протянув левую руку и не сводя глаз с телевизора. Правой рукой он все так же сжимал револьвер, и Кокрен подумал, что он может на самом деле стрельнуть в экран, если догадается обернуть руку с оружием подушкой, чтобы заглушить выстрел.

Анжелика наклонилась к переносному холодильнику, выудила оттуда банку, с которой капала талая вода, открыла ее и, дотянувшись, вложила в подставленную ладонь.

– Спасибо. – Мавранос наклонил пивную банку над вентиляционными отверстиями задней крышки телевизора и, после того как пиво несколько секунд журчало по радиодеталям, изображение на экране внезапно сделалось черно-белым, как на экране радиолокатора, а в углу появилась нечеткая фигура, показавшаяся Кокрену похожей на рисунок из комикса, – силуэт толстяка с большими ягодицами, коротенькими округлыми конечностями, густо усыпанного бородавками; звук сделался погромыхивающим шорохом, усиливавшимся и стихавшим в такт шевелению губ, складываясь в слова: et… in… arcadia… ego.

Потом экран мигнул и сделался темным и неподвижным; теперь у стены стоял всего лишь испорченный телевизор, из которого снизу сочилось пиво. Мавранос с отсутствующим видом допил остатки и звучно поставил банку на комод.

Несколько секунд все молчали, и лишь далекая туманная сирена взывала во тьме.

Мавранос призвал всех ко вниманию, воздев револьвер над головой, и посмотрел на часы.

Кокрен начал понемногу расслаблять плечевые мышцы и осторожно потрогал кровоточащую ссадину на лбу.

Сирена загудела снова, и Мавранос опустил руки. Его лицо не выражало ровным счетом ничего.

– Который час? – спросил он.

– Ты только что посмотрел на часы! – отозвалась Анжелика.

– Ах да. – Мавранос снова взглянул на часы. – Четверть пятого. Пора начинать представление. – Он вздохнул, содрогнувшись всем телом, и потер лицо ладонью. – Давайте-ка трогаться. Анжелика, собери свои колдовские причиндалы, и пусть Пит отнесет их вниз, в машину, а ты прикрывай его с пушкой, да не забудь бутылку с кровью Скотта. Только не кладите ничего в задний отсек – мы отнесем Скотта вниз и положим туда. Я поведу пикап, а Пит – «Гранаду» мистера Кокрена…

Пламтри вышла из ванной; Кокрен за ярд учуял в ее дыхании запах «Листерина» и все же стеснялся смотреть ей в глаза. А она сунула руку в карман джинсов и извлекла пачку купюр.

– Эй, мальчик, – обратилась она к Кути. Когда он поднял голову, она протянула ему деньги. – Это тебе. Сотня… Длинная история, так что не спрашивай. Я хочу отдать их тебе на случай, если нам… если мы как бы не встретимся толком. – Кокрен решил, что в ее голосе угадывается грубоватое сочувствие. – Чтобы без обид…

Кути держал в руках желтое детское одеяльце, которое в «Солвилле» дала ему лысая Диана, но он перегнулся через кровать и взял деньги.

– Спасибо, Дженис Корделия Пламтри, – сказал он.

– Дженис Корделия может поехать на переднем сиденье «Гранады», – поспешно продолжил Мавранос, а Анжелика будет сидеть сзади, готовая выстрелить. Давайте-ка пошевелимся! Чтобы через пять минут никого из нас тут не было.

Анжелика закинула на плечо рюкзак и взяла бутылку из-под виски.

– Почему ты так торопишься, Арки? – недовольно спросила она. – До восхода еще не меньше часа, к тому же ты сам говорил, что туда и пешком недалеко.

Мавранос сначала выглянул в глазок и лишь после этого снял цепочку и распахнул дверь.

– Эта сирена – та самая, которая сейчас прогудела, – повторяется через пятнадцать секунд, а не двадцать, и звук у нее другой. Это другая сирена.

Пит отсоединил клеммы зарядного устройства от контактов одного из аккумуляторов Мавраноса и поднял его обеими руками.

– Ну и что? – спросил он, тяжело дыша. – Может быть, ветер переменился.

– Пит, так не делают, – нетерпеливо ответил Мавранос, – иначе от маяков и их сирен не было бы никакого толку, согласен? Мы все… мы армия Скотта, королевская армия, и в этом качестве мы не будем существовать по-настоящему до тех пор, пока потенциал его воскресения не станет реальностью. Наша волновая форма должна выпадать как единица, а не как ноль. И я думаю (к этой мысли меня приводит эта неправильная сирена), что сейчас мы представляем собой фрагментированную волновую форму, что мы к тому же психически находимся не только здесь, в мотеле на Ломбард-стрит, но и где-то еще.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю