Текст книги "Жатва"

Автор книги: Тесс Герритсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Похоже на след от пряжки.

– Верно. Пока что никаких сюрпризов.

Роуботам сделал разрез на шее.

К этому времени Лундквист несколько очухался и вернулся к столу. Спеси у молодого копа чуть поубавилось.

«Рвота – весьма демократизирующий фактор», – подумал Кацка.

Она усмиряет даже мускулистых самоуверенных копов с густой шевелюрой.

Скальпель Роуботама двигался по коже передней части шеи. Лезвие углубилось, обнажив белоснежные верхние завитки щитовидного хряща.

– Никаких переломов. Было кровотечение в подъязычных мышцах. Но щитовидный хрящ и подъязычная кость целехонькие.

– Это о чем-то говорит?

– Ни о чем. Повешение вовсе не обязательно сопровождается сильными внутренними повреждениями шеи. Смерть наступает только из-за прекращения кровоснабжения мозга. А для этого нужно всего-навсего пережать сонные артерии. Сравнительно безболезненный способ покончить с собой.

– То есть ты не сомневаешься, что мы имеем дело с самоубийством. Все остальные предположения маловероятны. Например, аутоэротическая асфиксия. Но мы не видим подтверждения.

– Во всяком случае, когда его нашли, член у него не торчал из ширинки, – сказал Лундквист. – Похоже, дрочкой он не занимался.

– Итак, все говорит в пользу версии, что этот человек просто покончил с собой. Я почти не слышал, чтобы жертв убивали через повешение. Если бы его предварительно задушили, рисунок странгуляционных борозд был бы совсем иным. Он не напоминал бы перевернутое V. А если силой просовывать голову жертвы в петлю, это обязательно оставит характерные признаки. Добавьте к этому сопротивление жертвы.

– Остается объяснить рану на руке.

Роуботам пожал плечами:

– Он вполне мог пораниться, пока готовил самоубийство. Такое часто бывает.

– А если его чем-нибудь одурманили, привели в бессознательное состояние и потом повесили? – высказал предположение Кацка.

– Слизень, ради твоего душевного спокойствия мы сделаем токсикологический анализ.

– Нам очень важно, чтобы Слизень не лишался своего душевного спокойствия, – засмеялся Лундквист и отошел от стола. – Уже четыре часа. Слизень, вы идете?

– Я хочу досмотреть вскрытие шеи.

– Ваше право. Я считаю, нужно констатировать самоубийство и больше не заморачиваться.

– Я готов, – сказал Кацка. – Вот только свет мне покоя не дает.

– Какой свет? – спросил Роуботам, в глазах которого наконец появился интерес.

– Нашего Слизня зациклило на погашенном свете, – усмехнулся Лундквист.

– Тело доктора Леви нашли в помещении, куда почти никто не заглядывает. На него случайно наткнулся рабочий. Этот человек почти уверен, что свет был выключен.

– Так. Продолжай, – попросил Роуботам.

– Время смерти, которое ты назвал, совпадает с нашей версией. Мы считаем, что смерть доктора Леви наступила в субботу, рано утром. Задолго до восхода солнца. И получается одно из двух: либо он вешался впотьмах, либо кто-то выключил свет.

– Или рабочий сам не помнит, что видел, – сказал Лундквист. – Он признавался, что его тут же вывернуло. Думаете, в таком состоянии он помнил, горел там свет или нет?

– Почему-то эта мелочь никак не идет у меня из головы.

– А мою голову такие мелочи не волнуют, – засмеялся Лундквист.

Он с заметным удовольствием бросил в корзину снятый халат.

Было почти шесть часов вечера, когда Кацка подъехал к стоянке клиники Бейсайд. Войдя в здание, он поднялся на тринадцатый этаж. Чтобы лифт доехал до четырнадцатого, требовался специальный ключ. Туда он добирался по служебной лестнице.

Его сразу удивили тишина и пустынность этой части больницы. Здесь уже несколько месяцев шел масштабный ремонт. Сегодня строители не появлялись, но Кацка повсюду натыкался на их инструменты. Пахло опилками, свежей краской и… чем-то еще. Так пахло в прозекторской. Запах смерти. Запах разложения. Детектив прошел мимо стремянок, переступил через дисковую пилу фирмы «Макита» и завернул за угол.

Где-то посередине коридора он увидел дверь, перегороженную желтой полицейской лентой. Кацка нырнул под ленту и толкнул дверь.

Здесь ремонт уже закончился. Помещение встретило его новыми обоями, изысканной мебелью и огромным панорамным окном, из которого открывался вид на город. Палата люкс для особого пациента с бездонным кошельком. Кацка прошел в ванную, включил свет. Еще один уголок роскоши. Мраморная панель, в которую был вделан умывальник, медные краны «под старину», зеркало с подсветкой. Унитаз, похожий на королевский трон. Кацка погасил свет и покинул ванную.

Гардеробная. Место, где доктора Аарона Леви нашли повесившимся. Один конец ремня был прикреплен к штанге для вешалок, второй – обмотан вокруг шеи кардиохирурга. Ему требовалось всего лишь подтянуть ноги, и тогда ремень затянется вокруг горла, пережмет сонную артерию и закроет доступ крови к мозгу. Если бы он в последнюю секунду передумал, достаточно было бы встать на пол, выпрямиться и ослабить ремень. Однако доктор Леви этого не сделал. Он поджал ноги и повис. Через пять-десять секунд его сознание померкло.

Через тридцать шесть часов, во второй половине воскресенья, в палату люкс поднялся рабочий. Он собирался закончить установку постамента для ванны. В гардеробную он зашел, чтобы переодеться. Естественно, он никак не ожидал наткнуться на висельника.

Кацка прошел к громадному окну и встал, разглядывая панораму Бостона.

«Доктор Аарон Леви, что же такого могло случиться в вашей жизни, если вы решили свести с нею счеты?»

Кардиолог. Жена, двое сыновей-студентов. Уютный дом, «лексус». На мгновение Кацку захлестнула злость к покойному. Знал ли этот чертов кардиолог, что такое настоящее отчаяние? Настоящая безнадежность? Какие у него могли быть причины уйти из жизни? Трус. Обыкновенный трус. Кацка повернулся к окну спиной. Его трясло от презрения ко всем, кто выбирал такой конец. И почему именно такой конец? Зачем вешаться в безлюдной части больницы, где его обнаружили по чистой случайности? А ведь мог бы висеть еще не один день.

Существовали и другие способы уйти из жизни. Тем более что Леви – врач. У него был доступ к наркотическим веществам, к барбитуратам и иным лекарствам. Он знал, какие дозы фатальны. Даже Кацка, не будучи врачом, знал, сколько таблеток фенобарбитала нужно проглотить, чтобы заснуть и не проснуться. Он специально это выяснил, после чего рассчитал их количество на вес своего тела. Потом выложил таблетки на обеденный стол. Он смотрел на них и думал о свободе, которую они обещали. Стоит их проглотить, и наступит конец его горю и отчаянию. Легкий, но необратимый путь. Кацка тогда решил, что приведет дела в порядок и двинется по этому пути. Однако он никак не мог выбрать время. Его окружало слишком много дел, от которых он не имел права устраниться. Организация похорон Энни. Оплата ее больничных счетов. Затем судебный процесс, потребовавший его участия. Через некоторое время – двойное убийство в Роксбери. Восемь выплат до окончательного расчета за машину. Потом – тройное убийство в Бруклине и еще один процесс, где он должен был давать показания.

Получалось, что у Кацки, по прозвищу Слизень, просто не оставалось времени на самоубийство.

Вот уже три года, как он похоронил Энни. Таблетки фенобарбитала он давно выбросил. О самоубийстве больше не думал. Вспоминая иногда то время, он удивлялся, как подобная мысль могла прийти ему в голову. Как он тогда едва не сдался. Кацка не питал сочувствия к Слизню трехлетней давности. И те, кто хватался за таблетки, страдая неизлечимой жалостью к себе, тоже не вызывали у него сочувствия.

«Что толкнуло вас на самоубийство, доктор Леви?»

Кацка смотрел на зарево бостонских огней и пытался представить себе последний час из жизни Аарона Леви. В три часа ночи кардиохирург встал и зачем-то поехал в больницу. Лифтом поднялся на тринадцатый этаж и своими ногами, по лестнице, на четырнадцатый. Затем пришел в эту палату люкс, в гардеробной привязал ремень к штанге, сделал на другом конце петлю и просунул голову.

Кацка нахмурился.

Он потянулся к выключателю, нажал клавишу. Вспыхнули яркие потолочные светильники. Освещение работало исправно. Значит, свет кто-то погасил. Кто? Сам Аарон Леви? Рабочий, обнаруживший тело? Или… кто-то еще?

«Мелочи», – думал Кацка.

Они сводили его с ума.

11

– Просто не верится, – повторяла Элейн. – До сих пор поверить не могу.

Она не плакала. За все время, пока длилась похоронная церемония, ее глаза не увлажнились. Это очень не понравилось ее свекрови Джудит. Пока над могилой сына читали каддиш, Джудит громко рыдала, не думая стесняться своих слез. Ее горе отдавало спектаклем на публику, как и символический надрез на кофте – символ сердца, вырезанного невосполнимой утратой. Элейн не стала портить свою блузку. Она не лила слез. Она сидела в гостиной с тарелкой канапе на коленях.

– Не могу поверить, что его больше нет, – в который раз произнесла она.

– Ты не накрыла зеркала, – упрекнула невестку Джудит. – А их обязательно нужно накрыть. Все зеркала в доме.

– Делайте что хотите, – ответила Элейн.

Джудит отправилась искать подобающую ткань. Вскоре все, кто был в гостиной, услышали громкое хлопанье створок шкафов и стук комодных ящиков, доносившиеся со второго этажа.

– Должно быть, у евреев так принято, – сказала Мэрили Арчер, передавая Эбби поднос с сэндвичами.

Эбби взяла сэндвич с оливками и передала поднос дальше. Никто из собравшихся не был особо настроен плотно поесть. Символический сэндвич, глоток газировки – это все, что требовалось. Эбби не хотелось ни есть, ни разговаривать. Приглашенных было около тридцати человек. Люди сидели на диванах и стульях или стояли небольшими группами. И молчали.

Наверху в туалете зашумела вода. Джудит опять напоминала о себе. Элейн слегка поморщилась. На лицах людей появились осторожные улыбки. Позади диванчика, на котором сидела Эбби, кто-то заговорил о необычно теплой осени, выдавшейся в этом году. Уже октябрь, а листья только-только начали желтеть. Наконец стена молчания была пробита. Гостиная наполнилась обычными разговорами. Об осенних садах. Об удивительно теплом октябре. О поездке в Дартмут. Элейн сидела в центре, не вступая в разговор, но явно радуясь изменившейся обстановке.

Поднос с сэндвичами, пропутешествовав по гостиной, пустым вернулся к Эбби.

– Я принесу еще, – сказала она Мэрили и отправилась на кухню.

Все разделочные столы были уставлены тарелками с угощениями. Если бы гостям хотелось есть, никто бы не ушел голодным. Эбби взялась распаковывать поднос с копченой лососиной. Из кухонного окна ей была видна терраса, мощенная плиткой. Там стояли Арчер, Радж Мохандас и Фрэнк Цвик. Они разговаривали, качая головами.

«Мужчины есть мужчины», – подумала Эбби.

У них не хватает терпения на скорбящих вдов. Им не выдержать долгого молчания. Этим пусть занимаются жены. А они отправились на террасу, прихватив с собой бутылку шотландского виска. Бутылка и стаканчики стояли на столике под широким зонтом. К ней потянулся Цвик, плеснул себе порцию и уже собирался закупорить бутылку, как вдруг поймал взгляд Эбби. Он что-то сказал Арчеру. Теперь все трое смотрели на нее. Затем, кивнув и помахав рукой, мужчины удалились вглубь сада.

– Столько всякой еды. Даже не знаю, что мне с ней делать, – послышался за спиной голос Элейн.

Эбби не заметила ее появления.

– Я заказывала угощение на сорок человек. Наверное, ресторатор не поняла для чего. Для свадьбы было бы в самый раз. На свадьбах много едят. Но кому захочется есть после похорон?

Элейн взяла тарелочку с красиво нарезанной редиской.

– Посмотрите, какие чудеса сотворили повара. И все ради того, чтобы мы отправили это в рот.

Она поставила тарелочку обратно и любовалась редиской, как произведением искусства.

– Элейн, я вам так сочувствую, – сказала Эбби. – Если бы хоть какие-то мои слова могли принести вам утешение…

– Мне нужно не утешение. Ясность. Он никогда не говорил ничего такого. Никогда не заикался, что он…

Элейн проглотила слюну и покачала головой. Потом открыла холодильник, убрала туда несколько подносов и захлопнула дверцу.

– Вы ведь говорили с ним по телефону. В ту ночь. Может, в его разговоре проскользнуло что-то такое…

– Мы говорили исключительно о нашей пациентке. У нее начались осложнения после операции. Аарон хотел убедиться, что я все делаю правильно.

– И это все, о чем вы с ним говорили?

– Да. Аарон всегда говорил со мной только на профессиональные темы. У той женщины поднялась температура, и его это очень беспокоило. Элейн, я и представить не могла, что он…

Эбби замолчала.

Элейн рассеянно смотрела на тарелку с другим кулинарным чудом – затейливо нарезанными и красиво разложенными колечками зеленого лука.

– Скажите, вы не слышали об Аароне ничего такого… о чем бы вам не хотелось мне рассказывать?

– Я не совсем вас понимаю.

– В клинике не было слухов о… других женщинах?

– Никогда, – покачала головой Эбби и добавила уже тверже: – Никогда.

Элейн кивнула, однако чувствовалось, что слова Эбби мало ее утешают. Она убрала в холодильник еще часть кушаний.

– Свекровь во всем упрекает меня. Она думает, что это я виновата. Наверное, не она одна так думает.

– Никто не может заставить человека покончить с собой.

– И ведь никаких намеков. Ничего, что могло бы натолкнуть меня на тревожные мысли. Совсем ничего. Аарон тяготился своей работой. Постоянно говорил, как ему хочется уехать из Бостона и вообще распрощаться с медициной.

– А что его тяготило?

– Он не говорил. Раньше, когда у него была частная практика в Нейтике, мы постоянно говорили о его работе. Потом его пригласили в Бейсайд. Предложение было слишком выгодным, чтобы отказаться. Но когда мы переехали сюда, Аарона словно подменили. Он возвращался с работы и, будто зомби, сразу садился перед своим чертовым компьютером. Весь вечер играл в видеоигры. Бывало, что и за полночь засиживался. Я иногда проснусь и не могу понять: откуда эти странные щелчки и попискивания? Потом вспоминаю: это Аарон в какую-нибудь игру режется.

Элейн покачала головой. Она смотрела на очередной кулинарный шедевр, который, скорее всего, тоже не будет съеден.

– Эбби, вы были одной из последних, кто с ним говорил. Может, вы вспомните, не насторожило ли вас что?

Эбби смотрела в окно кухни и вспоминала подробности своего телефонного разговора с Аароном. Обычный служебный звонок, ничего отличающегося от множества таких же ночных звонков. И голос Аарона ничем не отличался от монотонного хора голосов, требовавших от безмерно уставшего доктора Ди Маттео сделать это или то.

Мужчины возвращались с прогулки по саду. Они снова прошли через террасу и оказались на кухне. Бутылка виски в руках Цвика опустела наполовину.

– Очень приятный садик, – заметил Арчер. – Эбби, вам бы тоже не мешало прогуляться.

– Я с удовольствием. Элейн, может, вы мне составите компанию…

Элейн возле холодильника уже не было. Она ушла с кухни. На столах по-прежнему стояли тарелки с угощениями. Ветер играл полиэтиленовым пакетом, торчащим из открытой картонки.

Возле койки Мэри Аллен молилась женщина. Она сидела здесь уже полчаса, склонив голову и смиренно сведя руки. Женщина вполголоса обращалась к доброму Господу Иисусу, умоляя его излить дождь чудес на немощное тело Мэри Аллен.

– Господи, исцели ее, укрепи ее, очисти ее тело и нечестивую душу, дабы она наконец смогла принять слово Твое во всей его неувядающей славе…

– Простите, – тихо сказала Эбби. – Мне очень неловко, что помешала вашим молитвам, но я должна осмотреть миссис Аллен.

Женщина не отреагировала. Скорее всего, она не слышала. Эбби уже собралась повторить свою просьбу, но тут женщина произнесла «аминь» и подняла голову. У нее были тусклые каштановые волосы, начинающие седеть. Во взгляде сквозило раздражение.

– Я доктор Ди Маттео, – представилась Эбби. – Лечащий врач миссис Аллен.

– Я тоже стараюсь… излечить ее душу, – сказала женщина и встала.

Она стояла, обеими руками прижимая к груди Библию. Обмениваться рукопожатием с доктором Ди Маттео она не собиралась.

– Бренда Хейни. Я племянница Мэри.

– Не знала, что у Мэри есть племянница. Теперь вы сможете навещать тетю.

– Я всего два дня назад узнала о ее болезни. Никто даже не удосужился мне позвонить.

Эбби почувствовала, что упрек в первую очередь адресован ей.

– У нас сложилось впечатление, что у миссис Аллен нет близких родственников.

– Как видите, вы ошиблись. Главное, что я пришла. – Бренда взглянула на свою тетку. – И теперь с нею все будет в порядке.

«Исключая тот печальный факт, что дни Мэри сочтены», – подумала Эбби.

Она подошла к койке.

– Миссис Аллен.

Мэри открыла глаза:

– Я не сплю, доктор Ди Маттео. Просто отдыхаю.

– Как вы сегодня себя чувствуете?

– Подташнивает.

– Это может быть побочным эффектом морфина. Мы подберем вам лекарство, снимающее тошноту.

– Вы что, колете ей морфин? – насторожилась Бренда.

– Да. У вашей тети сильные боли.

– А разве нет других способов их снять?

– Миссис Хейни, вы бы не могли на время выйти из отсека? – попросила Эбби. – Мне нужно осмотреть вашу тетю.

– Мисс Хейни, – поправила ее Бренда. – И я уверена, что тете Мэри очень приятно мое присутствие.

– Не сомневаюсь. Но это больничная палата. А я врач, и мне нужно осмотреть пациентку.

Бренда покосилась на тетку, ожидая, что та начнет возражать. Мэри Аллен молча глядела перед собой.

– Тетя Мэри, я буду рядом, – пообещала Бренда, плотнее прижимая к себе Библию.

– Господь милосердный, – прошептала Мэри, когда за племянницей закрылась дверь. – Должно быть, это мне в наказание.

– Вы о своей племяннице?

Мэри устало поглядела на Эбби:

– Как вы думаете, доктор, мою душу нужно спасать?

– Это знаете только вы, и больше никто, – ответила Эбби, разматывая трубки стетоскопа. – Я могу прослушать ваши легкие?

Мэри послушно села и задрала больничный халат.

Ее дыхание было приглушенным. Выстукивая ей спину, Эбби слышала характерное бульканье. С момента последнего осмотра жидкости в легких Мэри прибавилось.

– Как вам дышится? – спросила Эбби.

– Нормально.

– Довольно скоро нам придется снова откачивать жидкость из грудной полости. Или ставить еще одну дренажную трубку.

– Зачем?

– Чтобы вам легче дышалось. Это скажется на самочувствии.

– Только для этого?

– Миссис Аллен, телесный комфорт очень важен.

Мэри снова опустилась на подушки.

– Когда мне его захочется, я дам вам знать, – прошептала старуха.

Как Эбби и предполагала, племянница не ушла. Бренда явно собиралась снова войти в отсек.

– Вашей тете необходимо поспать. Может, вы навестите ее в другое время?

– Доктор, мне нужно кое-что с вами обсудить.

– Слушаю вас.

– Я тут поговорила с медсестрой. Насчет морфина. Неужели он так необходим?

– Учитывая состояние, в каком находится ваша тетя, да.

– Но морфин вгоняет ее в сонливость. Она только и делает, что спит.

– Мы стараемся, насколько возможно, избавить ее от болей. К сожалению, весь организм вашей тети изъеден раком. Ее кости. Ее мозг. Это самая ужасная боль, какая только существует. Мы не в силах вылечить вашу тетю. Мы можем лишь облегчать ее состояние, чтобы она ушла, испытывая минимум страданий. Это высшее проявление доброты, доступное нам в данной ситуации.

– Что значит «ушла, испытывая минимум страданий»?

– Миссис Аллен умирает. И мы не в силах этому помешать.

– То есть вы помогаете ей умереть? Так я должна понимать ваши слова? Вы для этого колете ей морфин?

– Морфин мы колем для снятия болей. Было бы жестоко обрекать ее на излишние мучения.

– А вы знаете, доктор, что мне уже приходилось сталкиваться с подобными случаями? Это касалось других моих родственников. Закон запрещает врачам помогать больным в совершении самоубийства.

От злости Эбби даже покраснела. Только бы не сорваться.

– Вы меня неправильно поняли, мисс Хейни. – Она старалась говорить как можно спокойнее. – Мы всего лишь уберегаем вашу тетю от страшных болей.

– Для этого существуют другие средства.

– Например?

– Призыв к высшим силам.

– Вы имеете в виду молитву?

– А почему бы нет? Мне это всегда помогает в трудные моменты жизни.

– Вам никто не мешает молиться за вашу тетю. Но насколько помню, в Библии ничего не сказано о запрете морфина для облегчения страданий безнадежно больных.

Лицо Бренды сделалось каменным. Эбби не знала, какой ответ приготовила ей набожная племянница, поскольку в это время на ее пейджер пришел сигнал.

– Прошу прощения, меня вызывают, – холодно проговорила Эбби и ушла, оборвав диалог.

Она была даже рада, поскольку на языке уже вертелись язвительные фразы. Например: «Раз вы так истово молитесь своему Богу, почему бы вам не попросить Его исцелить вашу тетю от рака?» Нет, таких вещей говорить нельзя. Это бы взбесило Бренду. Достаточно того, что Джо Террио готовится подать против нее иск, а Виктор Восс не оставляет намерения выгнать ее из Бейсайда. Бренда оказалась бы для него ценной находкой.

Эбби остановилась у стола дежурной медсестры и позвонила по номеру, высветившемуся на ее пейджере.

– Справочное бюро клиники Бейсайд, – ответил женский голос.

– Я доктор Ди Маттео. Вы только что прислали мне сообщение на пейджер.

– Да, доктор. Рядом со мной находится человек по имени Бернард Кацка. Он очень просит вас спуститься в вестибюль.

– Впервые слышу это имя. Я сейчас очень занята с пациентами. Пожалуйста, спросите мистера Кацку, зачем я ему понадобилась.

Трубка улеглась на стол информатора. Эбби не прислушивалась к доносившимся обрывкам разговоров. Затем трубку взяли снова.

– Доктор Ди Маттео, вы слушаете? – заметно изменившимся голосом спросила женщина.

– Да.

– Мистер Кацка… из полиции.

Кажется, она уже где-то видела этого человека. Ему было за сорок. Среднего роста, среднего телосложения, с лицом, которое не назовешь ни симпатичным, ни даже запоминающимся. Его темно-каштановые волосы начинали редеть на макушке, но, в отличие от многих мужчин, он не пытался это скрыть начесами боковых прядок. Эбби показалось, что и он тоже ее узнал. Полицейский сразу выделил ее среди вышедших из лифта.

– Здравствуйте, доктор Ди Маттео. Я Бернард Кацка, детектив из убойного отдела.

Специфика его деятельности удивила и несколько насторожила Эбби. Какое отношение это может иметь к ней? Они пожали друг другу руки. Только теперь, рассмотрев его лицо и глаза, Эбби вспомнила, где она видела этого человека. На кладбище. В день похорон Аарона Леви. Он стоял чуть поодаль от всех; молчаливая фигура в темном костюме. Во время погребальной службы их взгляды пересеклись. Эбби не понимала молитв, читаемых на иврите. Чтобы чем-то себя занять, она разглядывала собравшихся. Вот тогда она и обнаружила, что не одна она занимается этим. Их глаза встретились всего на секунду, и он сразу же отвернулся. Тогда Эбби почти не обратила на него внимания. Сейчас первое, что она заметила, были глаза. Серые, спокойные. Он умел смотреть, не отводя взгляда. Если бы не ум, светившийся в этих глазах, Бернард Кацка выглядел бы вполне заурядно.

– Вы друг семьи Леви? – спросила Эбби.

– Нет.

– Я видела вас на кладбище. Или я ошиблась?

– Я действительно там был.

Эбби помолчала, ожидая какого-то объяснения, но вместо этого Кацка спросил:

– Здесь найдется место, где мы могли бы поговорить?

– А можно спросить, чем вызвана наша встреча?

– Смертью доктора Леви.

Эбби посмотрела на стеклянные входные двери. За ними ярко светило солнце, а она весь день не вылезала из больницы.

– У нас есть дворик со скамейками. Если не возражаете, можем пойти туда.

Октябрьский день выдался теплым. В саду, занимавшем бóльшую часть дворика, стояла пора хризантем. Они росли на круглой цветочной клумбе: коричневатые, оранжевые и желтые. В центре уютно журчал фонтан. Эбби и детектив присели на деревянную скамейку. Две медсестры, сидевшие на соседней, тут же встали и ушли в здание. Потянулись минуты. Молчание становилось все тягостнее, но только для Эбби. Ее спутник совсем не тяготился. Похоже, он привык молчать.

– Ваше имя мне назвала Элейн Леви, – наконец сказал Кацка. – Она же посоветовала побеседовать с вами.

– Почему?

– Вы говорили с доктором Леви в ночь с пятницы на субботу?

– Да. По телефону.

– А вы помните, в котором часу происходил ваш разговор?

– Около двух часов ночи. Я дежурила в клинике.

– Он вам позвонил? Или вы ему?

– Ему было все равно, с кем говорить. Доктор Леви позвонил в хирургию и попросил позвать дежурного ординатора. Дежурным ординатором оказалась я. На тот момент я вообще была единственным ординатором на всю клинику.

– Что заставило его звонить так поздно?

– Его беспокоило состояние одной из пациенток. У нее началась послеоперационная лихорадка, и Аарон хотел обсудить принимаемые меры. Рентген. Анализы. Вы все-таки можете мне сказать, зачем вам это нужно?

– Конечно могу. Я пытаюсь восстановить хронологию событий. Итак, около двух часов ночи доктор Леви позвонил в хирургическое отделение, и вы подошли к телефону.

– Да.

– А вы говорили с ним после этого? После двух часов ночи?

– Нет.

– Вы пробовали ему позвонить?

– Да. Оказалось, что он уже выехал из дому в больницу. Я говорила с Элейн.

– В какое время вы с нею говорили?

– Точно не помню. Вероятно, часа в три. Может, минут пятнадцать четвертого. У меня тогда голова была занята пациенткой, и на часы я не смотрела.

– А утром вы не звонили ему домой?

– Нет. Я несколько раз посылала ему вызов на пейджер. Ждала, что он позвонит, но он не звонил. Я знала, что доктор Леви где-то в клинике. Его машина стояла на служебной парковке.

– В какое время вы видели его машину?

– Я не видела. Ее видел мой друг… доктор Ходелл. Он приехал в Бейсайд около четырех часов утра. Простите, а почему убойный отдел вдруг решил заниматься самоубийством?

Кацка не ответил на ее вопрос.

– Элейн Леви утверждает, что примерно в четверть третьего ее мужу позвонили. Он сам взял трубку, потом оделся и вышел из дому. Вам что-нибудь известно об этом звонке?

– Нет. Возможно, ему звонила кто-то из медсестер. Разве Элейн не знает, кто звонил?

– Не знает. Ее муж сам ответил на звонок, а потом унес аппарат в ванную. Разговора она не слышала.

– В четверть третьего я ему не звонила. А теперь я очень хочу знать, почему вы задаете мне подобные вопросы. Вряд ли это та рутинная процедура, когда полиция опрашивает всех подряд.

– Нет, это не рутинная процедура.

У Эбби заверещал пейджер. Ее просили позвонить в ординаторскую. Ничего срочного, но ей осточертел разговор с детективом. Она встала со скамейки:

– Простите, мистер Кацка, но мне пора возвращаться к работе. Меня ждут пациенты. У меня нет времени отвечать на туманные вопросы.

– Ошибаетесь, доктор. Мои вопросы весьма специфичны, но туманными их не назовешь. Я пытаюсь выяснить, кто звонил доктору Леви поздно ночью и о чем вел с ним разговоры.

– Зачем?

– Это могло спровоцировать смерть доктора Леви.

– Уж не хотите ли вы сказать, что кто-то убедил Аарона поехать в клинику и там повеситься?

– Пока что я пытаюсь выяснить, кто с ним говорил.

– Почему бы вам тогда не обратиться прямо в телефонную компанию, или как это теперь называется? У них должно быть специальное оборудование. Они вам подскажут, с какого номера звонили.

– Это я уже сделал. Так вот: в четверть третьего доктору Леви звонили из Бейсайда.

– Ничего удивительного. Ему могла позвонить дежурная медсестра.

– Или кто-то еще, кто тоже в это время был в здании клиники.

– У вас уже готова теория? Получается, кто-то позвонил из клиники Аарону и сказал ему нечто такое, после чего он отправился вешаться?

– Мы рассматриваем не только самоубийство, но и другие версии.

Эбби посмотрела на Кацку. Ей показалось, что она недопоняла. Эбби медленно села. Оба молчали.

Медсестра выкатила из здания коляску с женщиной. Некоторое время обе любовались хризантемами, затем коляска поехала дальше. Единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, было мелодичное журчание фонтана.

– Получается, его могли убить? – спросила Эбби.

Кацка не торопился с ответом. Вглядываясь в его лицо, Эбби почти знала ответ: «Да, могли». Но пока детектив сидел неподвижно. Он был не из тех, кому вечно мешают руки.

– Аарон повесился… или нет? – напрямую спросила Эбби.

– Результаты вскрытия свидетельствуют об асфиксии.

– То есть они были вполне ожидаемы. Следовательно, это самоубийство.

– Весьма вероятно.

– Тогда почему же, имея результаты вскрытия, вы сомневаетесь?

Кацка молчал. Эбби впервые увидела в его глазах неуверенность. Он взвешивал слова. Чувствовалось, он везде и во всем привык просчитывать различные варианты. Для таких людей даже спонтанность была результатом тщательно спланированных действий.

– За два дня до смерти доктор Леви купил новенький компьютер.

– И что? Покупка компьютера – повод для ваших вопросов?

– С помощью этого компьютера доктор Леви совершил несколько действий. Сначала забронировал два авиабилета на карибский остров Сент-Люсия. Дата вылета – ближе к Рождеству. Затем послал электронное письмо в Дартмут, где учится его сын. Письмо касалось их планов на День благодарения. Подумайте об этом, доктор. За два дня до самоубийства человек строит планы на будущее. Мечтает об отпуске, о море и пляже. И вдруг кто-то звонит ему в четверть третьего ночи. Доктор Леви одевается, садится в машину, приезжает в больницу. Там он поднимается в лифте на тринадцатый этаж, после чего по лестнице идет на четырнадцатый. На этом этаже доктор Леви заходит в палату люкс и выбирает место, где свести счеты с жизнью. Этим местом оказывается гардеробная. Он вытаскивает брючный ремень, один конец закрепляет на штанге, второй – на собственной шее. Остается лишь поджать ноги и повиснуть. Сознание не угасает мгновенно. У доктора Леви было пять или даже десять секунд, чтобы передумать. У него жена, двое детей, желанный отпуск и путешествие на Сент-Люсию. Но он выбирает смерть. В одиночестве и в темноте.

Кацка спокойно выдержал ее взгляд.

– Подумайте об этом.

Эбби сглотнула:

– Сомневаюсь, что мне хочется об этом думать.

– А мне приходится.

Эбби смотрела в его спокойные серые глаза и думала: «О каких еще кошмарах вы раздумываете, детектив Кацка? И каким человеком надо быть, чтобы выбрать работу, требующую столь жутких мысленных реконструкций?»

– Мы знаем, что машина доктора Леви находилась на служебной стоянке больницы. В том месте, где он ее всегда оставлял. Но мы не знаем, зачем он поехал в больницу и почему вообще покинул дом. Не считая того, кто позвонил ему в четверть третьего, вы – единственная из известных нам людей, кто говорил с доктором Леви. Припомните, он вам говорил, что сам приедет в больницу?

– Я вам уже сказала: его тревожило состояние нашей пациентки. Возможно, он решил поехать в больницу и осмотреть эту женщину.

– Получается, он вам не доверял?

– Я всего лишь ординатор второго года, а не штатный врач. Аарон входил в команду трансплантологов. В качестве терапевта.