Текст книги "Невеста зверя (сборник)"

Автор книги: Терри Виндлинг

Соавторы: Эллен Датлоу
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Масако подняла голову.

Мамин голос. Тот же, что и прежде.

Но какой-то другой.

– Масако-тян, – повторила мама. – К тебе пришла Мория-сан из Общественного центра здравоохранения.

– Мория, – с трудом прошептала Масако ноющими, распухшими губами.

– Масако-сан. – Женский голос зазвучал, как музыка ветра ясным летним утром. – Пожалуйста, выйди. Я хочу увидеть тебя, чтобы поблагодарить.

И словно кто-то поперхнулся. Ее мать не плакала. Она смеялась.

– Поблагодарить ее! – воскликнула она. – За что? Да вы спятили еще почище, чем она. Пятнадцать лет ходите сюда с понедельника по субботу. А она ни разу даже дверь не открыла. Ни словечка вам не сказала. А вы ее благодарить хотите! – Мать смеялась и смеялась, и ничего неприятнее, чем этот смех, Масако в жизни не слышала.

Пятнадцать лет?

О чем она говорит?

Масако уставилась на свои истерзанные руки.

Кожу покрывали тонкие морщинки, пересекаясь крохотными ромбами. Она утратила юную гладкость и упругость.

Дрожащей рукой Масако подхватила пряди длинных волос. Среди черных прядей серебрилась седина.

Пятнадцать лет…

Она подбежала к зеркалу, прикрытому пыльным покрывалом. Рывком открыла его, со стуком сметая с полочки безделушки, и в косых лучах солнца поднялось облако пыли.

Пятнадцать лет…

На лицо ей упали три полосы света.

Но из зеркала ей ответила взглядом уже не заплаканная толстая девочка.

Из зеркала смотрела женщина. Грязь и годы въелись в ее кожу. Лицо окружали колтуны спутанных, грязных волос. Между приоткрытыми губами зияли провалы на месте выпавших зубов.

Пол качнулся под ногами – она зашаталась и ухватилась за тумбочку запачканной рукой.

Что с ней стряслось? Что с ней сделали? Нижняя губа Масако задрожала.

Как могла она столько потерять?

Так быстро?

В ушах у нее зашумело от ярости. Гнев обжег ей горло и колом встал в желудке.

Она бросилась к двери спальни и распахнула ее.

Ее мать с согнутой от старости спиной, растрепанными седыми волосами подняла дрожащую руку к морщинистому рту. Глаза ее пораженно расширились.

Масако недоверчиво смотрела на нее.

Значит, все… Не только она…

– Масако-тян? – хрипло проговорила мать. – Масако-тян… Ты открыла дверь. Через пятнадцать лет. Через пятнадцать лет… – Ее голос пресекся от слез. Слез облегчения, слез горя.

Сильный запах. Пряный. Сладкий.

Из-за спины ее постаревшей матери выступила вторая женщина.

Одетая в синий костюм, она выглядела, как обычная пожилая государственная служащая. На груди у нее была приколота табличка с именем: Мория. Ее глаза… Они наполнились мириадом эмоций. Но самым сильным чувством среди них было уважение.

Эта опрятная, совершенно обычная женщина грациозно опустилась на колени на пыльный пол коридора, без малейшей брезгливости или смущения. Она что-то положила к ногам Масако и низко поклонилась.

– Спасибо, Масако-сан, – сказала она дрожащим голосом. – Ты спасла мне жизнь. Я перед тобой в долгу. Я и все мои родичи всегда придем к тебе на помощь. Мы никогда этого не забудем.

Женщина встала. Она не смахнула пыль с колен. Глаза Мории-сан светились, и Масако опустила взгляд от страха и смущения.

– Тебе удалось то, что не смог никто другой, – тихо сказала Мория-сан. – Ты необыкновенная.

Масако моргнула и потерла глаза тыльной стороной руки.

На полу лежал обрывок потертой веревки, посеревшей от плесени и времени. Воздух в коридоре наполнился пряным, сладким запахом кедра.

Мория-сан протянула руку.

Через несколько секунд Масако подняла руку до талии, ладонью вверх.

Да. Она хотела вернуться в огромный лес. Оставить позади человеческую жизнь с ее болью и разочарованием. Она никогда не чувствовала себя такой живой, как в том ночном лесу. Каждой клеткой тела она жаждала снова отведать кедрового орешка. Пусть Мория отведет ее назад. И ничего, что для крыс время летит быстрее, – это не страшно, если она сможет прожить его с такой яркостью.

Мория-сан нежно сжала ее руку пальцами. Кедрового орешка у нее не было.

– Пойдем, – мягко сказала она. – Ты сможешь вернуться в лес к концу жизни, а пока тебе еще многое предстоит сделать в этом мире, моя хранительница и мой кумир.

Масако медленно подняла голову.

Ее голова наполнилась громом водопада.

Выйти из убежища не под покровом ночи…

Выйти вместе с другими людьми…

Она не выдержит, она распадется в пыль. Она сразу умрет – незащищенная, голая среди незнакомцев…

В глазах Мории-сан зажегся золотистый свет.

– Пойдем, – твердо сказала она.

Масако закрыла глаза – и переступила порог.

Мать ахнула.

Под истерзанные болью ноги Масако легли прохладные доски деревянного пола. Стук сердца отдавался даже в ладонях. Мория-сан сжала ее руку ласково, но сильно.

Когда они вышли, послышалась высокая, мелодичная птичья трель. Далекий звук поезда, гнусавый голос продавца тофу. Жалобный гудок грузовика, свернувшего на другую улицу.

Мория-сан медленно повела Масако к лестнице, ведущей к солнцу.

Масако не распалась на атомы.

Она выжила.

Хироми Гото родилась в Японии и в детстве эмигрировала в Канаду. Ее роман «Ребенок каппы» в 2001 году был удостоен премии Джеймса Типтри-младшего и стал финалистом премий «Санберст» и «Спектрум». В том же году она выпустила и детский роман-фэнтези «Вода возможности». Ее первый роман для взрослых, «Хор грибов», удостоился регионального государственного приза за лучшую первую книгу и стал одним из победителей в конкурсе Канадско-японской книги. Ее первый сборник рассказов «Надежды чудовищ» вышел в 2004 г. Последний роман Гото, эпическая фэнтези-сага «Половина мира», вышел в издательстве «Пингвин Канада» в 2009 г.

Ее сайт в Интернете: www.hiromigoto.com.

Примечание автора

Сейчас я живу и мечтаю в Британской Колумбии. Каждый день я прочитываю, довольно жадно, несколько онлайн-изданий, в том числе японский журнал в переводе на английский. Я рада, что у меня есть это окно в жизнь моей страны и людей родного мне культурного наследия. И я не могу не видеть, как по-разному в разных странах и культурах проявляется отчаяние. Острая хроническая социофобия разрушает жизни и семьи. В Японии это расстройство приняло особую форму, но поводы для него заметны во всем мире. Слишком жесткое социальное давление, завышенные ожидания родителей, издевательства в школе… Иногда добровольное отшельничество представляется самым логичным выходом. Но отступление может обратиться приговором… Из мира хикикомори зачастую больше не возвращаются. Но я верю – верю в силу преображения, и буквального, и символического. Прежде чем измениться, мы должны представить себе это изменение. А если в вас не осталось духа, чтобы начать в воображении этот путь, обратитесь к земле. К лесу. К реке. Коснитесь коры живого дерева. Проводите глазами синицу. Восхититесь совершенством стрекозы. Упорством крысы. Уйдите от бетона и стен. Вступите в жизнь. Дышите.

Хороший психолог-консультант тоже может показать вам дорогу – в этом я убедилась.

Грегори Фрост
Заслуженное наказание Кригуса Максина

Сегодня утром, когда я читал последнее письмо от брата, кое-что любопытное напомнило мне о том, что произошло лет двадцать назад, весной 1908 года. В ту весну Мэри пришлось продать отцовскую ферму, и почти все жители долины приехали на распродажу сельскохозяйственной техники, инвентаря и всего прочего. Подозреваю, что многие из них завышали ставки, потому что сочувствовали Мэри.

В прошлую осень ее папаша взял да и бросил ее там одну. Матушка Марии умерла, когда рожала ее на свет, а братьев и сестер у нее не было. Может быть, это было и к лучшему, ведь Кригус Максин фермер был никудышный, а человек еще и того хуже.

Мы, мальчишки, собирались там в этот день целой оравой, болтая о разных разностях. На ферму нас взяли с собой наши родители, но мы ничего не покупали, и нашим мнением никто не интересовался. Вот нас и отпустили на все четыре стороны.

Хоть ночами уже стало холодать, в тот день стояла адская жара, и мы сидели на брикетах сена у стены сарая. Сено спрессовала Мэри собственной персоной, и все мы украдкой косились на нее через двор, не желая показать, насколько нас это впечатлило. Не сомневаюсь, что в пятидесяти милях окрест не было ни одного парня, который бы не был в Мэри влюблен. Она была на год старше меня, и в любых проказах могла дать фору кому угодно из нас, пацанов.

Когда началась распродажа домашней мебели – помню, как раз торговались за круглый столик, – к нам подошел доктор Макфиллими. Док был человек долговязый и сухощавый, пользующийся всеобщей если не любовью, то уважением за свои учтивые манеры и целительские таланты. У доктора, был, как говорится, глаз-алмаз. Только взглянет на больного – и сразу понимает, что делать, даже когда вроде бы ничего и не поделаешь. Среди взрослых, наших отцов, он славился еще и красноречием, особенно после пинты-другой пива. В его устах даже самые заурядные события превращались в сказку.

Так вот, было уже за полдень, когда он уселся рядом с нами на сено и сказал:

– Ну, молодые люди, о чем толкуете?

Дейви Крокет (клянусь, его так и звали) ответил:

– Да сами небось знаете, док. Переживаем за Мэри и думаем, что с ней теперь будет.

– А еще, – добавил я, чтобы не отстать от шутника Дейви, – думаем, что, может, теперь она получше заживет, без этого Кригуса Максина.

Док вытащил свою глиняную трубку и кисет из чертовой кожи и принялся набивать трубку.

– Что же, – проговорил он, не отрываясь от своего занятия. – Она ведь вам как родная. Она вместе с вами выросла, и вы о ней и Кригусе знаете немало такого, о чем родители вам не рассказывали, потому что сами делают вид, что ведать об этом не ведают.

Надо сказать, что мы, ребятня, были с доком Макфиллими так дружны, что он выкладывал нам всю правду даже тогда, когда другие взрослые только хмыкнули бы, отвернулись и заговорили о чем-нибудь другом.

– И, кстати, ты прав, – сказал он, глядя на меня. – Зима у нее была тяжелая, но теперь, без него, ей куда лучше.

– Мой папа сказал, что ее отец убежал с какой-то шлюхой, – вставил Джонни Макклендон. – В Чикаго.

– Что такое шлюха? – спросил Люк Виллет, которому недавно исполнилось восемь.

Док на этот вопрос не ответил, но подался вперед с заговорщическим видом и сказал:

– Парни, я расскажу вам секрет. Я знаю, что случилось с Кригусом Максином.

От того, как он это сказал и как у него заблестели глаза, у меня мурашки по коже побежали. Он откинулся к стене, достал спичку и чиркнул ею о дверную петлю сарая. Все это значило, что док собирается рассказать историю – я увидел, как пара фермеров в задних рядах аукциона толкнули друг друга локтем в бок и направились к нам, увидев, что он разжигает трубку. Секунду спустя он раздавил головку спички коричневыми от никотина пальцами и снова наклонился к нам.

– Кто-нибудь из вас был в городе в прошлом октябре, когда Мэри привезла Кригуса ко мне? Лошадью она правила сама, и, вообще, казалось, одна приехала. Когда она остановилась перед моим домом, я заметил, что она сгорбилась, будто ей неловко сидеть. Пациентов у меня в кабинете не было, и я сразу вскочил из-за стола, чтобы поглядеть, в чем дело.

Кригус лежал в телеге на спине. Когда я вышел, он приподнялся на локте и вроде как подполз к краю. Чтобы слезть, он оперся на лопату, лежавшую рядом с ним. Проходя мимо Мэри, я покосился на нее, но она сидела, разглядывая свои ладони так, будто поводья стерли на них кожу, и она не знает, что делать дальше.

А старик ее уже ковылял вдоль телеги, всем весом опираясь на лопату и приволакивая ногу. Я спросил его: «Что с тобой стряслось, Кригус?» Когда он подошел поближе, я почуял запах спиртного, который выпаривался из него на солнышке и увидел, что виски у него чуть не из глаз льется – не хотелось бы мне, парни, когда-нибудь вас увидеть такими.

Кригус сразу так и затараторил – видно, всю дорогу с фермы свою историю в голове вертел.

«Это все тот паршивый жеребец, – начал он. – Я подумал, что он охромел, а он просто подкову с задней ноги сбросил, ну я его и отвел в конюшню, привязал, ногу зажал в станок, и уже вбил пару гвоздей в копыто и собирался взять новый. Гвозди лежали на чурбаке рядом со мной, но тут этот черт возьми да и вырвись, и копытом мне прямо на ногу. Да к тому же сначала подкова отвалилась, а потом он ее еще копытом припечатал. Пальцы на ноге, док, будто ножом отрезало, искры из глаз так и посыпались. – Он сплюнул и выругался. – Но когда в глазах снова прояснилось, я схватил березовые розги и так отделал этого мерзавца, что любо-дорого. Нога у меня как огонь горела, и я ему это так не спустил, ну уж нет, сэр!»

Я покачал головой и ответил: «Да, не сомневаюсь, что ты преподал коню хороший урок».

Люк поморщился.

– Но конь ведь не виноват, – сказал он. – Это Кригус ему копыто не закрепил как следует.

Док кивнул:

– Верно, молодой человек.

К тому времени вокруг собралось уже четыре-пять фермеров. Один из них поставил рядом с доком на сено стеклянную банку с завинчивающейся крышкой и снова отошел слушать вместе с остальными.

Док прервался, чтобы сделать глоток, и улыбнулся:

– Я помог Кригусу добраться до дома, а Мэри осталась в телеге. Нога у него так распухла, что я хотел разрезать сапог, но на это он никак не соглашался – дескать, сапоги ему и так не по карману, а я хочу последние испортить. «Если надо, не стану снимать сапог, пока не заживет», – сказал он. Но тогда мне бы к Рождеству пришлось ему отнять ногу, понимаете в чем дело? Так что я намочил тряпку в эфире, поднес ему к носу, он разок вздохнул и – брык в обморок. А я стащил сапог, как он и просил, хоть ноге от этого лучше уж точно не стало. Даже когда я ее от грязи отмыл, все равно она была точь-в-точь как баклажан с пальцами. Копыто упало прямо на клиновидную кость, как это у нас, докторов, называется, и все остальные кости в ноге тоже сразу переломались. Если сломаете одну кость ноги, парни, можете считать, что сломали сразу дюжину. Я туго забинтовал ногу, чтобы кости не сместились, и оставил Кригуса на столе досыпать. Было очевидно, что на эту ногу он не сможет наступить всю зиму, – стало быть, на Мэри ложился не только уход за ним, но и все хозяйство. Поэтому мне надо было с ней поговорить.

Она так и не слезла с козел. Я пригласил ее в дом. Она не поднимала глаз и морщилась с каждым шагом. Сначала она не хотела заходить, но я настоял, и когда увидел ее сзади, понял, отчего она с козел не слезала. Платьишко ее клетчатое сзади было все в пятнах, сразу видно – кровь. Я отвел ее в заднюю комнату, подальше от ее старика, зажег лампу и сказал: «Ну ладно, Мэри, теперь снимай платье и дай мне осмотреть твою спину. Можешь ни слова мне не говорить, я и так все увижу. Так что папе ты честно скажешь, что доктору Макфиллими ты ничего не говорила».

Она была вся заплаканная, но кивнула и сделала все, как я сказал. Рубашка была еще хуже, чем платье – вся в кровавых полосах. Видно, Кригус не только над своим рабочим конягой в тот день поизмывался. Мэри, храбрая девочка, пыталась защитить коня от обезумевшего отца, а Кригус еще пуще плетью размахался. Изранил он ее страшно. Рубашка прилипла так, что мне отдирать пришлось. Девочка едва сознания не лишилась, а потом обняла меня и чуть все глаза не выплакала. Кригус ее всю исхлестал, до самых ног. Не знаю уж, как ей удалось доехать до города. Вы только представьте, парни – ей ведь пришлось сначала переодеться, чтобы я не увидел, что он с ней сделал. Ну вот, перевязал я ей раны и уложил ее немного отдохнуть. Да уж, когда я говорю, что она девушка сильная, я точно знаю, силы в ней больше, чем, почитай, у всех здешних мужиков.

Нас-то, мальчишек, ему не надо было убеждать в ее стойкости – думаю, он больше к взрослым обращался.

– Когда ее отец проснулся, я не слишком нежно погрузил его на телегу, помог Мэри сесть на козлы, и они уехали прочь. Я денек выждал и отправился их навестить.

Я велел ему на ногу не наступать и он, разумеется, послушался: восседал в гостиной на качалке, важно, как на троне, с вытянутой ногой на чурбачке. В комнате воняло, потому что ходил он на горшок, который Мэри ему подносила по первому требованию. Синяки с ноги еще не сошли, но отек уменьшился. Пользуясь тем, что старый Кригус не мог за нами последовать, я попросил Мэри проводить меня в конюшню, чтобы еще раз взглянуть на ее спину. Она была вся в рубцах, но моя мазь помогла, и раны начали затягиваться. Шрамы у нее и по сей день остались, это уж точно. Я снова намазал ее мазью, а потом осмотрел коня. Бедняга ничем не заслужил таких побоев – все бока, шея и даже морда были в открытых ранах, по которым ползали мухи. Они тучей взлетели вверх, когда я к нему вошел. Хорошо еще, что хозяин ему глаз не выхлестнул. Немало времени я обрабатывал его раны, тревожно мне было за него.

Потом я проводил Мэри обратно в дом, и Кригус тут же осведомился, что это я в конюшне делал. «Чинил то, что ты поломал», – ответил я. Он в ответ оскалился: «Кто тебя просил?» Если тебе пациент такое говорит, у него точно с головой не в порядке.

Людям редко нравится слушать о том, в чем они напортачили, но тут я не смог сдержаться.

«Знаешь, для человека, который не может себе лишнюю пару сапог купить, – сказал я, – странно избивать чуть не до смерти свою рабочую лошадь. Ты что, сам по весне в плуг впрячься собрался?»

На это он засмеялся и сказал, что если конь подохнет, то он запряжет Мэри, да еще и подкует – и никто ему не указ. А я ответил, что не надо бить животных и детей за свои собственные ошибки.

Он попытался выскочить из кресла, но только свой чурбак сшиб. Чурбак откатился, а Кригус так ударился пяткой об пол, что от боли зубами заскрипел.

«Девчонка моя собственность – такая же, как и конь! Я могу с ней сделать все, что захочу, и никто мне за это слова не скажет. Я в церковь хожу не реже тебя, док, и не реже кого другого. Бога я больше боюсь, чем все вы, вместе взятые».

«Ну да, разумеется, – отвечал я. – У тебя ведь больше причин его бояться, чем у всех твоих соседей». Мы оба знали, о чем я говорю, и прикидываться не было смысла.

«Уходи и не возвращайся! – крикнул он мне. – Пусть нога у меня хоть сгниет, а тебя я больше на порог не пущу!»

– Удивительно, что мать Мэри прожила с этим сукиным сыном достаточно долго, даже ребенка родила. – Доктор замолчал. Его трубка потухла. Он так увлекся своим рассказом, который начал для нас, детворы, что теперь удивленно вздрогнул: вокруг собралось человек десять взрослых, которые слушали с серьезным и чуть смущенным видом. А смущало их, конечно, то, что они сами все прекрасно знали о Максине, но помалкивали. Думаю, все они понимали, что от дока Макфиллими ничего не утаишь.

Он выбил пепел из трубки, снова раскурил ее и продолжал:

– Я попросил Мэри при каждом ее приезде в город заходить ко мне, а если меня нет дома, то в мой кабинет. Раны у нее быстро зажили, но конь все-таки умер, ничего не поделаешь. Она даже из конюшни вытащить его не могла – только попоной накрыла. Нога ее отца уже должна была зажить, но старый дурак никак не мог дать ей отдых. Бывало, напьется, станет бранить дочь за ее стряпню, кинет тарелку в камин, а потом бросится на Мэри, от ярости даже забыв, что он на ногах не держится. Я попросил ее передать, что, если он не будет осторожнее, ногу придется отнять. Зря я это сделал – когда Кригус узнал, что я с ней разговаривал, он опять попытался подняться и ее избить. Горбатого, как говорится, могила исправит. Никогда, мальчики, не будьте как Кригус Максин.

Еще некоторое время доктор курил молча. Наконец я не выдержал:

– А дальше что случилось?

Доктор ткнул трубкой в моем направлении.

– А дальше, Томас, первого ноября Кригус Максин сам подкатил к моему дому на своей телеге. Совсем один. И на козлах рядом с ним лежал дробовик. Он слез с телеги, чуть не подпрыгивая от злости. Он соорудил себе костыль из рогатины, а может, Мэри его смастерила. Как бы там ни было, смотрю, хромает он на этом костыле вперед, зажав дробовик под мышкой. Я заметил, что пальцы у него на ноге хоть и покраснели от холода, но выглядели нормально. Несмотря на всю свою дурость, он выздоравливал. Он злобно посмотрел на меня своими налитыми кровью глазами, вскинул дробовик и сказал, что я его неправильно лечу. А дочь свою обвинил в том, что она пыталась его отравить.

Отец Макклендона, шериф, посмотрел на него стальным взглядом и спросил:

– Думаешь, она и правда хотела, док? Ты считаешь, что эта девушка отравила своего отца?

Услышав такое, док удивленно заморгал.

– Ты что, Рори, – сказал он. – Не дури. Хотя я бы ее не стал обвинять, даже если бы она ему голову топором раскроила, но все дело в том, что я знаю, что с ним случилось, как и сказал уже этим парням. С этого я и начал свою историю.

Шериф, недоумевая, нахмурился:

– Погоди. Значит, ты все это время знал, что произошло, и ни словечка не сказал? Мы зимой все окрестности прочесали, его разыскивая. Он сбежал от долгов. Почему, ты думаешь, она распродает почти все имущество?

– Я ничего не сказал, потому что это ничего бы не изменило. Старый злыдень сбежал, ферма досталась его дочери, и никто это не собирается оспаривать. Долги бы все равно не исчезли, и Мэри их выплачивает, а как выплатит, станет полноправной хозяйкой фермы, если только захочет.

Макклендон фыркнул, но все же спросил:

– Ну так и что же с ним случилось?

– Сейчас я до этого дойду, – сказал док. Он взял банку и сделал еще один долгий глоток прозрачной жидкости. – Я собирался рассказать об этом мальчикам, но раз уж ты пришел, то наверняка тоже захочешь услышать эту историю, а может быть, и арестовать меня, кто знает.

Собравшиеся – да и мы, мальчишки, – испуганно переглянулись. Неужели наш добрый, честный док Макфиллими собрался признаться в убийстве?

– Я сказал Кригусу: «Я хочу показать тебе кое-что в конюшне». «Что еще?» – раздраженно спросил он. «Ты ведь забил свою лошадь до смерти, – сказал я ему. – Вот я и решил предложить тебе взамен другую лошадь, да не простую». Он хотел, чтобы я привел лошадь к дому, но я не согласился. Тогда он с ворчанием и проклятиями по плелся за мной. Мы зашли в темную конюшню, и я спросил его: «Ты помнишь, какой сегодня день?» «Разумеется, – фыркнул он. – Первое ноября». «Точно, – согласился я. – А знаешь ли ты, что мои предки родом из Ирландии?» – «Ну да, но мне-то что за дело?» – «А дело все в том, что в Ирландии бывают такие парни, которых называют „пука“. Они и вообще ребята хоть куда, а первого ноября у них к тому же просыпается дар ясновидения. Это значит, что пука может заглянуть в будущее и увидеть, как все обернется, а если окажется в настроении, то и с тобой своими знаниями поделится».

Кригус поморгал и спросил наконец: «Ну и что?»

«А то, – говорю. – Хочешь сам услышать предсказание?»

«Так ты, что ли, сам из этих?.. – Я кивнул, а он усмехнулся и говорит: – Ну давай, предскажи мое будущее». А сам прицеливается, готовый, если предсказание ему не понравится, застрелить меня на месте.

Ну я и говорю: «Самая главная хорошая новость – жизнь у твоей дочери удачно сложится. Она выйдет замуж за отличного парня по имени Томас».

И с этими словами док уставился прямо на меня, а Дейви, Чарли и все прочие заулюлюкали и принялись толкать меня под бока, так что пришлось кому-то из взрослых на них прикрикнуть.

– Кригус ухмыльнулся: «Да неужели? Думаешь, мне интересно знать, что случится с этой девчонкой? Ты мне скажи, господин гадатель, что со мной будет?»

«С тобой? По правде говоря, – отвечаю, – будущего для тебя я не вижу никакого».

Док откинулся на сено и продолжал курить со странной улыбкой на лице. Ни к кому в особенности не обращаясь, он добавил:

– И я угадал, правда ведь?

– Но что с ним случилось-то, черт подери? – подступил к нему Макклендон. – Говори, не тяни.

– Я показал ему того непростого коня, как и обещал. Ты, Макклендон, знаешь какого, даже если другие не знают.

– Ну да, я знаю, кто такой пука. Конь из ночных кошмаров, на котором, упаси Бог, прокатиться.

– Точно. Так вот, не успел Кригус и глазом моргнуть, а не то чтобы найти курок на своем дробовике, как я тем конем – раз, и обернулся. Вскинул этого дурня на спину и ускакал с ним к самому холму Шендхилл. Там я три раза топнул по земле, холм расступился, туда я его и сбросил. Он вопил, пока земля не сомкнулась и не поглотила его. И если вы меня спросите, я скажу, что там он и остался.

Док приветственно вскинул банку, подмигнув раскрывшим рты слушателям. Секунд через десять они наконец рассмеялись. Макклендон чуть не вдвое согнулся, держась за бока от смеха. Наконец выговорил, грозя пальцем:

– Ну, ты даешь, док, старина! Сначала чуть в убийстве мне не признался, а потом рассказал, что ты пука!

– Святые угодники, – хохотал Алан Петрис. – И ведь все знают, что Кригус в Чикаго удрал, где у него родня.

– Со шлюхой! – громко добавил Люк, и все опять расхохотались. Они хлопали дока по спине и чокались с ним банками. Каждый стал рассказывать о том, что вытворял отец Мэри и делиться догадками, куда он сбежал. Сумасшедшая история дока развязала всем языки, и они разговорились о том, о чем раньше молчали.

Постепенно все разошлись – кто на аукцион, кто к накрытому на свежем воздухе столу. Перекусив, все отправились по домам, и большинство везли на телегах покупки. Родители созвали сыновей. К закату половина собравшихся разъехалась.

Позднее, когда уже стемнело, я пошел прогуляться один, чтобы убить время. Кто-то развел костер – ночью похолодало. Мои родители задержались позже всех: мама вместе с другими членами церковного комитета помогала Мэри навести порядок после аукциона.

Когда я проходил мимо конюшни, кто-то окликнул меня:

– Томас!

Я чуть не до луны подпрыгнул. Это док все еще сидел на брикете сена, словно и минуты не прошло.

– Ох и испугали ж вы меня, док, – сказал я.

– Да ну, парень, разве тебя так просто испугаешь? – Он чиркнул спичкой, огонек загорелся и отразился в его глазах, когда он стал раскуривать трубку. Огонек, казалось, наблюдал за мной. – Скажи-ка, Томас, холм Шендхилл ведь на вашей земле?

Эта земля и правда принадлежала моей семье – я с ним согласился.

– Это хорошо. Знаешь, когда я расколол там землю, то увидел здоровенную золотую жилу. Богатства в ней, как на всей Аляске. Вот я и подумал: надо вашему семейству сохранить эту землю, ведь твоей молодой леди не пристало жить в бедности, а обеспечивать ее будешь ты.

Я вытаращился на него. Обычно глаза у него были добрые, но сейчас огонек трубки отражался в них блеском адского пламени.

– Откуда вы знаете про нас с Мэри?

– Откуда? – усмехнулся он, вынув трубку изо рта. – А откуда люди вообще узнают такие вещи?

И больше он ничего не сказал.

* * *

О доке Макфиллими я не вспоминал с самых его похорон. Насчет Мэри он был прав. Она на меня давно глаз положила, а когда моя мать взяла ее под свое крылышко, мы стали больше времени проводить вместе, и какой-то огонек между нами затеплился. Через год мы уже были помолвлены. Наверное, помогли и рассказы других мальчишек о предсказании дока. Когда отец умер в четырнадцатом году, я унаследовал ферму. На следующий год мы продали кусок земли, но холм Шендхилл, казалось бы, никчемный, я оставил себе, и нанял геолога его изучить. Как док и обещал, он нашел там золото – да столько, что я и придумать не мог, что с ним делать. На вырученные деньги я купил это ранчо в Орегоне, и мы с Мэри и детьми сюда переехали. Ферма досталась брату с женой. Года через два брат написал, что док отошел в мир иной. На поминках был весь город. Жаль, что я не смог приехать. Брат писал, что они весь день и всю ночь рассказывали истории о доке – вспомнили и его рассказ про то, как он унес отца Мэри под холм в наказание за жестокость. Пара подвыпивших гуляк ввалились ночью в дом, твердя, что видели, как мимо по улице проскакал черный конь с огненными глазами. Им никто не поверил, а кто-то из более трезвых гостей указал на то, что черную лошадь темной ночью и вовсе не разглядишь.

Хотя мне не удалось ни забыть, ни до конца понять тот рассказ дока, а уж тем более то, как ему удалось предсказать мое будущее, сегодня мне напомнило о нем письмо брата. Вот что там говорилось:

Сегодня, Томми, горняки обнаружили в шахте на Шендхилле нечто странное. Это были чьи-то останки. Тело находилось в земле слишком глубоко для обычных похорон. Сохранились лоскуты одежды, похожие на джинсовую ткань, – стало быть, это не индейский могильник. Самое странное, что этот парень был зарыт с деревянной рогатиной, засунутой под мышку, как костыль. Никто понятия не имеет, как тело могло оказаться так глубоко под холмом, что его не смогли найти за все эти годы, и никто не знает, кто бы это мог быть. Разве что у твоего старого друга Дейви Крокета есть догадка. Кстати, он теперь бригадир. Дейви на Библии готов поклясться, что мы нашли Кригуса Максина, а док Макфиллими и вправду был, как он говорит, «пука». И еще он сказал, что ты все поймешь, даже если ни я, ни кто другой его не понимаем. О том, что мы нашли Кригуса, Мэри лучше не рассказывай, но тебе, я думаю, это надо знать.

Мой брат был прав. Никто не поверит Дейви, тем более, что он уже успел прославиться своими розыгрышами, но я точно знаю, что он прав. Я знаю это с той самой ночи на ферме Мэри, когда я в последний раз оглянулся на дока через двор и вместо него увидел черного коня, который скрылся за сараем тихо, как лунный свет.

Грегори Фрост – писатель в жанре фэнтези, научной фантастики и мистических триллеров. Его последняя работа – фэнтези-дилогия «Мост теней» и «Лорд Тофет».

Его предыдущий роман – исторический триллер «Невесты Фичера», основанный на сказке «Синяя борода». Рассказы Фроста опубликованы в журнале «Царство фэнтези», сборнике под редакцией Эллен Датлоу «По: 19 новых историй, вдохновленных Эдгаром Алленом По», антологии в честь двухсотлетия со дня рождения По и в антологии «Городские волки-оборотни» под редакцией Даррелла Швейцера. Он один из директоров Литературной мастерской при Суортморском колледже, Суортмор, Пенсильвания. Его сайт www.gregoryfrost.com, а блог: frostokovich.livejournal.com.

Примечание автора

Прежде всего, должен сказать, что понятия не имею, откуда взял эту историю. Все, что я знаю о пука, связано с Джимми Стюартом, тавернами и невидимыми кроликами. Но у меня есть несколько книг о кельтских преданиях, и в одной из них упоминается, что пука (это одно из десяти, не менее, написаний этого слова) обладает даром 1 ноября предвидеть будущее. Из этой книги я узнал, что пука вовсе не гигантский кролик, а кошмарный черный конь с огненными глазами, который увозит своих несчастных всадников в весьма невеселые путешествия. После нескольких дней чтения и размышлений – срок для меня необычно краткий – я вчерне набросал рассказ, который вы только что прочли. Сначала мне показалось, что имя для негодяя я придумал абсолютно уникальное, но теперь выяснилось, что в мире живут и другие Кригусы. Голоса рассказчиков меня здорово повеселили – первый похож на Марка Твена или Гаррисона Кейлора, а второй, добрый доктор, больше напоминает ирландца. Кстати, его фамилию я взял из романа Флэнна О’Брайена. И в его книге тоже так звали пуку. Оказалось, что я знаю об этих мрачных шутниках больше, чем думал. Вот проныры, везде-то они пролезут!