Текст книги "Разрушенная"

Автор книги: Тери Терри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

ГЛАВА 17

Перед нами в ее кабинете разложены рисунки. Учительница ИЗО улыбается:

– Трудная часть работы. Какие, как ты думаешь?

Стараюсь собраться после бессонной ночи и болезненных воспоминаний. Иногда мне хочется, чтобы они остались в тайниках памяти. Чувствую себя обессиленной и уязвленной, словно истекаю кровью на глазах у всех, и удивляюсь, что никто не замечает моих ран. Неужели папа это сделал? Заманил меня своей запиской? Писал ли он ее сам или это я так думаю из-за назначенного места и содержания записки?

– Райли?

За стенкой ждут юные художники. Возвращаюсь к действительности.

– Выбрать нелегко, но из всех я бы остановилась вот на этих, – говорю я, показывая на пять карандашных рисунков.

Учительница выбирает понравившиеся ей, мы сравниваем, и, наконец, она откладывает три лучшие работы. Мы возвращаемся в шумную классную комнату, и ученики четвертого класса умолкают. Она показывает лучшие рисунки, не забывает похвалить и остальные работы. Победители счастливы, некоторые дети разочарованы. Интересно, я была такой же? Радовалась бы я, если б победила?

Она показывает на работы победителей прошлого года, все еще висящие на стене, и я замечаю, что ими открывается целая галерея, идущая по стенам вокруг комнаты. Победители школьных конкурсов разных лет.

Позже, когда дети собирают сумки и уходят на обед, я иду вдоль стены и рассматриваю рисунки.

И замираю перед пейзажем. Дети Гор. Серые валуны Каменного кольца у горы Каслригг написаны тонко, со скрытым внутренним движением: они танцуют. У гор за ними угадываются смутные лики, они с улыбкой смотрят вниз, на своих детей. На первый взгляд движение и персонификация не угадывается. Но пристальный взгляд обнаруживают их. В нижнем углу надпись маленькими буквами: Люси.

Краем сознания отмечаю движение за своей спиной, но сейчас оно не имеет значения. Я уже не здесь, в моей руке карандаш, я прячу лица в тенях и текстуре камня.

– Восхитительно, правда? – звучит голос у меня над ухом. Я молчу. – Видишь? – Учительница показывает мне секреты рисунка.

Не выдерживаю и спрашиваю:

– Что стало с этой девочкой, Люси? Она продолжила рисовать и стала художницей?

– Не знаю. Она пропала, – отвечает учительница и быстро уходит.

Она пропала или ее украли? Она забралась в машину по своей воле.

В конце дня не могу с собой справиться: бегу вверх по дорожке, ведущей к Каслриггу. Теперь мне понятны чувства, связанные с посещением этого места, стремление побывать здесь, смешанное со страхом.

Прежде это было только наше место, мое и папино. Я сумела увидеть магию танцующих камней; в лучах предзакатного солнца угадала скрытые лица в далеких линиях и светотенях на склонах гор и перенесла их на рисунок. Начинаю пересчитывать камни, как и несколько дней назад, но сбиваюсь. Когда дохожу до четырнадцатого, по спине пробегает озноб. Я почти уверена, что сейчас зашумит машина, я подниму глаза и увижу идущего ко мне доктора Крейга. Кем бы Крейг ни прикидывался в тот день, он оказался именно тем доктором из АПТ, намеренно расщепившим мое сознание.

Я видела не просто сон. Кирпичик за кирпичиком выпадают по одному из стены, и я вспоминаю тот день. Записка оказалась подлинной, но папа ли ее писал?

Голова словно набита ватой, но постепенно в ней проясняется. Как там недавно говорила Стелла? Ребенком я была левшой. Не имеет значения, что позже из меня сделали правшу и потом подвергли Зачистке. Часть памяти спряталась, сжалась в тугой узел, но сейчас начинает расправляться – и я вместе с ней.

Я думала, что картина гибели отца от руки Нико вызвала расщепление моей личности, но, может быть, она стала лишь последним штрихом, а началось все с папы, с той записки. Он узнал, что я не его дочь, и решил от меня избавиться – не исключено, что эту мысль хотели внушить мне Нико и доктор Крейг.

В чем бы ни заключалась правда, в одном я теперь уверена: Стелла не имела к ним никакого отношения. Тайны, хранимые ею, возможно, все усложнили, но она никогда от меня не отказывалась. Все, что она делала, – это отчаянно цеплялась за свою дочь, стараясь ее сохранить.

Начинает смеркаться, и я бегу назад в город, к автобусу. Когда выскакиваю на площадь, он уже отходит, я машу рукой, водитель притормаживает и забирает меня.

Финли уже здесь, на том же месте, где сидел рядом с Мэдисон. Меня охватывает чувство вины, я понимаю, что была поглощена своими заботами и не замечала его в автобусе несколько дней подряд. Неважно, что я теперь по этому поводу чувствую, что сама пережила, – дело былое. Сейчас больно этому парню.

Я сажусь через проход от Финли и стараюсь поймать его взгляд, но он прячет глаза. Мне кажется, что он даже не подозревает, что я рядом, но через секунду глаза его смотрят на меня.

– Привет, Коротышка, – говорит он.

– Привет, – отвечаю я. Мне хочется спросить: как он, все ли в порядке, но разве это не глупо? Само собой, не в порядке. Вместо слов стараюсь все выразить взглядом. Мгновение спустя он кивает и опять опускает голову.

Известно ли ему, кто мать Стеллы? Что она виновата в исчезновении Мэдисон? Пойдет ли на пользу такое знание? Если бы Стелла увидела, как ему больно, помогла ли бы чем-нибудь Мэдисон? Возможно, заставила бы Астрид вернуть ее?

А вдруг Финли поднимет шум, привлечет к себе внимание Астрид и тоже исчезнет?

Но и пустить дело на самотек я не могу, и, когда эта мысль приходит мне в голову, остается только удивляться, что я не додумалась до столь простого шага раньше. ПБВ. Надо оставить сообщение о пропаже Мэдисон на сайте «Пропавших без вести». Кажется маловероятным, но вдруг ее найдут?

Смотрю на Финли, слегка подталкиваю его ногу своей.

– Финли, надо поговорить, – едва слышно шепчу я. Он вскидывает голову, но надежда в его глазах быстро меркнет, когда я едва заметно отрицательно качаю головой. Знать бы только, где Мэдисон.

– Завтра садись в автобус в семь утра, – шепчет в ответ Финли.

Я киваю.

Тем же вечером начинаю рисовать портрет Мэдисон. Почему я не сняла ее на камеру, когда была возможность?

Сообщить о ней в ПБВ – значит вступить в контакт с Эйденом. Или мне сделать это самой? Он объяснил, как связаться с его знакомыми: оставить зашифрованное сообщение на доске объявлений, потом ждать, когда ответят.

Это на случай чрезвычайный. Наступил ли такой сейчас?

Да.

Удивительно, но портрет Мэдисон удается мне относительно легко. Ее отличает характерный дерзкий взгляд – не он ли и привлек внимание Астрид?

Почти заканчиваю, когда раздается слабый стук в дверь; быстро засовываю рисунок под кровать. Заглядывает Стелла, не решаясь войти, но я киваю головой, и она закрывает за собой дверь.

– Прости за вчерашний вечер, – говорит она.

– И ты меня прости. Давай не будем говорить сегодня о делах? – предлагаю я. – У меня уже просто нет сил.

– Конечно, – с облегчением соглашается она. – У меня идея: давай устроим себе праздник.

– Какой?

Она улыбается. Достает ключ.

– Вот такой! – Идет ко второму шкафу, отпирает замок. Оборачивается ко мне. – Иди сюда.

Встаю и иду к ней. Стелла открывает дверцы, внутри полки, забитые свертками в яркой упаковке.

Смотрю на нее, ничего не понимая.

– Это для тебя: твои подарки на дни рождения.

– Правда?

– Да. По одному на каждый год нашей разлуки. Потому что я никогда не сдавалась, Люси. Ни разу. Каждый год к третьему ноября здесь появлялся новый подарок. – Она касается моей щеки. – Почему-то я всегда верила, что ты вернешься ко мне. – Стелла усиленно моргает. – А теперь помоги мне перенести их. – Накладывает мне на руки большие и маленькие свертки, последние забирает сама. Мы распределяем их по кровати.

– Начинай, – говорит она.

– Мне можно их развернуть?

– Конечно. Разве они не твои? Хотя некоторые тебе уже не пригодятся. Начинай с самого первого, – предлагает она и подает мне сверток с надписью «11» на бумаге. – Где твоя камера? Я хочу фотографии с дня рождения!

Я смеюсь, качаю головой:

– Как ты объяснишь, если их обнаружат?

Улыбка на ее лице меркнет:

– Ладно. Ты права, это слишком опасно.

– Нет, мысль хорошая. Может быть, в следующем году? Только у меня день рождения не в ноябре.

Она испуганно смотрит на меня:

– О чем ты?

– Теперь у меня день рождения в сентябре! По поддельному удостоверению мне, как Райли, исполнится восемнадцать лет 17 сентября.

– Ага. Конечно. – Она улыбается, напряжение уходит. – Ты уже пользовалась своей камерой?

– Пока нет. Извини. Завтра возьму с собой.

Мы принимаемся за свертки, и вскоре кровать завалена оберточной бумагой, а я вся в подарках на одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый дни рождения. Здесь одежда, из которой я по большей части выросла, художественные принадлежности. И шикарный кожаный портфель.

– Последний, – говорит она и протягивает сверток, приготовленный к моему семнадцатилетию.

Я аккуратно разворачиваю бумагу. Внутри мягкий светло-зеленый джемпер из замечательной нежной пряжи.

– Красивый, – говорю я.

– Нравится? Тебе правда нравится?

Вместо ответа я натягиваю джемпер поверх пижамы, расправляю его.

– Отлично.

Она снимает мне очки.

– Прекрасно сочетается с твоими зелеными глазами. Я вязала его поздними вечерами.

– Спасибо. – Я снова надеваю очки. – Но пусть останется секретом, что он подходит к моим глазам.

– Конечно. – Она собирает оберточную бумагу, запихивает в мешок и деловито добавляет: – Сожгу.

– Прости меня, – прошу я.

– За что?

– Трудно ведь держать в секрете все, что касается дочери?

– Главное, что ты вернулась. – Тень пробегает по ее лицу. Она собирается что-то сказать, но я успеваю опередить:

– Сегодня никаких разговоров о делах, помнишь?

– Хорошо. В следующий раз. Теперь поспи.

Стелла помогает мне спрятать подарки в шкаф; оставляю только предметы для рисования и кое-что подходящее из одежды. Она направляется к двери, потом оборачивается:

– Все-таки скажу кое-что. Ты была права. Мне не следовало вмешиваться в твои испытания. Я сделаю так, что они никак не повлияют на твое распределение, хорошо?

Уходит.

Ладно. Я смотрю на дверь, за которой она скрылась. В самом деле сделает? Время покажет.

Достаю почти законченный портрет Мэдисон, наношу последние штрихи и кладу его в карман пальто.

Не могу успокоиться, несмотря на поздний час – спать совсем не хочется. Отпираю первый шкаф и достаю альбомы. Каждый начинается со дня рождения, и я снова смотрю на праздничные снимки: подарки, торт, улыбки. За исключением, конечно, первого альбома. На самом деле первый день рождения приходится на тот день, когда человек появляется на свет, разве не так? И ему положен торт с большой цифрой «ноль» сверху. Вместо этого в альбоме мои снимки: я смеюсь, тянусь за игрушками, ползаю по полу. Очень неохотно принимаю ванну.

Убираю альбомы и, выключив свет и закрыв глаза, прижимаю к себе мягкую зеленую шерсть, все еще надетую на пижаму. После боли, вызванной сном про папу и его записку, после нахлынувших воспоминаний мне наконец-то тепло, и я чувствую, что кому-то нужна. Может быть, достаточно Стеллы. Одного любящего родителя, который никогда от меня не откажется.

Каждый год она подыскивала мне подарки, которые нравятся и сейчас. Заботливо заворачивала их, прятала в шкаф – все для дочери, которую она, может быть, уже отчаялась увидеть. Как это все нестерпимо грустно, хотя я уже вернулась.

Тем труднее вынести мысль, что эти годы тебя кому-то не хватало.

ГЛАВA 18

Утро начинается рано. Как и договаривались, Финли в семичасовом автобусе; я киваю ему и молча сажусь впереди.

Выйдя из автобуса, я молча направляюсь к задней двери кафе Коры. Финли идет следом и нагоняет меня возле входа. Я стучу. Дверь заперта, но вскоре открывается.

Кора видит нас, и в ее глазах сразу загорается надежда.

– Заходите, – говорит она, и мы проскальзываем внутрь. Она выглядывает в темную аллею, потом захлопывает дверь и запирает ее.

– Есть новости? – Она переводит взгляд с меня на Финли, потом оба смотрят на меня.

Качаю головой.

– К сожалению, новостей нет. Но, возможно, мы можем кое-что сделать. Вы слышали про ПБВ – «Пропавших без вести»? – Они отрицательно крутят головами. – Это большой секрет. У организации «Пропавшие без вести» есть веб-сайт, на котором публикуются данные о пропавших людях, и целая сеть сотрудников пытается найти их или выяснить, что с ними случилось.

– Похоже, с Мэдисон ничего хорошего не случилось, – замечает Кора.

Финли щурится, качает головой.

– Лучше знать. Как нам это сделать?

– Нужна недавняя фотография Мэдисон. Если не найдем, я нарисовала портрет. – Достаю рисунок, сделанный прошедшей ночью.

– Хороший, но у меня есть фото. – Кора отодвигает стул и выходит в соседнее помещение.

Финли протягивает руку, касается лица Мэдисон на бумаге пальцами.

– Жаль… – Он замолкает.

– Чего?

– Жаль, не сказал ей о своих чувствах.

– Думаю, она знала, – говорю я, хотя не уверена, что так и было. У них ведь все только началось. Понимала ли Мэдисон то, что кажется таким очевидным сейчас? Он любил ее. Любит, поправляю я себя.

Возвращается Кора с несколькими снимками, и мы выбираем один. Заметив, что Финли очень хочет заполучить фотографию Мэдисон для себя, Кора протягивает ему другой снимок.

– Если хочешь, возьми себе и рисунок, – предлагаю я, и он прячет портрет в свою сумку.

– Что дальше? – спрашивает Кора.

– Это моя забота, – отвечаю я.

Они обещают никому не говорить, и я, уходя, размышляю, зачем это делаю. Я не о сообщении в ПБВ о Мэдисон, а о том, что втягиваю их в опасное предприятие. Риск огромен, но и другого способа дать им возможность надеяться нет.

Этим занимался Эйден, он давал людям надежду. Присоединяйся к нам, говорил он. Похоже, я так и сделала.

Для школы еще слишком рано, и я отправляюсь к доске объявлений, про которую рассказал Эйден. Она как раз там, где он и говорил, на боковой стене какого-то здания. Вокруг никого, и я приклеиваю объявление: Ищу партнера по шахматам, пожалуйста, найдите Аниту в холле КОС.

Теперь остается только ждать.

По пути в школу делаю несколько снимков: Кезик на восходе солнца. Оно поднимется из-за гор, разом озаряя их лучами света, и темные тени уступают место ослепительно-яркому утру.

Подхожу к школе и вижу родителей, ведущих детей к воротам; учительница внимательно следит за каждым ребенком, входящим на территорию школы.

С другой стороны приближается женщина с двумя детьми и младенцем на руках. Один из мальчиков спотыкается, падает и принимается реветь. Мать перекладывает ребенка на одну руку, нагибается, пытается поднять сына.

– Может, я помогу? – Улыбаясь, я помогаю мальчику, успокаиваю его, и оба брата проходят в ворота.

– Спасибо, – благодарит мать. – Ты новенькая в школе?

– Прохожу испытания перед учебой на учителя.

– Может быть, когда-нибудь будешь учительницей у этого ребеночка. – Она улыбается и с нежностью смотрит на младенца. Мальчик? Девочка? Не могу сказать. Даже завернутый в одеяло, он крошечный, на головке самая маленькая шапочка из всех, какие я видела, и крепко спит.

– Как знать. Все может быть.

Подходит еще одна учительница и принимается щебетать над малышом.

– Сколько ей сейчас?

– Почти четыре недели, – отвечает мать.

Оставляю их и захожу в ворота. О младенцах я совершенно ничего не знаю. Она такая крошка. Всего четыре недели? Я хмурюсь. На первых фотографиях из альбома у меня пухлое личико, я ползаю и занимаюсь с игрушками. Сколько мне было, когда сделали первые снимки? Может, у Стеллы есть еще альбом, спрятанный где-нибудь. Она помешана на фотографиях, и трудно поверить, что Стелла упустила бы случай запечатлеть меня совсем маленькой. Значит, такой альбом должен быть.

Весь день меня что-то беспокоит, как больной зуб, который не удалили; ты трогаешь его языком, шевелишь и толкаешь, пока не выпадет. Сегодня я не на уроках искусства, а со вторым классом на всех занятиях, и такая рассеянная, что учительница вынуждена повторять мне свои инструкции дольше, чем ученикам. Наверное, сочтет меня дурочкой.

После обеда у них чтение, и в классе есть именинница, ей сегодня семь, так что она выбирает, какое произведение читать следующим. Учительница начинает чтение выбранной книги – она старая, потрепанная, взята с самой нижней полки; в ней рассказывается про принцессу, спасавшую зверей, и меня уносит куда-то прочь, пока я смотрю на воздушные шарики, привязанные к стулу именинницы и плавающие над ее головой.

Как у Райли, теперь мой день рождения приходится на семнадцатое сентября. Даже забавно смотреть, как Стелла относится к дням рождения; они имеют для нее такое громадное значение. Она показалась мне просто испуганной, когда я напомнила ей, что мой день рождения больше не в ноябре.

И вечером, во время ужина, мысли толкутся и толкутся в голове. Чувствую себя отстраненной от происходящего вокруг. Когда со мной свяжется контакт Эйдена? Им может оказаться кто угодно, даже одна из сидящих за этим столом девушек. Улыбаюсь – Астрид бы не понравилось. В любом случае я уверена, что она не спускает глаз с нашего заведения. Обвожу взглядом болтающих девушек; Стелла сидит во главе стола. Сегодня она выглядит как-то иначе. Лукаво смотрит на меня, словно читает мои мысли, но я даже не понимаю, в чем дело, почему же она усмехается? Материнское сердце, шепчет внутренний голос, но я отмахиваюсь от него. Какая чепуха!

Стеф, помощница Стеллы, заканчивает разносить блюда и садится с остальными. Замечаю, что она молчалива, как и я; занята ужином, тоже посматривает на других.

Никак не могу избавиться от беспокойства и не понимаю, чем оно вызвано. Это чувство как-то связано с сегодняшним младенцем и с фотоальбомами. С недостающими ранними снимками. Все остальное на месте. Возможно, самые первые мои фотографии Стелла приберегла для себя.

Вдруг я понимаю, что привлекло мое внимание во внешности Стеллы. У нее волосы потемнели – не очень сильно, но темных корней больше не видно, они растворились в волосах, а общий цвет стал на полтона темней. Она посетила парикмахерскую. Я хмурюсь про себя. Вспоминаю, как она удивилась, впервые увидев меня с каштановыми волосами вместо светлых. Готова спорить, будет потихонечку подкрашиваться, пока мы не станем выглядеть одинаково.

Почему она так озабочена этим сходством? Или это только способ стать ближе?

В голове у меня что-то щелкает. Погоди, подумай. Слишком много странного накопилось. Много лет назад она подкрашивала волосы под цвет моих, словно подчеркивала нашу связь; теперь она старается делать так снова. Плюс ее странная реакция на изменение моей даты рождения. И отсутствие моих фотографий самого раннего возраста.

Ужин кажется мне безвкусным; я кладу вилку.

– Ты в порядке, Райли? – спрашивает Элли, и я чувствую, что остальные смотрят на меня, но не отвечаю.

Дни рождения. Доктор Лизандер рассказала: анализ клеток подтвердил, что мне не исполнилось шестнадцати, когда я стала Зачищенной, но если я родилась в ноябре, то мне уже шел семнадцатый. Она говорила, что я Джейн Доу, неизвестная, не поддающаяся идентификации по анализу ДНК. В глазах у нее читалось при этом сомнение, не то чтобы она лгала, просто сама не могла поверить в такое. В то, что никто не знает, кто я на самом деле. Она говорила… Нет. Она говорила, что я могу оказаться ребенком, рожденным в подпольных условиях.

– Райли? – До меня доносится зовущий голос, но он так далек, еле слышен.

Что сказала Астрид в тот день? Только совершенно точно? Я закрываю глаза, двигаясь назад во времени, меня закручивает, и вот я уже в другом месте. Темный коридор, я сижу скорчившись. Поглощена игрой, которая вдруг пошла не так, стараюсь в точности услышать ее слова…

Не пора ли рассказать ему правду? Что его бесценная дочка вовсе не его; что ты даже не знаешь, чья она.

Все погружается во тьму.

ГЛАВА 19

Постепенно на смену небытию приходят голоса и холодный пол.

– Лю… Райли. – Голос Стеллы.

Открываю глаза. Она обнимает меня и гладит по голове.

Я смотрю ей в глаза.

– Кто я?

– Должно быть, ты ударилась головой, – говорит Стелла и взглядом посылает мне сигнал тревоги.

Появляется Стеф. Держит в руках мои очки.

– Одна линза выпала, – сообщает она.

Закрываю глаза. Стеф видела; она должна была заметить, что глаза у меня в действительности зеленые, что очки – для маскировки.

Кто я такая? Ты даже не знаешь, чья она.

Стелла помогает мне подняться.

– Сейчас же в постель, – приказывает она. – Я их починила. Линза стала на место.

Стеф протягивает мне очки, беру их и надеваю. Стеф задумчиво переводит взгляд с меня на Стеллу.

Элли бежит впереди нас и придерживает открытую дверь. Я пытаюсь отстранить Стеллу, идти самостоятельно, но голова кружится и болит. Быть может, я действительно ударилась, когда упала? Когда потеряла сознание.

Стелла провожает меня до кровати; возле нас крутится Элли.

– Все нормально, Элли. Можешь идти, – говорит Стелла. Неуверенно глядя на нас, Элли выходит, закрывает за собою дверь. Щелкает замок.

Во взгляде Стеллы что-то похожее на страх.

– Ты мне не мать, – говорю я утвердительно.

Она отводит глаза, смотрит в сторону:

– Какая ерунда.

– Выслушай меня. Когда я проходила Зачистку, лордеры сделали клеточный анализ: мне не исполнилось шестнадцати, а это случилось уже после моего так называемого шестнадцатого дня рождения в том ноябре.

– Но анализ мог оказаться неверным…

– Ты сильно испугалась в тот день, когда я возразила, что у меня день рождения уже не в ноябре. У тебя нет моих младенческих снимков. И в тот день, на мое десятилетие, когда я подслушивала тебя и Астрид…

– Ты это помнишь? – Она широко раскрывает глаза.

– Астрид сказала, ты даже не знаешь, чья я. Тогда я решила: она имеет в виду, что папа не мой отец, но это только половина правды, не так ли? Ты тоже не моя мать. Признайся!

Румянец сходит с ее лица. Она в отчаянии смотрит мне в глаза.

– Я во всех отношениях могу считаться твоей матерью. Я тебя всегда любила, Люси.

– Нет! Во всех отношениях, кроме одного. Скажи мне правду. Скажи сейчас же!

– Ты должна отдохнуть. Похоже, у тебя сотрясение мозга.

– Не буду. Скажи, откуда я взялась! Я имею право знать.

Стелла дрожит, лицо ее искажается:

– Я твоя мать. Я. – Она прячет слезы и кое-что еще… правду.

Какая-то часть меня рвется успокоить, положить ладонь на ее руки, но нет. Она должна взглянуть правде в глаза. Неужели здесь такая страшная тайна, что она не может даже говорить о ней?

– Между нами все кончено, если ты не расскажешь, – говорю я и отворачиваюсь к стене.

Время идет. Несколько минут или больше? Рука касается моего плеча, затем исчезает.

– Хорошо, – произносит она усталым голосом. – Я расскажу тебе. Это грустная история.

Поворачиваюсь, сажусь на кровати.

– Я слушаю.

Некоторое время Стелла молчит, собирается с духом, потом кивает:

– Так вот. Твой папа и я хотели детей. Отчаянно хотели. Но всякий раз, забеременев, я теряла ребенка. Иногда носила дитя несколько месяцев, иногда дольше. Не знаю, почему так получалось; доктора не могли объяснить. Потом, наконец, это случилось: я снова забеременела. Но на этот раз никому не сказала, даже твоему папе. Тем временем он уехал; мы не ладили. – Она замолкает, кусает губы.

– И?

– Я осталась с матерью. – Тон, которым она это сообщает, подсказывает: она говорит далеко не все. Но я не перебиваю. – Ребенок родился преждевременно – моя дорогая милая дочка. Она подарила мне радость всего на несколько дней, а потом умерла. – Голос Стеллы прерывается, и я не знаю, что сказать.

Повернувшись ко мне, она берет меня за руку.

– Потом, через несколько месяцев, мать принесла мне тебя. Ты была замечательной. И ты была моей. Я всегда любила тебя, Люси, и поэтому ты моя дочь. Неужели не понимаешь?

– Подожди минуту. Ты говоришь, что Астр ид просто принесла тебе ребенка вместо умершего? Откуда?

– Честно, я не знаю. Полагаю, из интерната для сирот; как инспектор ИКН она за них отвечала. Я и не спрашивала. Не хотела, чтобы она забрала тебя у меня.

– До моего появления прошло несколько месяцев? И никто не заметил, что у тебя родился ребенок, потом умер, потом опять появился? А что насчет папы?

– Я же тебе сказала. Я была… в отъезде. У матери. Мы с твоим папой долго не виделись. Когда он наконец вернулся и увидел тебя, подумал, что ты наш ребенок; мы снова стали жить вместе. Я не рассказала ему правды.

Качаю головой:

– Как ты смогла так долго ему лгать?

– Пришлось. Мать грозила, что увезет тебя, если я проговорюсь. А через несколько лет сама стала меня к этому подталкивать. Потом наступил день, когда вы с Дэнни подслушали наш разговор об этом…

– Все выплыло наружу.

– Твой папа не смог с этим справиться, он ушел. Через несколько дней пропала ты. Мать вызнала, что ты в АПТ. Что он отдал тебя им. Знаю, ты не хочешь в это верить. Мать снова и снова пыталась тебя вернуть, но так и не смогла узнать точно, где тебя держат.

– Ты говоришь, что всегда любила меня как дочь. Почему же папа не смог с этим справиться? Ладно, он пережил потрясение, но я же осталась прежней. Той дочерью, которую он всегда любил. – Я в недоумении качаю головой.

– Может, ты и права. Возможно, он не захотел иметь никакого отношения к этой истории. – Она говорит с трудом, словно ей непривычно произносить такие слова, и на лице ее отражается внутренняя борьба. Ей тяжело допустить невиновность папы после того, как она столько лет винила его. И принять тот факт, как он умер. – Какое это теперь имеет значение?

– Для меня имеет. – Глаза наполняются слезами, и я трясу головой.

– Слишком много всего и сразу. Мне жаль, что ты ничего не знала. Я…

– Дело не только в этом. Мне кажется, я помню, что произошло в тот день. Когда я пропала.

Стелла остается неподвижной и молчит.

– Под подушкой оказалась записка отца, в которой он назначал встречу у Каслригга. В обеденный перерыв я пошла туда, но его на месте не оказалось. Появился другой человек, из АПТ, и сказал, что папа послал его за мной. Но когда мы туда приехали, его там не было. Я не видела его два года, пока он не попытался вызволить меня.

Лицо ее становится жестким и злым.

– Нет, погоди, – прошу я. – Это не означает, что он написал записку. Может быть, они ее подделали.

– Но как они положили записку под твою подушку? Или как узнали, что Каслригг – то самое место, куда вы с папой ходите, если не он им рассказал?

Пожимаю плечами:

– Не знаю. Не хочу в это верить. Не могу.

Стелла пытается побороть свою злость:

– Послушай. Что бы там ни случилось, он все же попытался спасти тебя, правильно?

– Поэтому он погиб.

– Он погиб, стараясь выглядеть героем. – В ее глазах невысказанная обида, из-за которой она не может простить папу, пусть даже он не сыграл в моем исчезновении решающую роль. Он потерпел поражение.

Мы разговариваем еще немного, потом я делаю вид, что засыпаю, и она уходит. Остаюсь в темноте одна и смотрю в стену.

Вот все и вернулось, словно я опять Зачищенная. Снова не знаю, кто я. Ни родителей, ни места, где родилась. Даже имени нет, которое принадлежало бы только мне. Люси Ховарт или Люси Коннор – какая разница, если это имя умершего ребенка.

Я онемела.

Вокруг пустота.