Текст книги "Соблазнить верную (СИ)"
Автор книги: Татьяна Золотаренко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Сны ему плохие снятся… Так а что ты думал? – монотонно отвечал Петр, медленно тасуя какие-то карты. – Он-то от нее к тебе вернулся.
– Кто?
– Тот, кого я отправлял по ее душу.
– Не понял!
– Ты сделал заказ? Вот я духа и отправил к ней, чтоб заставил ее выполнить твое желание. Но она – крепкий орешек, молится, туда-сюда. Хотя это временно. Все равно ослабнет. Почаще бить по ней, силы потеряет, бдительность, духовную подпитку… А там все будет нормально. Правда, здоровье может чуток пострадать, но это мелочи!
– Слушай, не.., – вдруг замотылял головой Вадим, продолжая избегать соприкасания с магом взглядами. – Так мне не надо! Давай… отменяй это всё.
– Что значит отменяй?
– Заказ отменяй!
– Слушай, это тебе что, служба доставки пиццы? – вдруг обозленно ухмыльнулся маг. – Как я тебе отменю? Я духа привлек, ты ему теперь должен. Или нужно продолжать действовать… или, прости, парень, но отдуваться придётся тебе. А они в покое не оставят…
– Что-о-о? Что значит "отдуваться", "в покое не оставят"? А они есть вообще, духи твои? К кому я вообще обратился? Ты шизофреник? – ярость захлестнула сущность Ковалева, и его лицо заметно побагровело.
– Побереги лучше свои эмоции, Вадим Яковлевич…
Но угрожающий тон собеседника остановить гостя уже не мог.
– Да какие духи, что ты городишь?
С психом Вадим направился к выходу из помещения, будто его кто-то гнал в шею, бурча себе под нос:
– Еретики возродились! Бред какой-то…
– Иди-иди, – затянув табачный дым, зловеще произнес в спину Петр, – сам вернешься, на коленях просить будешь… и заплатишь обязательно… все отдашь… я-то шизофреник, а ты-то атеист. Вот за это и возьмем!
Глава 6. «Особенный ты. Верно, избранный»
Отправив ребенка в воскресную школу, Анечка села в автомобиль и разложила перед собой бумаги. Нужно срочно доработать три сцены – Яковлевич требовал их исполнения еще позавчера, и ей все никак не хватало вдохновения, чтобы продумать их в своей голове.
Будто нарочно он давал ей немыслимые задания. И в последний раз Ковалев велел Камушкиной дописать несколько завершающих реплик для своей героини, чтобы проверить, как актриса прочувствовала ее сердцем. И хотя очень хотелось воспротивиться с окликами: "Да я не сценарист!" – Анна все же соглашалась и безропотно выполняла волю своего режиссера.
Пока Карина в школе, можно немного собраться с мыслями. После храма это удавалось очень легко… Хотя, наверное, не совсем правильно сразу включаться в работу.
Внезапно пассажирская дверь открылась, и она уже готовилась спросить у дочери: «Почему так скоро?», как увидела перед собой… Ковалева. «Господи, только причастилась! Помоги мне!» – мысленно взмолилась женщина.
Решившись посмотреть ему в глаза, Анна обернулась и вдруг осознала, что впервые за это время сделала это с необычайной легкостью. Его взгляд сиял победными искорками, которые тут же угасли, когда их обладатель отметил про себя перемены в своем объекте вожделения.
Никакой растерянности и прежнего страха в ее глазах. Нет эмоций, презрения, злости… умиротворённая смиренность… Неужто сдалась? Эта мысль заставила его воспрянуть духом и вновь воспламенить «фейерверки».
– Думаю, куда наша Анечка каждую неделю отпрашивается… Что за необходимость? Оказывается, она на лбу шишки набивает… поклонами…
К его удивлению, она не раскраснелась от смущения, как это бывало прежде. Не разозлилась. Да вообще не поменялась в лице, продолжая смотреть на него с прежней легкостью и добротой в глазах.
– Набиваю, – вдруг тихо засмеялась она, – есть по чём набивать. Вас настолько это заинтересовало, что вы решили меня выследить?
Такая прямолинейность… И такая легкость в общении. И странно – искренность.
– Скажи мне, пожалуйста, только честно, Анют: ты болеешь?
– Да! Чё греха таить? Болею душой!
– Что за болезнь? – заволновался поначалу тот.
– Греховность – болезнь души.
– Ох, слышать подобные глупости от умной женщины… меня это приводит в бешенство… – выпалил гневно Вадим.
– Вы приходите в бешенство от негодования, что в последнее время все происходит не по-вашему… – олимпийское спокойствие Анны еще больше выводило его из себя. – И я посоветовала бы вам справиться со своим гневом, иначе он может стать причиной плачевных последствий.
– Источник моего гнева – это твое бездушие.
– Вадим Яковлевич…
– Перестань называть меня по имени-отчеству! Между нами уже давно была пересечена невидимая граница… Думаешь, я не знаю, что ты меня хочешь?
– Господин режиссер, – вдруг надменно осекла его Анна, устремившись в глаза собеседнику взглядом, полным категоричной строгости. – Угомоните в себе эмоции! Я – замужем, позвольте напомнить. Вы – женатый мужчина! Есть такое дело? Так о каком хотении идет речь?
– О каком? – он зашелся наигранным смехом. – Я достаточно опытен в общении с женщинами и желания оных умею читать по глазам, а чаще ощущать по ауре вокруг тела… у вас она дребезжит в последнее время, позвольте состервозничать. Интересно, от чего же?
– К вашему сведению, меня, действительно, иногда трясет… и, не буду скрывать, что не только от некоего необъяснимого страха, но и от желания… Но в последнем факте присутствует плач тела по мужу, но никак не по вашим похотливым планам. Умерьте пыл! И избавьте меня от своего присутствия!
От ее командного голоса он просто «завис». Неловкое молчание прервал мелькнувший перед глазами силуэт, и Аня увидела приближающегося к ее машине батюшку. Она поспешила выйти, о чем-то перебросилась словами, затем села обратно.
– Вас зовет отец Симеон, – вдруг сказала она.
– Кто? – скривился в недоумении Вадим.
– Мой батюшка. Зовет вас на беседу.
– С чего это?
– С того, что он уже ознакомлен с вашей краткой биографией и хочет о чем-то поговорить.
– Ты ему обо мне рассказала?
– Нет, я говорила ему о своих грехах. Но они в последнее время были тесно связаны с вами. Он задавал вопросы, я отвечала.
– Надеюсь, журналисты не узнают?
Тихо расхохотавшись, она склонила голову над сценарием, давая понять, что разговаривать далее не намерена. Журналисты не узнают? Ох, глупый человек, исповедь – это ведь Таинство, и священник несет обет молчания о чужих грехах.
Аня наблюдала за боссом, торопливо, с виновато опущенной головой, следующим за священником. Издали Вадим сейчас напоминал провинившегося щенка и поджавшего хвост от страха наказания за свой проступок. Но это была его очередная роль, и Аня это знала.
Тяжело ли ей было? По-прежнему немыслимо! Но именно здесь, в храме, она чувствовала себя защищенной. Потому что устала от сновидений, от нападающего желания, от тоски по мужу, от неосведомленности, от душевных терзаний, от неприятных ощущений в теле.
В последнее время общение с Вадимом казалось пыткой. Аня все чаще стала задумываться о том, чтобы оставить сцену. Но ее связывал контракт с театром… с ним… и еще она очень хотела победить это вожделение, эту войну и более к ней не возвращаться. Или хотя бы показать противнику, что свою душу она никогда более не предаст. И чем воинственнее был ее настрой, тем сильнее удары, тем тяжелее ночи до самого рассвета, тем сложнее давалась работа. И тяжко оказалось общаться с Вадимом, ничего к нему не испытывая.
– Мне так стыдно, что я не в силах руководить собственными мыслями и чувствами, – рыдала она на исповеди. – Все выходит изпод контроля… И мне страшно с этим не справиться! Ведь сколько раз я нарушала обещания исправить себя…
– Укрепляйтесь молитвой, постом, Причастием, – отвечал батюшка. – Не падайте духом. Если вы отдадите себя во власть греха, могут быть страшные последствия. Бог вознаградит за старания, если увидит ваше искреннее покаяние.
Но разве легко каяться, когда от грехов получаешь наслаждение? Да, ты в силах себя остановить только тем, что хорошо знаешь о каре Господней! Хотя карает ли нас Бог за грехи? Кажется, мы сами себя наказываем, отходя от Него и предаваясь во власть своему врагу, а именно своей темной сущности. Да, и светом, и тьмой кто-то непременно руководит. Но человек сам делает выбор одной либо другой стороны. А потому и сам себя наказывает…
Поэтому Аня просто работала над душой, собрав в себе все силы и поставив перед собой цель: семья, дочь, душа. Только так удавалось справиться с наваждениями.
Что-то в последнее время слишком много в его жизни потустороннего – и церковь, и магия, одно с другим чередуется и наоборот. Такое ощущение, что он на каждой из этих сцен ощущает свою разность – такие вот противоположные грани души. Но прочувствовать их толком не удается – Вадим постоянно ощущал внутри себя борьбу, выталкивающую из его сознания то свет, то тьму.
Об этом Вадим думал, когда поспешно шагал к фотостудии Петра. Да, после общения с этим священником и Анечкой у Ковалева начался полный алес: ночи в паническом страхе, обострились заболевания, какие только были с самого детства, на работе всё шло прахом – в коллективе возникли разборки между актерами, проигрыш судебного дела, управляющий театром даже поставил вопрос об увольнении режиссера. И все это – за две-три недели! Это был край, заставивший Вадима прийти в чувство и напомнить себе обо всем, что стоит поменять в своей жизни или… довести до конца.
Да что за странный тип? Как Вадим ни придет, тот в разных костюмах. В этот раз он облачился в наряд эпохи Позднего Возрождения: смокинг и рубашку с широкими манжетами, "волнистым" воротом и парик. рубаха со свисающими рукавами и расшитая жилетка – вид театрального актера раннего средневековья… "Что за театральная магия?" – с сарказмом думал драматург.
– Петр, при каждой нашей встрече вы появляетесь в разных образах, – с удивлением прокомментировал Вадим.
– Есть такое дело, – ухмыльнулся тот, втягивая в себя дым из толстой сигары.
– Это что значит? Демонстрируете моду от сегодняшнего дня до древности? В следующий раз меня встретите в тунике и мокасинах?
– Римских, что ль? – рассмеялся тот.
– Ну да.
– Нет. Я ведь тоже работник театра. Люблю смену декораций. Часто создаю себе некий антураж для вдохновения. Ты вернулся?
В глазах Меликова светилось надменное ликование, но Вадим это проигнорировал.
– Да. Ощутил на деле, что значит эффект «бумеранга», о котором ты говорил, – вздохнул Ковалев.
– Ну и как?
– Хреново. Лучше… если можно… дойти до триумфа… И дело с концом.
– Вадим Яковлевич, – издевательский тон собеседника заставил режиссера поднять виноватый взгляд, – куда пропал энтузиазм, уверенность в победе, желание, в конце концов?!
– Да устал я как-то, – сдавленно ответил тот. – Жутко устал! Ничего не хочется, кроме как выспаться…
– На том свете выспишься… – какое-то зловещее пророчество прозвучало в голосе мага. – А сейчас давай по делу. Она окрепла, как понимаю?
– Да… Я умираю, а она порхает. Да и вообще, я теперь будто безразличен Анне – она стала абсолютно холодной.
– Не переживай, гений, – коварно улыбнулся тот. – Любую защиту можно сломать. Её холодность – временное явление.
– Да что у нее может быть? Какая защита? Ходит, дура, в церковь, поклоны бьет, – из Вадима вырвался сдавленный крик.
– Так, угомонись! – монотонно скомандовал Петр.
Ковалев и сам чувствовал, что гнев стал для него привычным состоянием. Сплошная злоба, агрессия, порой даже ненависть. Но ему это нравилось: взлёты и падения позволяли ощущать жизнь всем нутром. Такое состояние помогает в рвении к цели, и Вадим знал, что вот-вот она будет у его ног. Стоп. Это, кажется, дежавю… Мысли о скорой победе все время вертелись у него в голове. Они казались одержимостью. Он стал замечать, насколько часто тряслись его руки, стиравшие пот со лба, выступающий от отчаяния, которое заставляло его нервничать до дрожи.
– Хм, интересно. Церковь – это, конечно, смешно, – Петр скривился, хотя на самом деле Вадим прочитал на его лице больше сожаления, чем иронии. – Но есть у них свои методы… работы… Верующие способны снимать негатив Причастием. Смывают ошибки Кровью… не своей, а Его Кровью. Ведь мое «дело» держится за грехи, за страсти, за пороки.
– Кого Его?
– Что?
– "Его Кровью"?
– Не разрешено мне Его имя называть, – Петр поднял указательный палец вверх, и Вадик понял, что речь о Боге. Надо бы в интернете посмотреть, что там за очищение Кровью.
– В любом случае всё это до первого греха, – махнул рукой Петя. – Даже греховной мысли. Но грех этот или мысль должны быть связаны с тобой. Наша задача спровоцировать этот грех. Вернее, твоя задача. А я уж помогу чем смогу.
– Она тоже колдунья? – вдруг осенило Вадима. – Кровью смывает? Вампирша, что ли?
Петя улыбнулся, но его ирония казалась весьма осторожной.
– Типа того, – загримасничал он. – Эти верующие все примаханные чуток… Считают нас плохими, а когда начинаешь на них духов наводить, так всегда есть грешок, за который можно зацепиться. И не один грешок, а целую гору. И часто за внешним смирением, которое они строят на лице, такое можно увидеть… что волосы на голове шевелятся от ужаса.
Артистичность, с которой все это говорилось, была мысленно оценена Ковалевым на уровне.
– Ты будешь продолжать это делать? Че ты уперся так? Тебе зачем это? – удивлялся Ковалев. – Мы идем к провалу, разве не видишь?
– Нет провала, есть слабая вера в себя. А ты верь, дурачок. Скоро будешь плоды пожинать. А я… у меня в любом случае выхода нет. Я и сам заинтересован.
– Объясни.
– Она слишком много знает и, как мне кажется, чувствует. Очевидно, раньше с блудом своим уже боролась. Нутром чую: этот грешок ходит за ней всю жизнь по пятам.
– Хочешь сказать, что до замужества она была шлюхой?
– Да кто знает? В этих церковных понятиях шлюха та, что имеет больше одного мужика. Меня больше беспокоит не это. А то, что внутри меня часто все жжет, наверное, когда она свечи ставит. О здравии, наверное, голубушка. Ничего. Я знаю, чем ответить.
– Подожди-ка! Это что, она и тебе возвращает? Приворот… или что это там?
– Я же сказал, – процедил нетерпеливо сквозь зубы Петр, – она Кровью смывает связь с грехом – обрывает поводок, на котором держатся мои духи. После этого они ко мне бегут, злые приходят, жалуются, спать не дают. Они ведь как собаки: дашь команду – выполняют. Не дашь – сидят и ждут. А если голодные – сожрать могут даже хозяина. А ты делай все, исходя из предчувствий. Тебе будут подсказывать, что да как.
– Да… и так подсказывают – вот в чем дело. Многие вещи сами по себе происходят.
– Это потому что тебе помогают.
– Духи твои?
– Да. Особенный ты. Верно, избранный.
– Как… Нео?
Оба тихонько посмеялись.
– Ты умеешь женщинами манипулировать… скажем так, гипнотизировать… Тебе от природы даны чары.
– Чары?
– Да. Ты думаешь, почему пользуешься популярностью у женщин? Почему они падают к твоим ногам, стоит тебе только поманить?..
– Почему? – глупо жеманничал Вадим.
– Потому что ты избранный. Ты ведешь их за собой… как лидер.
– Куда веду?
"В пропасть, идиот!" – услышал почему-то в своих мыслях Яковлевич и тут же тряхнул головой. Что за странные мысли? Но быть избранным – это да, прельщает, радует очень даже… Это вдохновляет на последующую борьбу.
– Ведешь на путь особый, – продолжал объяснять маг. – За тобой -большое будущее, если сейчас не сдрейфишь…
– Да? А что сейчас? Переломный момент?
– Анна для тебя – особое задание. Если ты ее сломаешь, убедишь в необходимости быть с нами, то будут тебе награды… вечные награды. Даже после смерти будешь в погонах ходить…
– Так, это уже байда, – недовольно отмахнулся Ковалев. – Давай по существу – меня жизнь интересует. А именно – добиться того, что стоит целью…
– По существу: делай, как я говорю… Главное, не торопи события – всему свое время. Сейчас вам нужно сблизиться, уединиться. А там на мази все будет. Теперь ступай… прийдешь, когда почувствуешь необходимость.
Глава 7. «А ты его профукала. И меня тоже профукала!»
– Сегодня, как я посмотрю, вы домой не спешите?
Его голос заставил ее содрогнуться. Не от холода и сырости, навевающихся льющим за окном дождем. Не от внезапности. А от некоторого страха. Страха больше не обрести потерянный покой.
Вадим держал в руках ее шифоновый шарфик, слетевший с шеи, очевидно, тогда, когда она с надеждой спрятаться от настигшего дождя влетела в этот тихий кафетерий.
Его небрежный вид несколько беспокоил сердобольную Анечку: вдавленные синяки под глазами, взъерошенная челка, растерянный взгляд. Будто постоянно с похмелья. Но в ее глазах он не был пьяницей, а беспомощным, несчастным человеком, измученным душевными терзаниями.
– Что вы тут делаете? – сразу задала вопрос Анна, хотя напрашивалось: «Как вы меня нашли?»
Присаживаясь за столик, он попросил официантку принести чай.
– Ехал на такси, увидел ваш автомобиль на стоянке, – с улыбкой объяснил он, а она с радостью отметила адекватность в его взгляде. Значит, трезвый и можно немного пообщаться. – Так сегодня вы домой не спешите?
– Нет. Сегодня муж забрал Карину к себе на два дня. А у меня вот, – указала в окно, – автомобиль забарахлил. Не знаю, что там. Пришлось свернуть, чуть отъехав от театра.
– Да-а-а, не много вам удалось одолеть… всего-то метров двести, – улыбнулся Вадим, и от просветления на его лице ей захотелось обрадованно захлопать в ладоши.
– Вы лучше подумайте, что это могло произойти где-нибудь в потоке машин на средней полосе… Представляете, сколько водителей-мужчин рассыпались бы в «благодарностях»… перед сами знаете кем…
– Очаровательной обезьяной с гранатой? – иронично предположил Вадим, и его брови вопросительно подпрыгнули.
– За «очаровательную» спасибо, конечно, – улыбнулась она, – но не стоит.
– Тогда скажите мне, Анечка, как давно вы проходили техосмотр? Плановый техосмотр. Который мигает у вас напоминанием на дисплее торпедо уже третью неделю, если не ошибаюсь. Дисплей торпедо – это окошечко такое на панели приборов, у вас оно с левой стороны от спидометра.
Смущенно улыбнувшись, она ответила язвительной иронией:
– Окошечко с желтенькими буковками такими?
Он рассмеялся.
– Так когда в СТО были?
Она задумалась.
– Не надо, не отвечайте, – улыбнулся он. – Не стоит беспокоиться по моему мелочному вопросу.
Чуть отойдя от иронии, она мягко заметила:
– Я с нашими репетициями совсем, честно говоря, забылась. Не замечаю многих важных вещей. А это плохо.
– Мелочи! – Вадим махнул рукой. – Мелочи – всё, что можно починить, отремонтировать, деньги заплатить… Вот когда душа болит… – его голос поник.
– Душу тоже можно починить, – с ободрением произнесла она. – Только нужно знать как. Обычно это делается любовью.
Несколько минут господствовала словесная пауза. Дождь продолжал шуметь, рисуя на окне сплошные водяные полосы, время от времени стекающие по витрине большими каплями, отражающими собой городские огни. Каждый из двоих под шелест ливня погрузился в свои мысли. И каждый хотел откровенно поговорить, но намеренно избегал искренности, словно ее боялся.
Одно Ковалев понимал наверняка: его чувства к Анне становятся кислородом для сердца. А если говорить точнее, его сердце воскресло благодаря ей. Когда оно умерло? О, это было давно! И Вадим уже и сам не помнил, как долго он находился в состоянии полумертвой особи, существующей только благодаря целям. Потому что этих целей было много, но в них он видел лишь приземленные намерения.
И чем чаще Вадим задавал себе вопрос о своем отношении к Анечке, тем больше замечал, что вся его прежняя жизнь основывалась на сделках желаний и возможностей. И в этом всем никогда ранее он не уделял внимания своей душе. Только Анин пример ярого стремления к духовной чистоте заставлял его иначе посмотреть на собственную жизнь и углубиться в философию…
– Как вы себя чувствуете? – прервав тишину, обеспокоенно спросила Анна.
– Вы спрашиваете об этом у человека, который надрался вчера до неадекватности? – с усмешкой спросил он, и по ее губам скользнула горькая ухмылка. – Лучше скажите, вы как?
– Да спится плохо, Вадим Яковлевич, – в ее голосе звучал нескрываемый упрек, будто ей хотелось в чем-то его обвинить. – Полнолуние нынче…
Он с изумлением вытаращил глаза.
– Полагаете, что дело именно в этом? Мне тоже такая ерунда снится!..
– Кто знает – в этом или нет. Но я давно уже так плохо не спала, как последние месяца полтора-два.
Он догадывался о причинах, а она знала. Знала наверняка, что и как делается в ее сторону. Знала, что он не сам работает – с помощью профессионала. Знала, что он мечется, и сам от этого страдает. Ведь магия – штука страшная, коварная, лицемерная. Она умеет сделать тебя всемогущим властелином своей жизни и чужих. Но это – иллюзия. Злосчастная и уничтожающая. Медленно и наверняка. И Анна прекрасно это знала не понаслышке.
– Вы читали книгу «Опасные связи»?
Он с подозрением сощурился: что за странный вопрос?
– Удивительный роман, – продолжала невозмутимо Аня, – спустя столетия остается актуальным, правда?
Молчит и вроде как виновато опустил глаза.
– Почему вы завели об этом речь?
– Потому что в последнее время все чаще посещают мысли о том, что есть забавы гораздо опасней, чем даже такие возмутительные вещи, как игры в чувства. Жаль, что многие, не понимая этого, ведут к гибели окружающих и себя.
Осознав, что беседа все-таки перешла черту откровенности, Вадим поднял на нее виноватый взгляд и произнес:
– Ань, простите меня. Не знаю, что со мной происходит. Не могу оправдать свою неадекватность… Если есть силы… простите, прошу!
– Знаете, Вадим Яковлевич, вы ведь мне уже не чужой человек, – это звучало от самого сердца, и он вновь порадовался ее искренности. – Можно сказать, родной и близкий. И, скажу честно, я безумно за вас переживаю.
– Переживаете? За меня? – на его лице читалась детская радость, будто он, этот ребенок, дождался, наконец, осуществления своего желания.
– Переживаю. И молюсь.
– Молитесь? – еще больший шок проявился на лице. – За меня давно никто не молился.
– Вы губите себя, как не переживать? В вашей душе столько боли, которую вы задавили в себе мнимой самоуверенностью. Обиды пытаетесь растворить в своих похождениях, а страхи спрятать за хвастовством. Вам тяжело будет достичь успеха, простите за то, что говорю. Тяжело только потому, что все перечисленное сводит вас с ума…
– Нет, Анечка, – улыбнулся он, – нет. Я схожу с ума от вас. И мне кажется… что это любовь.
Он, правда, верил в это, но Аня только с горечью покачала головой.
– Нет, Вадим. Любовь не может привести к безумию. Влюбленность и страсть – да. Но не любовь. Она обладает иным воздействием, более возвышенным, исцеляющим. Даже если она безответна.
– Вам виднее, – тяжело вздохнул он. – Вам знакомо и то, и другое. Мне -нет. Я знал только страсть, властолюбие, ненависть… Даже влюбленности не помню…
– Вот когда вы полюбите, тогда, можете мне поверить, ваши пьесы будут иметь оглушительный успех. Любви в сюжетах очень не хватает. Простите, я не хочу вас обидеть.
– Нет-нет, что вы, Анечка! От вас, к моему величайшему удивлению, все это слышать в усладу. Меня успокаивает даже ваш голос… Но в последнее время я почему-то боюсь, что когда-нибудь вы перестанете говорить со мной, хотя так много хочется рассказать самому.
– Пользуйтесь моментом. Пока техпомощь не приехала.
Несколько мгновений Вадим настраивался на разговор, Аня это чувствовала.
– Вы вот спрашивали о маме. Она была певицей. И её уже нет, – наконец сдавленно произнес он. – Всю жизнь на гастролях. Порой я ездил с ней, но ненавидел то, что она делала, всем сердцем. Потому что именно из-за сцены у меня не было семьи.
– Вашу любвеобильность я уже давно объяснила. Но вот ненависть к сцене… это странно. Ведь сейчас, ненавидя ее, вы жаждете добиться от нее успеха.
– Возможно, это некоторая месть, – объяснил он.
– Месть? – ужаснулась она.
– Да! Мне хочется выместить на ней всю ту боль, что осталась в душе за искалеченное детство.
– Но ведь ваша мама старалась для вас!
– Да. Вроде бы мозгами я это понимаю. Сердцем – нет. Я просто смотрю на вас и поражаюсь: вы настырно пытаетесь совместить сцену и семью. Наверное, именно это меня изумляет в вас более всего. Вы – удивительная женщина.
– Была бы удивительной, муж не ушел бы. Да и семью удалось бы сохранить. А получается…
– Получается, что он вас не достоин, ибо напрасно пытается сломить… Творческую душу трогать нельзя, выворачивать, подчинять, закрывать от людей. Он ведь вас уничтожает.
– Он просто не знает, как это – быть творческим. У него аналитический склад ума, абсолютный логик. Но он очень старается меня понять.
– Вы думаете, все безнадежно?
– Я не собираюсь сдаваться. Это моя семья. Моя семья – моя жизнь.
– А если…
Она знала его слова наперед. Будто считывала из сознания.
– Попытаюсь без резких шагов. Можно бросить сцену. Но мне кажется, надо искать альтернативу…
Он не мог даже представить себе такой устрашающий момент, поэтому появилось желание перевести тему разговора, но она сделала это сама.
– Вадим Яковлевич, подумайте над тем, что я вам сказала. И не теряйте бдительность… иначе это может обернуться трагедией.
Опять горькая ухмылка.
– Вы тоже считаете, что я много пью в последнее время?
– Это не мое дело. Я имею мнение зануды на этот счет. Но, если хотите, да! Пьете часто. Это отражается на эмоциональном состоянии и, как следствие, на работе.
– Постараюсь взять на вооружение. Не потому что покоряюсь, а потому что абсолютно с вами согласен.
– Мам, когда уже самолет? – Кариша заискивающе заглядывала в глаза и нервно теребила врученные ей в руки билеты.
– Солнышко, потерпи. Посадку еще не объявили. Скоро все будет.
Ей не терпелось, и Аня понимала: ребенок не видел отдыха уже два года. С тех пор, как у родителей начались разборки в отношениях, так и накрылись все путешествия и поездки. Ни времени у них не было, ни финансовой возможности. Поэтому внезапно свалившаяся на голову путевка всего на четыре дня праздничных выходных обнадеживала и окрыляла Анечку – она сможет сама, без помощи мужа, свозить дочь на курорт.
– Летите вместе? – женский голос отвлек ее от проверки документов: собираться пришлось впопыхах, и Аня боялась, что могла забыть что-нибудь нужное.
Перед ней стояла подозрительная дама, скорее гламурного вида, чем официального.
– Да, – пожала плечами Аня, не понимая, что это за инспектор с проверкой. Но тут же поторопилась объясниться: – Вместе с дочерью.
– Ах, – женщина сняла солнцезащитные очки и деловито прикусила ушко, оглядывая их обеих с головы до ног, – я не о дочери. С Ковалевым?
– В каком смысле? При чем тут Ковалев? – возмутилась Анечка, мысленно заваливая себя же сопутствующими вопросами.
– Ну как же? Он тоже сейчас собирается на этот рейс! Вы удивлены?
В голосе незнакомки ликовала претенциозность. Аня в недоумении застыла, пытаясь сопоставить факты.
– Ковалев Вадим Яковлевич? – переспросила она.
– Да, – улыбнулась та.
– Тоже на самолет в Сочи?
– Да-да! Вот, – женщина любезно развернула билет и показала собеседнице.
Аня перевела дух, пытаясь совладать с эмоциями, и поднялась на ноги, чтобы объясниться со стильной «штучкой» на равных. И не сразу прозвучал мысленный вопрос: «А перед кем я отчитываюсь и зачем?»
– Мне вообще-то… эту путевку предоставил спонсор… Вызвала бухгалтер… и…
– Какая наивность, – со стервозностью протянула женщина. – И скорее, тупость.
Да уж, как в это поверить? Она так обрадовалась возможности свозить дочь на отдых, что даже не придала значения деталям: что за благотворительность? И кто стал бы ее обеспечивать такой роскошью? Это снова проделки Ковалева! Да что он за человек? В отчаянии хотелось зарыдать. Особенно, когда взгляд упал на замечтавшуюся дочь.
– Не могу понять, чем вы его окрутили, – снова послышался голос женщины на сей раз с ноткой презрения, возможно, даже зависти. – Он ведь сохнет по вам! Страшно подумать, что вы делаете для того, чтобы Вадим Ковалев превратился в собачку на привязи. Чем удерживаете?
– Простите, – собравшись с растерянностью, Аня подняла хладнокровный взгляд, – а вы кто?
– Я – Ковалева Мария Вячеславовна. Извольте любить и жаловать. Или как там у вас в театре говорят…
– Ах, вот в чем дело…
Все ясно, супруга решила устроить разборки. Удивительного мало – в театре такие сплетни гремят на всю Ивановскую об отношениях Ани и "дракоши", такие подробности приписываются, – что вообще странно, как эта женщина не избила соперницу где-нибудь в подворотне.
– Мария, не будьте смешной. Вы действительно думаете, что мне больше делать нечего, кроме как крутить романчики с вашим благоверным?
С такой фифой ответная стервозность – то что надо. И неплохое орудие, во избежание подавленности от чувства поражения после словесной дуэли. Господи, было бы из-за кого!
– А как иначе? – не унималась Ковалева. – Его ненормальная одержимость вами…
– Мария, простите, но ваш муж одержим не мной. Одержим надменностью, самовлюбленностью, гордыней. И при этом болеет, и его болезнь выражается слабостями к порокам, но причины в них психологические, осмелюсь предположить. А я не имею отношения к его похождениям!
Ясное дело, свою вину она все равно признавала, но не в беседе с этой дамой.
– Вот как? Вы психотерапевт?
– О нет, что вы? Я просто настырный и наглый человек, который беспардонно вмешивается в чужие души и ищет причины их слабостей.
– Мне казалось, что вы – наглая девица, претендующая на чужого мужа для временной замены своему, – опять язвительность, типичная женская стервозность.
– О, я вас умоляю! – ответила той же «любезностью» Анна. – Мне чужого не надо. Своего хватает до сыта, спасибо. Знать бы, что с этим "своим" делать…
"Чужое" и "свое" – имелось в виду понятие "муж". Это шутливое замечание заставило Марию рассмеяться.
– Да, судя по сарказму, вам, и правда, хватает… А я вот уж думала, что вы относитесь к женщинам, которым все мало…
– Нет. У меня нет времени и желания на подобные интриги.
Сочувственно глядя на эффектную Ковалеву и успев задать себе привычный в таких случаях вопрос: "Чего этому козлу не хватает?", Аня решилась спросить и у нее:
– Как вы с этим уживаетесь?
– Простите?
– Как вы миритесь с его распутством?
– О, это душа актера! – собеседница говорила помпезно, но в торжестве ее чувствовалась драма. – Вадим часто увлекается. Одно знаю точно: если женщина не дала ему хотя бы один маленький намек на возможность связи между ними, он не будет тратить впустую время. А от вас податливость он, скорее всего, ощутил.
– А мне показалось, что он жаждет приключений с любой незнакомой ему женщиной: сначала изучает ее, ищет чем зацепить, а потом наслаждается игрой, как кот – бантиком.
– Интересное сравнение, – с недовольством сомкнула губы Ковалева. Она старалась не смотреть Ане в глаза, очевидно, чувствовала себя крайне неловко. Приятного мало, что уж там говорить.
