Текст книги "Флердоранж — аромат траура"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 14
МОНТЕКРИСТО

– Вы снова на речку? Купаться перед сном? – спросила Вера Тихоновна, окидывая Катю с ног до головы придирчиво-любопытным взглядом.

Катя сидела на маленькой терраске у открытого настежь окна. На подоконнике перед ней были круглое складное зеркало и раскрытая косметичка. Катя красила ресницы, легкомысленно прикидывая, стоит ли в этот непростой с точки зрения складывающейся оперативной ситуации вечер воспользоваться блеском для тела или это будет чересчур красноречиво?

Для визита к Павловскому Катя выбрала черный льняной сарафан. Причем мысленно поздравила себя, что все же взяла с собой хоть одну приличную вещь, а не ограничилась советами «драгоценного В. А.» насчет вечных джинсов.

с носков, резиновых сапог и ветровки. То, что допрос свидетеля волей-неволей воспринимается контексте проблемы вечернего макияжа и нарядов, Катю, конечно, ужасно раздражало. Но раздражение это было им-то особенным, волнующим и совсем не неприятным. Даже напротив.

Вместе с Павловским Катя надеялась допросить и Константина Туманова, если он будет дома. Отчего-то во время сборов ей казалось (а может, в глубине души она даже на это рассчитывала), что Александр Павловский проведет с ней этот вечер g глазу на глаз. Утром в присутствии Полины он и намека не сделал на их вчерашнюю встречу на реке. Но по его глазам… Катя вздохнула – ах, эти лживые хамелеоны – мужские глаза, как порой умеют они меняться. Случайно или нет, но в глазах Павловского сегодня утром красноречиво читалось, что встречу на реке он помнит прекрасно, потому что, наверное, успел разглядеть купальщицу во всех деталях. Так тебе и надо, – думала Катя, яростно причесываясь. – В следующий раз не будешь разыгрывать на оперативном задании нимфу Кукуйского ручья. Эта самая кукуйская нимфа была любимым выражением драгоценного. У него порой для Кати в нежную минуту находились самые стремные словечки. Катя снова вздохнула, закрыла косметичку и набрала сотовый номер Кравченко – абонент не отвечает. Жаль, очень жаль. И где его носит, вашего муженька?

– Так вы купаться? – снова спросила Вера Тихоновна.

– Нет, – ответила Катя, – Я, наверное, поздно вернусь. Так что вы не беспокойтесь.

– Я все равно поздно ложусь, телевизор смотрю. Вы одна в темноте не ходите. Вы с Трубниковым идете-то? Ну, вот пусть вас потом Коля и проводит или на трещотке своей до дома довезет, – сказала Вера Тихоновна. Катя ожидала, что она свяжет свой совет с утренней историей, но Брусникина замолчала.

– Вера Тихоновна, а что же в это лето внуки ваши сюда не приехали? – спросила Катя после паузы. – Тут у вас такая благодать – лес, речка.

– Дима, старший, экзамены сдает в колледж, а Дениску я сама решила в это лето от родителей не забирать.

– Почему? Мальчику здесь с вами на природе все лучше, чем в пыльном городе.

– Здесь ему быть не нужно, – твердо сказала Брусникина. – Ему и прошлый год не следовало приезжать. Ну, что же уходите? Молочка на дорогу хотите?

Катя от молока дальновидно отказалась. Накинула на плечи кофту и вышла на воздух. И снова вечер был ясный и погожий. На западе гасла заря, всходил месяц. Катя подошла к своей машине. До дома Павловского можно, конечно, и доехать, тогда проблема с поздним возвращением решится сама собой, однако…

Катя с наслаждением вздохнула полной грудью – как же хорошо! Пахло нагретой солнцем пылью и влажной землей обильно политых грядок, полынью и цветами из брусникинского палисадника. В такой божественный вечер ехать куда-то в бензиновой железной коробке было просто грешно. К тому же дом Павловского был недалеко.

Бордовый запыленный внедорожник нагнал Катю через четверть часа у высокой, точно Китайская стена, ограды дачи Бранковича. Катя остановилась на обочине, пропуская машину. За рулем был сам Павловский.

– Добрый, вечер, – поздоровался он останавливаясь. – Ко мне гости, а я только на порог… Пылища страшная, чуть не задохнулся. Садитесь, а то неловко – хозяин едет, а гости пешком идут.

– Вон ваша калитка, – улыбнулась Катя. – И ворота. Езжайте, я не отстану.

Павловский газанул, проехал вперед, снова остановился, вышел и начал открывать въездные ворота. Катя все еще шла вдоль ограды дачи Бранковича. Окна второго этажа (только их и было видно) были темны. Участок не освещен.

– А соседа вашего что-то нет, – сказала она, подходя.

–Савва сегодня утром на машине куда-то укатил, – Павловский посмотрел на дом соседа. – Деньги, наверное, кончились, поехал из арт-дилеров своих вытряхивать. Он вернется, никуда не денется. Прошу, заходите.

Глухие ворота со скрипом открылись. Катя вошла: обширный тенистый участок тонул в сгущающихся сумерках. Везде еще были свежие следы неоконченного строительства и ремонта. Павловский загнал машину в гараж. На первом этаже водном из окон вспыхнул свет.

– Шура, ты? С кем это ты – с Лисой, что ли? – окликнул Павловского хрипловатый молодой голос. – Лисичка, чао!

– Ты выйди, поздоровайся и увидишь, кто у нас, – откликнулся Павловский.

Над входной дверью вспыхнул матовый светильник. Загорелась и садовая подсветка – стеклянные фонарики, окаймлявшие дорожку. В этом матовом неярком свете, старые липы и березы, росшие на участке, сразу точно ожили, превратившись в призрачных изумрудных великанов. И Катя подумала, что эти каким-то чудом сохраненные во время глобальной перепланировки бывшей территории опытной семенной станции деревья видели на своем веку очень многое. Возможно, даже то, что стало с годами мистической легендой.

– Ба, какие люди и без охраны! – В освещенном дверном проеме появился Константин Туманов. Катя тут же узнала в нем развязного субъекта, что встретился ей на дороге в полях в ее первое посещение Славянолужья. Что-что, а память на лица у нее была хорошая.

– Ты бы, Шура, намекнул мне, кто к нам в гости вечером заглянет на огонек. Я бы речь приготовил на всякий пожарный, – сказал Туманов, разглядывая Катю. Делал он это совершенно открыто, не таясь и не смущаясь. Причем той дело наклонял голову то влево, то вправо, словно хотел составить себе самоё полное впечатление о достоинствах и недостатках Катиной внешности.

Стоя на дорожке под липой, чувствуя на себе эти откровенно раздевающие взгляды, Катя сразу горько пожалела, что явилась к Павловскому и Туманову одна, без участкового Трубникова, Есть вещи, которые даже в роли представителя закона женщине лучше делать вместе с напарником-мужчиной.

– Проходите в дом, – пригласил Павловский (он возился с замком гаража). – Костя, не стой столбом. Проявляй радушие и гостеприимство.

– Вас как зовут? – по-свойски спросил Туманов.

–Екатерина, – Катя вспомнила, что в прошлый раз на дороге Туманов обращался к ней сугубо на ты.

– Я думал, Шурка, ты с Елизаветой, а ты с Екатериной, – широко ухмыльнулся Туманов, – как Потемкин. Заходите, не стесняйтесь. Мы люди смирные, деревенские. Не кусаемся. А где же ваша следственная папка, где протоколы?

– А я пока так, без протоколов. Устно, – сказала Катя. – Александр Андреевич, я постараюсь вас надолго не задержать.

Туманов ухмыльнулся еще шире и распахнул перед Катей входную дверь.

Из всего большого двухэтажного дома Катя в этот вечер увидела только холл, занимавший весь первый этаж. В доме, как и снаружи, не закончилось строительство, о чем свидетельствовали стойкие, невыветрившиеся запахи краски, морилки, клея, свежеструганых досок, стопы сложенных у стен обшивочных панелей, туго скрученные рулоны ковровых покрытий.

В самом холле стены уже были отделаны деревом, но мебели пока еще было маловато. Зато вся она была новая, не дешевая: кожаные высокие кресла у выложенного серым грубым камнем камина, более похожего на очаг троллей, овальный стол из светлого бука, коричневые мягкие диваны в нише у окна. На столе царил холостяцкий беспорядок: фаянсовые кружки с недопитым кофе соседствовали с пепельницей, полной окурков, выключенный темный ноутбук был небрежно сдвинут на край. Рядом на стопке каких-то документов обложкой вверх лежала раскрытая потрепанная книга.

Большой телевизор в углу работал: на экране разыгрывалась брутальная постельная сцена. Крики и вздохи, стоны и вопли, сплетение гибких мускулистых тел, черные как ночь женские кудри, разметавшиеся среди шелковых подушек. Мужчина в кадре был только один, а женщин – амазонок, красоток, прелестниц и фурий – три. Среди постельных волн страстной мельницей мелькали руки, ноги, бедра, пятки, загорелые упругие ягодицы, сочно накачанные силиконом бюсты.

От неожиданности Катя не знала, куда смотреть – на Туманова, совсем не спешившего выключать это пламенное порно, на потолок, стену, на Павловского, входившего в холл; на молочно-белый абажур настольной лампы, на раскрытую вверх Обложкой книгу. Александр Дюма. Граф Монте-Крис-то – взгляд ее, ослепленный раблезианской оргией плоти на экране, случайно зацепился за название книги. Старый добрый и вполне невинный папаша Дюма…

– Выключи, – сказал Павловский. Туманов взял пульт, и телевизор погас.

– Извините, – Павловский повернулся к Кате, – у нас тут такой бардак. Утром с Костей чуть свет уезжаем, возвращаемся поздно. Кстати, друг, а ты давно приехал, а? – спросил он Туманова.

– Час назад. Участок смотрел, тот, что на той стороне у запруды. Трава хорошая, завтра можно будет перегонять молодняк туда.

– Ладно, об этом после. Так мы слушаем вас внимательно, – Павловский подвел Катю к креслу усадил, сел напротив, подперев подбородок с ямкой кулаком. Жесты его были нарочито вежливы и очень пластичны.

– Вы насчет убийства Артема Хвощева к нам? – спросил Туманов. – Жалко парня, пропал ни за грош.

– Вы его хорошо знали? – спросила Катя.

– Хорошо мы сами себя не знаем, – это сказал Павловский. Встал, гибко наклонился к буковому бару у окна, открыл резные дверцы и достал бутылки, рюмки. Что-нибудь выпьете?

– Нет, спасибо. – Катя смотрела какой аккуратно ставит на низкий столик у камина спиртное.

Туманов подошел к Катиному креслу и облокотился на его высокую спинку.

– Мы были знакомы… не близко, а так, по-соседски, больше с его отцом Антоном Анатольевичем Хвощевым, – продолжил Павловский. – Костя, у нас лед есть в холодильнике?

– У нас все есть, даже закуска.

– Ну, организуй по-быстрому.

Туманов отлепился от Катиного кресла, вразвалку пересек холл и скрылся в недрах дома.

– С Хвошевым у нас дела были до того, как он в больницу попал, – сказал Павловский. – Мы покупали и покупаем у него на заводе корма.

– Артем участвовал в отцовском бизнесе? – спросила Катя.

– Он студентом был. Учился. Антон Анатольевич считал, что пока ему рано связываться с производством. У них ведь спиртзавод, а там своя технология и свои порядки.

– И даже после авиакатастрофы, в которой Хвощев так пострадал, Артем не стал заниматься семейным делом?

– Нет, да и что он мог, что понимал в делах в свои двадцать лет? – Павловский пожал плечами. – Он и бывал-то здесь у отца от раза к разу. В основном жил в Москве. Когда Хвощев попал в госпиталь, насколько я знаю, он передал все дела Чибисову Михаилу Петровичу – вы наверное, уже видели его. Они с Хвощевым старые друзья.

– Вас-то они тут не прижимают, эти друзья? – спросила Катя.

– —Нас? А что, мы похожи на людей, которых можно прижать? – Павловский улыбнулся.

– Когда вы работали на телевидении, Александр Андреевич, вас то и дело пытались прижать. Даже, кажется, стреляли в вас, – Катя смотрела на Павловского с любопытством. То ли от усталости, то ли от неровного освещения лицо его казалось землистым и слегка одутловатым. Темные, слипшиеся от пота и пыли волосы падали на лоб. Сейчас он выглядел не так, как утром. Черная хлопковая футболка с проступившей на груди солью, пыльные потертые джинсы, стоптанные ботинки – одежда рабочая и совсем непрезентабельная.

– Да ну, ерунда, – Павловский отмахнулся. – Я уж забыл об этом дурацком покушении.

В голосе его, однако, сквозило удовольствие. Катя поняла, что задела нужную струну.

– Здесь у вас теперь свое дело, – продолжила она, – все – говорят, успешное. Не трудно вам было ферму-то организовывать? Со стороны Чибисова, Хвощева – они ведь тут что-то вроде местных царьков – препон не возникало?

– Все дело в том, что мы с Костей им не конкуренты. Даже наоборот. Мы поставщики и одновременно выгодные покупатели. Фуражное зерно приобретаем в агрофирме у Чибисова, корма с его фабрики комбикормов оптом берем, у Хвощева тоже отходы покупаем, свежее мясо им поставляем по сходной цене. Конфликты возникают там, где жесткая конкуренция, а у нас партнерство, сотрудничество.

– Прямо идиллия, – недоверчиво усмехнулась Катя и тут же солгала, не моргнув глазом: – Одна из версий убийства Артема Хвощева – это версия именно коммерческая. Земля, проблемы со спиртзаводом, долги – мало ли поводов?

– Да Артем к делам отца отношения не имел, уверяю вас. Он пацан был еще, у него на уме только и было, что тачка, клубы, приятели-мальчишки, футбол, тусовки, Интернет.

– А Полина?

– Ну и Полина само собой. Он ведь женихом ее был последние полгода.

Вернулся Туманов, легко катя столик на колесах с дымящейся кофеваркой, корытцем со льдом, тарелкой со взрезанным спелым арбузом и виноградом. Полным диссонансом этой джентльменской сервировки была вторая тарелка с толсто нарезанным белым хлебом, холодными котлетами, ломтями бекона и солеными помидорами. Глянув на всю эту холостяцкую закуску, Катя в присутствии Туманова о Полине спрашивать дальше не стала. Спросила о другом:

– А что лично вы оба думаете об этом убийстве?

– Да мы уж сто раз за эти дни это обсуждали, – горячо откликнулся Туманов. – На ребят какой-то псих наскочил – точно! Там какая ситуация-то была? Артем с молодой женой в машине, ночью, в чистом поле… Он что там, с ней в дурака подкидного играл, а? Трахал ее до потери пульса.

– Костя, – тихо сказала Павловский.

– А вы откуда так точно это знаете? – недовольно спросила Катя.

– Ха! Откуда я знаю? Да это все тут знают. Скажи, а? – Туманов повернулся к Павловскому. – У него на лице все ясно было написано – у Артема-то, еще за столом, на свадьбе: хрен он дотерпит до гостиницы в Испании. Мальчишка! Зачем они там, в поле оказались? Ну сами скажите? – живо обратился он к Кате. – То-то, молчите, глазки смущенно опускаете. А в вашей профессии смущаться вредно, когда речь об убийстве идет.

– Вы так все это красочно описываете, словно сами присутствовали на месте убийства, – бросила в ответ Катя.

– Я там утром присутствовал вон с Шурой. Нам Кошкин позвонил, Иван Данилыч. Что там было утром! Менты, Скорая, чибисовские гости пьяные, кровища… Трубников Николай Христофорович – он там тоже был – так нам и сказал: напоролись ребята на психа. Пока в машине секс крутили, не до осторожности было. Да разве это редкость – нападение на парочки в машинах? Я про это читал… как его… Флорентийское чудовище – маньяк такой был в Италии. Тоже в укромных местах пары подкарауливал и убивал.

– А вы, Александр Андреевич, такого же мнения об этом убийстве? – спросила Катя Павловского. – Это дело рук маньяка?

– Честно? Не знаю, что и думать. Нас всех тут как громом ударило. Такое феноменальное зверство и в отношении кого? Почти детей еще. Ну если бы пострадал кто-то ДРУГОЙ…

– Кто, например? – быстро спросила Катя, отметив, что тон, каким сейчас объясняется с ней Павловский, – тот самый, слегка экзальтированный и театральный, Каким он, бывало, вещал с экрана, описывая злоупотребления власти и козни бюрократов. Особенно сочно вышло у него это словосочетание феноменальное зверство. Оно глухо брякнулось об пол, точно свинцовый шарик, и покатилось, покатилось в холодный камин.

– Ну, например, я или Костя, – ответил Павловский, – или Чибисов, или даже отец Артема. По крайней мере вокруг каждого из нас сразу бы возникли десятки версий, сотни причин, по которым кто-то мог желать кому-то из нас смерти. А тут девочка и мальчик в первый день, первую ночь свадьбы…

– Первая ночь свадьбы – многозначительная деталь, вам не кажется? – Катя прищурилась. – Значит, вы говорите, что вам, господину Туманову, Чибисову и Хвощеву-старшему здесь многие могут пожелать смерти?

– А смерть – она всегда сбоку ходит, – меланхолично изрек Туманов. Плеснул себе из бутылки в рюмку, бросил и, кубик льда, выпил залпом: – Ваше здоровье. И не зовите меня господин Туманов, а то я буду звать вас мисс или миссис Правоохранительные Органы. Вы меня зовите Костя, а я вас Катя и без отчества, идет?

– Да, уж это лучше, чем миссис… – Катя скрепя сердце улыбнулась. – А вы фаталист, Костя.

– Я правду говорю, – Туманов снова облокотился на спинку Катиного кресла, нависая, дыша ей в шею. – Мне лет-то всего двадцать девять, а смерть я раз пять уж вот так, как вас, видел. И случалось это по-разному – не только на войне. Да вот тут в апреле – Шура, помнишь? Бык племенной цепь оборвал, вырвался. А я как раз через загон шел. Еле увернулся от гада, а то бы рогом под сердце ка-ак дал, и пишите письма. Шура правильно говорит: если в отношении нас, взрослых сильных мужиков, делом занятых, интересы свои умеющих отстоять, всегда найдется причина, чтобы заказать нас какому-нибудь отморозку, то в отношении пацана этого Хвощева и невесты его причин таких нет в силу их возраста. А раз такое преступление совершено без причины, значит, кто его мог совершить? Тот, у кого мозги клинит. Псих. Логично? Да вы психушки окрестные проверьте – не было оттуда побегов из отделений для буйных?

– Не было побегов, – отрезала Катя, чтобы отвязаться от подобных советов. – И знаете, одну причину мне все же назвали. Причем сделала это сама Полина сегодня.

– И что же она вам такого сказала? – спросил Павловский. Вопрос был задан вежливо. Вроде бы просто вежливо – и только.

– Она винит прежде всего себя в смерти Артема. Считает, что он умер, потому что она сама желала ему смерти.

– Как это? – спросил Туманов с любопытством.

– Она согласилась на брак с ним вынужденно. И на свадьбе доняла, что совершила роковую ошибку. Выходом из этого, как ей казалось, была только смерть Артема.

– Это она вам сама сказала? – недоверчиво спросил Павловский. Туманов присвистнул и покрутил пальцем у виска.

Катя смотрела на них; чужие, самоуверенные, равнодушные. То, что чужим и равнодушным был этот Туманов, ее особо не трогало. Но что вот таким сейчас выглядел и Павловский – отчего-то угнетало ужасно. Не признаваясь самой себе, Катя уже внутренне была готова принять версию о взаимном притяжении, быть может, даже любви юного создания по имени Полина Чибисова и бывшей всероссийской знаменитости, ныне находящейся в забвении и опале. Катя уже настраивала себя на то, что в версии этой будет много неожиданного – и свой мильон терзаний, и тернии, и звезды, и вечная рифма кровь-любовь. И самое главное: доступная объяснению с точки зрения логики причина почти ритуальной кровавой, вакхической (как ей уже представлялось) расправы над женихом Полины именно в первую ночь свадьбы.

Но устало-равнодушное выражение лица Павловского, его скучно-вежливый тон, когда он говорил и спрашивал о Полине, никак со всей этой скоропалительной и уже очень важной для Кати версией не вязались. И от этого было досадно. Потому что образ Александра Павловского (тот самый образ, который Катя неосознанно пыталась защитить от нападок «драгоценного В.А.») неудержимо тускнел, разваливался, разрушался.

Перестань выдумывать, принимай то, что есть, – мысленно приказала себе Катя, наступая безжалостно на горло своей только-только зарождавшейся фантазии. А что – есть? Два этих сытых, наглых самца. Два самовлюбленных павлина. История про месть мертвеца и… зеленые огни?

– Полина еще сама не своя от пережитого, – сказал Павловский, – Нельзя буквально воспринимать все, что она говорит сейчас. Вы меня спрашивали – что я думаю? Мое мнение: Полина к смерти Артема, чтобы она там ни твердила, не Могла и не может иметь отношения. А потом… вам ведь, наверное, это лучше меня известно – это уже не первый случай в наших местах, когда…

И тут Катя совершила еще одну непростительную ошибку – она слишком поспешно перебила собеседника. Ей казалось – она угадала, о чем он ей сейчас скажет.

– Да, да, мне рассказывали эту вашу легенду про убийство на свадьбе и месть с того света. Но сами знаете, как отнесется следствие к этой очень популярной в здешних местах сказке.

Павловский удивленно поднял брови и хотел было что-то возразить, но тут с улицы под окнами дома послышался какой-то шум. Туманов быстро направился к двери.

– Галина Юрьевна буянит, – сказал он на ходу.

– Водки ей не давай, – бросил Павловский.

– Попробуй не дай, она всю ночь спать не даст.

– Это что же… Островская? – Катя встала, заглядывая в темное окно. – Она что же… пьет?

Следом за Тумановым они вышли в сад. Фонари подсветки уже погасли, в саду было темно. Слышно было, как Туманов возится с запором калитки, отвечая на чье-то хныканье и бормотание: Сейчас, сейчас открою.

– Давно она пьет? – шепотом спросила Катя Павловского.

– Давно, как сниматься перестала.

– Тихо, тихо. – Туманов впустил Островскую на участок. В темноте Катя не различала ее лица – может; и к лучшему.

– Позакрывались… Заборов понаставили… – Голос Островской звучал глухо. – А тут хоть сдохни на ул-лице…

– Галина Юрьевна, Галя, что опять случилось? – Туманов говорил тихо, мягко.

– К-каблук сломала… вот, – Островская Вдруг длинно, смачно выругалась. – Д-дома как в могиле… Темно, душно… Вы один, Костя?

– Я не один, Шура дома. Гости у нас. Осторожнее, не упадите…

Катя хотела подойти к ним, но Павловский неожиданно поймал ее за руку.

– Не надо, не ходите, – шепнул.

– Почему?

– Кино с ней видели?

– Да, конечно.

– Противно будет. Она на человека не похожа, когда пьяная.

– Но она сегодня утром была у нас, и все было с ней в порядке.

– Сейчас ночь, а не утро. Ночью здесь все по-иному. – Павловский низко наклонился к Кате, совсем понизив голос: – Днем девушки вам удостоверения под нос тычут, в куклы-сыщики играют, а ночью… Ночью под луной купаются нагие… Мне не надо говорить, какой я вас видел вчера, да? Вам это неприятно?

Катя попыталась отстраниться, но Павловский положил руку на перила, преграждая ей путь.

– Костя, милый, дорогой, я не могу – все горит внутри, огнем горит, – донесся жалобный умоляющий голос Островской.

– Но у меня нет. Я и в город сегодня не ездил, в магазины, – некогда мне было.

– Врешь! Ты врешь, ты просто не хочешь… Это же мое лекарство, мне необходимо лекарство… Ты же не хочешь, чтоб я… Значит, нет ничего?!

– Даю честное слово.

– Ладно, – бормотала Островская. – Ну тогда я иду в Рогатово.

– Куда вы пойдете – одна, ночью?

– Там палатка всю ночь торгует… Я пойду туда, пустите меня!

– Подождите, куда… куда ты пойдешь, сдурела, что ли, совсем? – рявкнул Туманов, теряя терпение. – Погоди, сядь вот тут на скамейку. Я сейчас принесу все, что есть, – полбутылки, кажется, оставалось…

– А! – Островская, качаясь, грозила пальцем. – Лгун… Я знаю, что ты ужасный лгун… Но меня не обманешь.

Туманов чуть ли не бегом ринулся в дом. Островская, качаясь, как маятник, медленно шла за ним. Густая тень деревьев падала на ее тощую высокую фигуру. Катя видела только светлые пятна; на Островской было старое белое платье и белая замызганная шаль. В тусклом свете молодого месяца эта причудливая фигура на фоне темных лип выглядела неестественно и дико. Вдруг Островская остановилась, вскинула руку. Катя поняла, что она увидела их с Павловским.

– М-милая говорит: лишь твоею хочу быть женою. Даже Юпитер… стал бы напрасно меня. Так говорит, но что женщина в страсти любовнику шепчет – в воздухе и на воде быстротекущей пиши. А, каково? – Островская хрипло хохотнула. – Сказано как? Поэт Катулл сказал две тысячи лет назад. Кто может сейчас найти такие же слова – никто! Поэзия, страсть, искусство – мертвы… И мы – те, кто служил им, бескорыстно служил, – тоже мертвы… Что таращишься на меня? – Она ткнула пальцем в сторону Павловского. – Не осуждай меня, Саша, не надо… Я такая же, как ты, брошенная, сто раз использованная и выкинутая в выгребную яму… Скоро вообще превращусь в Пасифаю для твоих канадских быков, потом в Ниобею… А потом, быть может, и меня найдут на этом вашем проклятом поле с перерезанным горлом, вырванным сердцем…

– Галина Юрьевна, вот, – Туманов бегом вернулся с бутылкой водки. – Не кричите так. Вы всех разбудите… Идите домой, уже поздно. Я вас доведу.

– Да пошел ты, Костя, лесом, – засмеялась Островская, выхватывая у него бутылку. – Думаешь, не знаю, чего тебе надо? Только я не т-такая… Пьяная, немолодая – это да, любившая много и многих… Но этого, мальчик, у меня еще очень, очень хорошо попросить надо… Может, даже и на колени встать.

– Да я просто… Ничего мне от вас не надо.

– Ну, и гуляй тогда. Свободен. b мог быть вообще моим сыном… Это было бы так забавно, если бы я в свои двадцать не сделала первый аборт… – Островская поплелась к калитке. Белая шаль волочилась за ней по траве, как хвост. Туманов выпустил ее и запер замок.

– Дура, – сказал он, возвращаясь, – шизанутая.

– Я сегодня утром с ней говорила, она Брусникиной молоко приносила, – растерянно сказала Катя, вспоминая не эту Островскую, больше Похожую на привидение, а ту, что за самоваром наперегонки с учительницей исполняла роль хранительницы местных легенд. – Боже, какая же она… – Ничего, проспится, – сказал Павловский. – Мы к таким ночным концертам уже привыкли. Жалко ее.

–Зачем ж вы ей водку даете? – упрекнула Катя.

– И эта туда же! – Туманов всплеснул руками. – Попробуй не дай. Видела же – я не давал, а она в Рогатово намылилась, В прошлом году летом знаете что отколола? Явилась – я не дал, а она в Борщовку пошла ночью, по дороге в овраг навернулась, руку себе вывихнула. Хорошо, рано утром Чибисов на машине из Тулы ехал – подобрал ее. Как раз это и было в тот самый день, когда…

– Костя, хватит, – сказал Павловский.

– Да чего хватит? Она в тот раз вообще невменяемая была. Чибисов-то потом; когда уже менты уехали из Борщовки, рассказывал: я, мол, подумал – она мертвая. А она пьяная в стельку…

– Ладно, замолчи, – оборвал его Павловский, обернулся к Кате, словно хотел что-то объяснить, но тут на поясе у него сработал мобильный. В безмолвии темного, слабо освещенного месяцем сада сигнальная мелодия звонка прозвучала резкой, фальшивой нотой.

– Да, я, привет, – сказал в телефон Павловский и сразу отошел, отвернулся. И Катя поняла: ее разговор с этим человеком на сегодня закончен.

– Поздно, я пойду… до свидания; – сказала она. – Спасибо за помощь. Извините за беспокойство.

– Нет, сейчас не могу… не… Да ни с кем я просто не могу! Ничего я не начинаю, просто говорю тебе… – Павлов-скцй оторвался от телефона, кивнул Туманову: – Костя, проводи. До свидания… Да, слушаю, я же сказал… Чего ты от меня хочешь?

Нет, это не Полина звонит, – решила Катя. – С ней он не стал бы так. И это не мужчина…

– Не стоит, Костя, спасибо. Я сама дойду, тут недалеко, – сказала она Туманову у калитки.

– Да ладно, брось. Полночь без малого, Туманов поднял глаза к тусклому месяцу, повисшему над верхушками лип. – Тебя все равно приятней провожать, чем Гальку…

– Красивый у вас дом, – похвалила Катя, – но слишком большой для двоих.

– Для одного.

– А про вас с Павловским говорят, что вы компаньоны.

– Ну да – в деле, но не дома. Да и в деле моих всего десять процентов, остальные его. А дом его, целиком! Я у него просто живу, пока своим углом не обзавелся.

– А думаете обзаводиться? – спросила Катя, настойчиво обращаясь к Туманову на вы.

– Конечно. На ноги вот немного встану. С долгами рассчитаюсь и жить; начну по-человечески, как все.

– Значит, Павловский сейчас ваш работодатель?

– Шура мой друг. Просто друг.

Катя искоса посмотрела на Туманова. Он был моложе Павловского лет на восемь-десять.

– А вы давно его знаете?

– С войны.

– С какой? – тихо спросила Катя. – Павловский бывал во многих местах, где стреляли.

– С какой, я уже забыл, – Туманов усмехнулся.

– Почему вы не хотите сказать?

– Ну, сболтнешь лишнее, а потом приедет какой-нибудь хмырь в погонах, начнет жилы мотать. У меня уж так было раз после Косова, – Туманов сплюнул. – Прицепились репьями – как попал, да кто вербовал, да с кем контактировал…

– Вы в армии служили?

– Срочную в ВДВ, потом по контракту, потом… по другому контракту.

– А сейчас что же, к земле потянуло?

– Надо же в люди когда-нибудь выбиваться. А то вон Щурка говорит – мы как самураи, – Туманов протянул Кате руку. – Тут рытвина, осторожнее, не споткнись. Деньжата кое-какие были, потом я тачку свою продал. Что в чулке держать? У меня и чулка-то нет, и квартиры… Шура предложил вариант с фермой. Я подумал – чем плохо для начала?

– А откуда вы родом?

– Из Тарусы.

– А родители ваши живы?

– Нет. Вас все без исключения пункты моей биографии интересуют?

– Ага. – Катя улыбнулась. – Вашей и Павловского

– Ну так! Шурой женщины страшно интересуются. Ну, что же такое про него тебе сказать? Самое главное – он был женат, и даже дважды. Но развелся. Сейчас свободен.

–А вы?

– Я? Я тоже был женат, сказал Туманов. – Когда-то был…

– У вас такой большой красивый дом, – повторила Катя, – но женщины там явно не хватает.

– Ну, вот Шура в третий раз женится, и будет порядок.

– На ком женится?

Туманов пожал плечами, усмехнулся.

– Я заметила сегодня утром, что Полина… – Катя помолчала. – Скажите, Костя, вы ведь были на этой свадьбе. Что вы видели? Я этот вопрос не только вам – врес здесь задаю…

– И кто что видел? – спросил Туманов. – Видели все одно и то же. Чибисов пыль в глаза активно пускал: музон, венчание с колокольным звоном, фейерверк.

– Вы поздно оттуда уехали?

– Под утро как все. Гроза началась, ливень – застолье все в дом перекочевало, но сидели все до упора.

– Вы не заметили, после того как Полина с Артемом уехали, никто из гостей не собрался тоже домой?

– Нет, не заметил. Да откуда? – Туманов покачал головой. – Там такое столпотворение было, джаз играл, танцы-обжиманцы…

– Вы-то сами танцевали?

– Ну, свадьба ведь… Вообще, я как медведь в этих делах. А, вспомнил, кто сразу же вслед молодым из-за стола поднялся ехать.

– Кто?

– Отец Феоктист. Знаете его?

– Видела в доме Чибисова.

– Он тогда заторопился из-за стола – сказал, что ему церковь надо на охрану сдавать.

– В церкви вневедомственная охрана? – спросила Катя.

– Да, зимой кто-то иконы упереть пытался, замки посрывал. Батя наш сразу жучков везде и понатыркал.

– Вы хорошо знаете отца Феоктиста?

– Неплохо, – Туманов улыбнулся. – Мужик что надо. А вы его тоже допрашивать станете? Разве милиция имеет право попов допрашивать?

– А почему нет? Потом, он сам может захотеть что-то сказать. Он ведь венчал молодых.