Текст книги "Темный инстинкт"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Что? – Корсаков смотрел на собеседника с тревожным интересом.

– Эта искусственная стройность и безупречность всей логической цепи и должна настораживать в первую очередь. Природа – иррациональна. А в нашей последовательной жизни властвует хаос. Даже наука сейчас появилась такая – хаусология. Словом, на всякую причину находится антипричина, на всякое следствие – антиследствие, а в результате – все течет, все меняется. И постоянства нет ни в чем. Вот почему я не верю в стопроцентные алиби, Дима.

– Даже в свое собственное? То, что вы во время убийства находились там, где это могут подтвердить многие свидетели?

Мещерский улыбнулся, давая понять, что шутит.

– Надо выпить. – Корсаков с силой захлопнул за собой дверцу «Хонды», поймал взгляд Файруза и только махнул рукой. – Григория Ивановича дождемся и прочь от этого клоповника. Сейчас отниму у Алиски бутылку и напьюсь в стельку. А кстати, интересно…

– Что интересно? – Мещерский увидел, как дверь клоповника растворилась и на пороге появился невозмутимый и спокойный Григорий Зверев.

– Да вот когда этот милицейский Малюта на меня там набросился, я вдруг вспомнил, что в то утро Новлянский ходил за Андреем точно приклеенный. А прежде Петька такой общительностью не отличался. Вот меня и заинтересовало, что именно ему потребовалось от Андрея именно в то утро: вы не спрашивали его?

– Я впервые от вас это узнаю, Дмитрий.

– Тогда поинтересуйтесь. Только не так грубо, как этот жандарм.

Глава 16
Реестр загадок

Когда Сидоров и K° отбыли в отдел, когда страсти в доме понемногу улеглись, когда Марина Ивановна Зверева впервые за эти дни сошла в столовую завтракать, когда превосходный кофе прояснил туманное сознание и подстегнул угаснувшее воображение, словом, когда все эти факторы, чудесным образом совпав, сплелись в единое целое, Вадим Андреевич Кравченко решил твердо и бесповоротно: пора наконец без суеты и спешки составить свой личный реестр событий и наблюдений, свидетелем которых ему и Мещерскому довелось быть.

Для подобной умственной медитации требовалось уединение, и он не нашел ничего лучшего, как покинуть дом и сад и направиться к артезианскому колодцу. Именно там, на месте убийства Сопрано (как ему представлялось), его обязательно должно было посетить детективное вдохновение.

Кравченко терпеть не мог логики – даже в Институте имени Патриса Лумумбы, в котором он с грехом пополам учился по настоянию своих родителей, некогда имевших возможности устроить туда сына, схлопотал по этому предмету жирный «неуд». И еще он терпеть не мог, когда в его умственные процессы вмешивались посторонние.

А посему, добравшись до ТОГО САМОГО МЕСТА, он решил действовать так, как ему уже давно хотелось. Скинул куртку, примерился, прогнулся назад, словно собираясь сделать гимнастический мостик, и… опустился сначала лопатками, а затем и всей напрягшейся от усилия спиной на горячий от солнца металлический «крест» – крышку. Голова и руки безвольно свисали вниз, ноги носками упирались в землю. Он продвинулся чуть вперед, и ноги тоже свободно свесились. И теперь он ЛЕЖАЛ НА ТОМ САМОМ КОЛОДЦЕ, так же, как и тот, кого истекающим кровью взгромоздили сюда четыре дня назад. Только живому тут было гораздо неудобнее.

Он напряг шею, приподнял голову: солнце сегодня хоть и яркое, но светит уже по-осеннему. Направо – кромка кустов. В густой зелени тут и там уже мелькают золотистые, оранжевые листья, красные огоньки спелых ягод боярышника. Небо высокое, вылинявшее – серо-голубое, а со стороны озера ползет лохматая туча-шарик. Снизу из колодезной глубины несет прохладой и сыростью – хоть и на самом дне, но вода там, видно, все же осталась.

Кравченко закрыл глаза, расслабился. Попытался хоть на мгновение полностью слиться и с этим колодцем, и с осокой у его основания, и с боярышником, и с молодыми соснами на холме. Спина ныла, в голове уже шумело от прилива крови. И тут – яркая вспышка. Ослепила и… погасла. Только легкий туманчик клубился, а затем и он растаял в солнечных лучах – смутное озарение, увы, так и не превратившееся в догадку.

Он поднялся, поудобнее уселся на колодце, достал из брошенной на траву куртки блокнотик и черный фломастер, позаимствованные из кабинета Файруза. Провел вверху черную траурную полосу.

Вот на листочке появился первый кособокий крестик. Далее они заполняли собой бумажное поле, превращая его в миниатюрное кладбище. И каждый что-нибудь да означал. Первый: «Кошмар с расчленением трупа«. Второй – «испуг Зверевой и вызванная им реакция – письмо». Тут Кравченко на минуту задумался и потом вывел: «Ее замешательство от нашего быстрого приезда. Примечательная фраза: «Меня ничто не беспокоит. Я никогда прежде не была так счастлива». В центре кладбища появился пузатый нуль: «Она сознательно меняет свое первоначальное намерение обезопасить себя. Почему?»

Затем на листе появились фразы и слова, начертанные вроде бы беспорядочно и хаотично, так, как приходили на ум:

«Кто-то бродит в доме по ночам».

«Разорванный шарфик».

«Синяки, появившиеся до…»

«Волна ненависти».

«На ее дне рождения впервые во всеуслышание объявили о выигранном наследстве».

«Кому понравится, если его считают кастратом?»

«Любовник, ставший преданным другом дома».

«Падчерица-дурнушка любит очень красивого человека».

«Брат, засыпающий под взглядом дуче».

«Парень, не терпящий, когда его сестра пьет и исповедуется посторонним».

«Старуха, вырастившая детей дирижера».

«Иранец, но не мусульманин».

«Пересохший колодец. Возложение тела».

«Психопат, сбежавший из…»

Слово «УБИЙСТВО» он поместил в нижнем углу листа. К нему от черты сразу же потянулось множество параллельных линий. Каждая обозначилась соответствующей буквой: Н – НАСЛЕДСТВО, Л – ЛЮБОВЬ, Р – РЕВНОСТЬ, снова Н с цифрой 2 – НЕНАВИСТЬ, З – ЗАВИСТЬ, Н с цифрой 3 – НЕУСТАНОВЛЕННЫЙ МОТИВ.

Тут же появился крестик: «Она снова меняет первоначальное намерение теперь уж под влиянием обстоятельств: нанимает нас для розыска убийцы. Почему? Только потому, что мы под рукой или для подобного выбора существует особая причина?»

Следующий крестик: «Произошла ли фактическая подмена жертвы?» «Мог ли быть жертвой кто-то другой?» А потом крупными буквами: «СТАНЕТ ЛИ ЖЕРТВОЙ КТО-ТО ЕЩЕ? ЕСЛИ ДА, ТО КТО: ЗВЕРЕВА ИЛИ НЕ ЗВЕРЕВА?»

Эту фразу он обвел. К фамилии певицы устремились стрелки от букв Н, Р, Н2, Н3.

На листке уже оставалось мало места. Почерк стал более убористым:

«В доме известно всем: версия об убийстве Шипова сбежавшим сумасшедшим критики не выдерживает».

«Майя Тихоновна подслушала нашу беседу со Зверевой».

«Кто-то видит в нас союзников, кто-то – врагов».

«Любовник допрошен с пристрастием. Расскажет ли он свои впечатления? Утаит ли? Что именно?»

«Внешне они друг друга совершенно не боятся».

«Маленький фашист спит на ЕЕ пороге».

«Собаку на ночь запирают в кухне».

«Куда делся из спальни тот, кто ее напугал? Был ли он вообще?»

Листочек был исписан. Кравченко перечитал все, что на нем уместилось. Потом нарисовал на обороте два круглых нуля и огромный вопросительный знак. Подумал-подумал, и у нулей выросли ножки, ручки с пальчиками-растопыркой. Потом появились точка, точка, запятая, рот-палочка до ушей и сами уши, круглые, точно лопухи.

Он созерцал портреты с видимым удовольствием. Вот одному человеку фломастер вложил в руку пистолет-кочергу: легендарный «деррингер». А второму – скрипичный ключ.

Человечки смотрели на Кравченко выжидательно и ехидно. Они явно были себе на уме.

Он спрятал листок в карман, наклонился за курткой. Внизу на бетоне еще сохранились темные потеки. Крупная мясная муха, уже по-осеннему снулая и ошалевшая, привлеченная запахом протухших кровяных шариков, описав восьмерку, спикировала на колодец.

Глава 17
Брат и сестра

На обратном пути Кравченко встретил Новлянского. Тот стоял на холме и издали созерцал место убийства мужа своей бывшей мачехи. На этот раз «яппи» был одет в джинсовые шорты-»бермуды» и растянутую хлопковую кофту с подвернутыми рукавами. На макушке едва держалась бейсболка цвета хаки козырьком назад. В руках он сжимал пластмассовый шест с сетчатой корзиной – некое подобие сачка – и плоскую коробку с выдвижной стеклянной крышкой.

Кравченко решил, что вот наконец-то Пит попался во время своей излюбленной охоты на бабочек или… Убийцу тянет на место преступления – банально? Однако подобные факты общеизвестны: любопытство сгубило кошку.

– Позагорать решил? – Новлянский оперся на свой шест как на посох, сгорбился. – Тихое местечко.

– Слишком тихое. – «Что-то не помню, чтоб мы с тобой на брудершафт пили, Пит, ну да ладно».

– Раньше – давно, правда – колодец работал: кнопку сбоку нажимали, и вода по трубке шла. – Пит надвинул козырек бейсболки, глаза его исподлобья изучали Кравченко. – Воду мы, конечно, ту не пили, а ходить к колодцу ходили. Еще с отцом.

– Зачем же?

– За бабочками, – Новлянский криво усмехнулся, – которые влагу любят.

Кравченко молчал, ждал.

– Да, давно его забыли, – Новлянский говорил медленно, прямо вымучивал из себя слово за словом. – Там такие стальные полосы на ободе, я помню, как их приваривали: еще мальчишкой за сварщиками подглядывал. Там сначала была сплошная крышка – люк, потом ее убрали – вода стала затхлой. А мы с ребятами сюда бегали на звезды глядеть. Знаешь, их в колодце даже в солнечный день видно.

– Говорят, что так. Они в воде отражаются, что ли?

– Я видел, – Новлянский подошел ближе, – Венеру видел, Марс, даже ковш Медведицы и Полярную. А однажды захотелось разглядеть получше их там, внизу. Наклонился и…

– Упал в колодец? – Кравченко насторожился.

– Не успел, но был близок. Знаешь, кто меня спас? Князь Таврический.

– Зверев?

– Он самый, дядя Гриша. – Новлянский снова криво усмехнулся. – А потом Марина быстренько договорилась со сторожем, вызвали сварщиков и закрыли колодец той решеткой. Потом и насос сняли. Я думал, она нарочно это сделала, мне назло. А потом понял, что она хотела мне только добра.

– Давно это было?

– Мне в то лето исполнилось двенадцать.

– Большой мальчик, – теперь усмехнулся Кравченко. – Достаточно большой, чтобы не огорчаться по таким пустякам, как звезды в колодце, которые нельзя больше видеть.

– Я до четырех лет не говорил, – сказал вдруг Новлянский, обошел собеседника и начал спускаться с холма.

Мимо него, вихляясь в воздухе, метнулась пестрая крапивница. Он не обратил на нее внимания.

Кравченко направился своим путем. «Если идти вот так неторопливо, то получается, что от дома до колодца – минут двадцать, – прикидывал он. – Бегом – и того меньше. Предположим, убийца и Шипов оказались на шоссе… Или все-таки он подкарауливал Сопрано там? Маловероятно. Если только специально встречу назначил. Тоже вроде маловероятно. Не следил же он за ним, не полз по траве по-пластунски? А может, и следил, а может, это и ОНА была…»

Кравченко стоял теперь на холме, смотрел на черепичную крышу дома, выступающую среди зелени.

«Все равно, убийце, кем бы он ни был, и пятнадцати минут хватило, чтобы после ВСЕГО этим вот путем вернуться бегом в дом, отмыть кровь – если что-то попало на одежду, переодеться… Стоп. А кто из дачников переодевался? Да вроде никто. Или… нет, переодевался этот вот Пит, переодевалась Алиса – то в брюках и куртке была, а потом, когда милиция приехала, уже в джинсовом сарафане вышла. И… Майя Тихоновна тоже переодевалась. Но при ее-то габаритах от колодца особо бегом не двинешь. Удар Шипову нанесли неожиданно, в тот самый момент, когда он взглянул вверх. Получается, кто-то все отлично рассчитал: увязался вслед за ним, заботливо захватив с собой «колюще-режущий инструмент», завел его на дорогу и там, указав на пролетающую птицу, самолет, сплетение веток над головой, заставил… Правдоподобно, но как-то все больно сложно. Много канители разной. И почему все произошло именно на шоссе? Что мешало столь предусмотрительному и хладнокровному неизвестному совершить убийство непосредственно за кустами, на поляне? Ведь на дороге его любой проезжающий мимо дачник, любой охранник мог застукать. Зачем же так рисковать? С таким же успехом, если они пришли сюда вместе, убийца мог под любым предлогом зазвать Шипова к колодцу и «указать ему на птичку» прямо там. И не тащить потом тело, множа против себя улики. А он отчего-то предпочел тащить… Значит… значит, либо преступление произошло спонтанно – убийца просто воспользовался благоприятной возможностью, – либо… он хотел убить Сопрано именно на дороге».

Кравченко тяжко вздохнул: ерунда какая-то. Нелогично, как Серега скажет. Он сел на траву. У ног его суетились муравьи – осень на носу, пора готовить родимый муравейник к дождям и холодам. Запасать впрок дохлых гусениц, коптить жуков на солнышке, вялить бабочек… Слишком много в этом деле насекомых. Серега говорил: Зверевой в кошмаре муравьи привиделись. А сын ее первого мужа бабочек сачком хлопает. Бабочек…

Итак, о колодце заколоченном Пит и его сестра знали с самого детства. И Файруз, и Корсаков, и аккомпаниаторша – они бывали прежде на даче. И Зверев знал и его сестра тоже. Марина Ивановна… Кравченко сорвал травинку, сунул в рот – горькая. Как коровы такую гадость жрут? Марина Ивановна, между прочим, тоже переодевалась в тот день. И шарфик ее… Он снова извлек из кармана смятый «реестр», и на оставшемся утлом клочке чистой бумаги появилось: «Певица была счастлива четыре дня. А после смерти мужа поняла,как она его любила».

Возле задней калитки он увидел Алису Новлянскую. Она зацепилась за сломанный засов рукавом свитера и пыталась освободиться.

– Разрешите помочь? – Кравченко подошел к ней.

Она быстро обернулась, глаза ее расширились. Он почувствовал, что от нее пахнет алкоголем.

– Вы всегда так подкрадываетесь к людям? – Она дергала свитер.

– Только к тем, кто мне очень симпатичен. Дайте я. Вы так только порвете. – Он начал распутывать нитки. – Тут затяжка маленькая, потом легко иглой вправите. А смазку бензином ототрете.

– Пропала одежда. – Она потерла испорченный рукав. – Повод купить обновку. Вы, Вадим, любите покупать новые вещи?

– Нет. Я старые вещи люблю. Привыкаю к ним. – Кравченко смотрел на девушку сверху вниз: в тонкой ниточке ее белесого пробора были заметны чешуйки перхоти.

– А жена ваша любит?

– Тоже нет. Жены.

– А подружка? Или ее тоже нет? Вы у нас такой нелюдимый, да?

– Я спокойный, нежный и влюбчивый. – Кравченко усмехнулся: – Подружки из меня веревки вьют. Негодяйки.

– Вы сейчас говорите, как Григорий Иванович. – Она облизнула губы. – Его тоже – спрашиваешь серьезно, а он шутит.

– Я не шучу, а правду говорю.

– И он тоже правду говорит. Всегда. Всем.

Они медленно шли по дорожке к диванам-качелям.

– Мне сейчас ваш брат сказал, что в детстве Григорий Иванович его спас – не дал в колодец загреметь.

– Пит всегда лез куда не надо, – Алиса нахмурилась. – Вы его где видели?

– Там на холме. Он на свою охоту отправился.

– Дурак.

– Вы не очень-то ласковы к нему.

– Принесите мне выпить. – Она уселась на диван. – Петька наверняка Агахану велел следить, чтоб я не подходила. А мы его обманем. Если джин кончился, выберите мне что-нибудь на свой вкус.

Кравченко как истый джентльмен направился в дом, нашел бар в гостиной и, поколебавшись, налил в бокал розового мартини.

– Ну-ка, что вы принесли? – Ее глаза алчно заблестели. – Фу, мерзость приторная.

– Вылить? – Он сделал вид, что собирается выплеснуть жидкость на траву.

– С ума сошли! – она выхватила бокал.

«Алкоголичка конченая», – подумал Кравченко и заметил:

– Я решил, что коньяк слишком крепок для вас, ром пополам с боржомом – слишком цинично, ликер – пошло, сухой мартини… да боже мой – кто сейчас не дует сухой мартини? Водку – мы не настолько с вами близки… Ну а больше там ничего не было, только столовые вина.

Алиса фыркнула.

– А потом мне сказали – у вас проблемы со здоровьем. Может, и вообще не надо было вот это самое…

– Доложили, что у меня язва желудка? Сергей ваш доложил?

– Не помню кто.

– И вам стало противно, когда вы узнали? – Она даже не пила, а как-то высасывала жидкость из бокала, словно боялась лишиться хоть капли.

– Почему противно? Просто тревожно за вас.

– А вам бы захотелось спать с женщиной, которая иногда кровью в унитаз блюет? – Алиса посмотрела на солнце сквозь ополовиненный бокал.

– С вами? – Кравченко скрестил руки на груди. – Да с удовольствием, только скажите, когда и где.

– Вы… ты. – Она снова фыркнула, как кошка-альбиноска, засмеялась довольно. – С тобой я не буду. Ты герой не моего романа, Вадюлечка.

– Меня Вадим зовут. Ты брата почаще Питом зови, ему на аглицкий манер идет.

– Давайте лучше на «вы», а? – она прищурилась. – У нас так лучше выходит. А вы любите Альберто Сорди?

Кравченко молчал.

– Ну же, вы любите Альберто Сорди?

– Так же, как новые вещи.

– А знаете, он для меня очень много раньше значил. Я в него с пятнадцати лет – вот так, по самые ушки. Да, да – увидела на экране, и все – готово дело. Когда мы в Италию, к Марине уехали, я там прямо с ума сходила. В Рим моталась, неделями на улице Друззо, где он виллу купил, дежурила. А он ведь, между прочим, долго не женился. А когда ему было двадцать, у него был роман с известной актрисой Паньяни. Она его на четырнадцать лет была старше, а он по ней сох. Представляете? И с ним они жили почти десять лет. Марина ни с кем так долго не выдерживала. Только с моим отцом.

– С Шиповым они могли еще дольше прожить, если бы его не убили.

– С этим? – Алиса презрительно хмыкнула. – Нет, я лучше про Сорди дальше расскажу. Он ведь едва не разрушил брак Феллини с Джульеттой Мазиной. Не верите? Он в нее врезался на съемках «Белого шейха». Бегал, ухаживал, в ногах валялся. Феллини, когда узнал, выгнал его, а был самый близкий друг, они еще с войны дружили. И в «Сладкую жизнь» он его не взял, а ведь написал сценарий специально для него. Федерико сам Марине рассказывал, когда мы у него гостили, – такой чудный старикан, такой проказник – все попки, попки женские на уме были. Я когда смотрю этот его фильм, все время представляю, как бы Альбертони там сыграл. И Мазина его наверняка любила – он такой ведь мужик бесподобный, такой красавец. И потом они ведь ровесники были. Не то что его Паньяни – старуха… Вообще, эти старые стервы, – Алиса высосала все до конца и швырнула бокал в траву, – эти пожилые шлюхи, они же… они же просто смешны! Ей пятьдесят лет, пятьдесят два даже, челюсти пора у протезиста ремонтировать, а она вешается на шею первому встречному придурку, который… который…

– Вы, Алисочка, всех женщин, кому за пятьдесят, не жалуете или только одну… Паньяни? – Кравченко положил руку на спинку дивана.

Алиса приблизила лицо к нему и вдруг сдавленно хихикнула:

– Марина – ужасная баба. Не делайте таких жутких глаз. Это я комплимент ей отпускаю. У-жас-на-я. Можете так и передать своему… приятелю в милиции. А они по простоте душевной думают, что она богиня неземная. Ваш Сереженька тоже точно на икону на нее готов молиться. А она… она женщина. – Алиса придвинулась еще ближе. – Это все из-за денег?

– Что из-за денег?

– Ведь милиция думает, что кастрата из-за денег убили, да? Из-за наследства? Кто-то из нас убил? – Она была не так уж и пьяна. Кравченко насторожился.

– Они мне ничего такого не докладывали.

– А, слушай, брось. Не докладывали! – Она потрепала его по колену. – А твои-то мозги на что? Или у тебя их тоже нет? Не верю. Ты умный, Вадюля. Ты тоже так думаешь. И милиция… Психа какого-то они ищут – смех да и только! А зачем тогда Гришу забрали? Он же ее брат. Теперь и ежу ясно. – Она стукнула кулачком по дивану. – Да как они смеют его в такой подлости подозревать?!

– Ну, если на то пошло, они и Корсакова забрали.

– Димон загремел за компанию, потому что он с ней спал, – Алиса махнула рукой. – Дурачок наивный. Влюбился – тоже мне, второй недозрелый Сорди. Она с ним бедному Генриху рога наставляла. Мы все еще удивлялись: взять себе в кровать такого тюленя!

– С кем это вы удивлялись?

– Да все – Майка, тетя Шура. Ну, висла б на своем Агахаше. Этот хоть целый гарем перетрахает – не устанет. Да, да, а ты и не знал? Агахаша-шейх такой у нас любвеобильный. – Она снова захихикала. – Дома-то, естественно, тихоня деловой, а на воле… Как-то раз в Амстердаме пошли мы в ночной клубешник: я, один мой приятель, Пит с проституткой и он с… Ладно, потом расскажу тебе про шейха, а то ты что-то оживился, смотрю.

– Корсаков, по-моему, тоже впечатление скромника не производит, – быстро заметил Кравченко.

– Зануда он страшная. А сейчас и совсем у него мозги съехали. Только в одном я его уважаю: Марину-то ведь он первый бросил. Сделал ручкой и addio!

– Отчего же у него мозги съехали? – Кравченко слушал все внимательнее.

– Если бы на твоих глазах твою жену с ребенком в лепешку расплющили, у тебя что, все бы дома остались? – Она вздохнула, и Кравченко снова почувствовал запах алкоголя.

– Жену с ребенком? Значит… Корсаков женился, и поэтому они с Мариной Ивановной расстались?

– Ну да! Я когда узнала – хохотала, чуть не лопнула: Марина-то его и на Антильские острова таскала, и машину ему подарила, и по ресторанам, и в Ниццу.

А он взял и наплевал: в девчонку втюрился. Да я ее знала – скрипачка одна, Наташка Краснова. Она в Московском симфоническом оркестре играла. Так, ничего особенного, и музыкант посредственный. Оркестровочка и только. А он, Димка, прямо на руках ее носил. Она быстренько от него подзалетела. Между прочим, они в Италии познакомились: он у нас жил, а она… Ее оркестр на гастроли приехал, и Марина решила им воспользоваться: задумала на радио вместе с ним записать «Орлеанскую деву». Ну а Димка как про ребенка-то узнал, взял и записал себе в паспорт кое-что прямо в консульстве. Машину загнал, деньги у него появились, они с Наташкой и махнули домой сразу после гастролей. Потом ребенок у них родился, все хорошо шло. А потом… она вместе с ребенком ехала Димку в аэропорт встречать – он снова в своем джазе деньги начал заколачивать для семьи. И попала в аварию. А он ехал мимо из Шереметьева и увидел их там… прямо на дороге. Ну и… С тех пор даже на фотографии их глядеть не может. Слышали, он все время «Шехеразаду» на кассете крутит?

– Да, он музыку все время какую-то ставит.

– «Шехеразада» в исполнении Московского симфонического. Всегда одна и та же запись. Там соло на скрипке на тему Шехеразады его жена играет. Только так он Наташку и вспоминает, а на фотографии смотреть не может. Это что, нормальный человек, по-вашему?

Кравченко не отвечал. Новлянская оттолкнулась от земли и медленно закачалась на своем диване.

– Конечно, пережить такое – никакого здоровья не хватит. Марина жалеет его, не пригласи – он сопьется или еще чего хуже. С него теперь станется. Хотя сейчас Димка вроде бы отошел немного. Год он вообще никого видеть не хотел. Она, когда узнала, сочувствовала, звонила ему, так, уже по-дружески, но он к нам не ездил. Тоска грызла, да и стыдно, наверное, было. А вот сейчас вроде бы ожил немножко. Вы не смотрите, что он там смеется, или улыбается, или еще что, – это у него маска такая. Когда его не видят, или ему кажется, что не видят, он совсем другой.

– А вы-то откуда знаете, Алисочка? – Кравченко отметил, как незаметно они перескакивают с «ты» на «вы» – и все с ее подачи.

– А я подглядывать за всеми люблю. – Новлянская снова оттолкнулась носком туфельки от земли. – И многое замечаю. Вот Димочку преспокойно можно заподозрить, что он кастрата мог прикончить – с больной-то головы. Так и скажите своему приятелю в милиции. Он способен, потому что тронутый. А Гришу… Григория Ивановича пусть не смеют подозревать! Он ни в чем не виноват. Он честнейший человек, рыцарь.

– Шипов никогда не был тем, кем вы его упорно зовете, Алиса Станиславовна, – Кравченко нагнулся и поднял бокал с травы. – Зачем вы так, а?

Она зло усмехнулась.

– Ненавижу его. Даже сейчас ненавижу. Щенок. Он всему причина. Он! Мы так жили, так чудесно жили все вместе. Марина была такая… – она закусила губу. – Мы были все одно целое, одна семья. А стоило появиться этому заморышу…

– Но ведь сначала появился Корсаков. А к Корсакову вы ведь так свою мачеху не ревнуете. Почему?

Она вздрогнула, точно ее хлестнули, и вдруг покраснела.

– Что вы… что ты еще плетешь? Кого это я ревную?

– Марина Ивановна вырастила вас с Петром. Признайтесь, вы очень любили ее?

– Я любила своего отца.

– А мачеху?

Щеки Новлянской залились краской еще гуще.

– Знаете, Алиса, – Кравченко провел пальцем по ее волосам. – Вы, если вас невзначай в милицию или в прокуратуру пригласят, не кричите там на всех углах, что вы убитого ненавидели.

– Они не посмеют меня ни в чем таком подозревать!

– Почему же?

– Потому что подозревать не в чем. – Она дерзко улыбнулась. – Так вы скажете своему милиционеру, что Димка – тронутый?

– А вы сами ему это сказать не желаете?

– Она же не мне – вам деньги платит, чтобы вы нашли ей того, кто зарезал кастрата.

– Он был не кастрат! И мне деньги не за доносы платят.

– А вы все же постарайтесь, проявите усердие. – Алиса легко поднялась на ноги. – А то я шепну Марине, что вы не желаете исполнять свои прямые обязанности. Да еще вон в постель меня пытаетесь затащить. Детектив!

Кравченко чуть не послал ее, но сдержался. Смотрел, как она идет к дому. И вдруг она круто повернула назад.

– Вадим, вы что… обиделись на меня?

Он встал – дама все же, нельзя быть невежливой скотиной.

– Обиделся, да? – Она виновато заглянула ему в лицо. – Ну, прости. Я не хотела, просто болтнула по глупости. У меня всегда так. Пит на меня постоянно орет, и Майка тоже. Язык мой – враг мой. А потому что хочется сказать правду, а получается, словно я со всеми намеренно собачусь.

Кравченко снова увидел ее пробор, полный перхоти, захотелось отпихнуть ее от себя и…

– Вот и тебя я тоже обидела. – Она взяла его за руку. – Горячая какая ладонь. И сам ты как пружина. – Она провела рукой по его плечу. – Вообще ты молодчина, по утрам вон бегаешь, я видела… Фигура у тебя что надо. Марина умеет выбирать себе мужиков. Нет-нет, не подумай, – она улыбнулась грустно. – Я не начинаю опять, как Пит скажет. Просто… что и говорить: умеет она это самое. И мужья у нее какие были, и секретарь, и любовник, и даже вот дете-ктив, – она снова погладила его – точно кошку, по-хозяйски. – А ты ведь найдешь ЕГО, я верю. От такого, как ты, никто не скроется. А хочешь, я тебе помогу?

– В чем? – Кравченко высвободил свою руку из ее влажной ладони.

– Хочешь, будем вместе искать убийцу? – Она все заглядывала ему в глаза. – Я ведь многое замечаю, я очень наблюдательная. А тут все с ума посходили. И словно гроза в доме собирается. И все боюсь чего-то… Ну хочешь, мы будем вместе с тобой в этом деле вот так? – Она сжала два пальца и продемонстрировала Кравченко.

– А зачем его искать? – Он чувствовал: зря сейчас скажет то, что скажет. Необдуманный это шаг, вредный, но сдержаться уже не мог: – Зачем искать убийцу, когда все и так ясно: достаточно шепнуть кому надо, что Корсаков мог это самое сделать, а Зверев Григорий Иванович не мог.

Новлянская опустила голову. Потом взглянула словно бы с сожалением, но во взгляде ее, холодном и блестящем, так напоминающем теперь взгляд ее брата, он прочел, что нажил себе в этом доме смертельного врага.

– Людей, предлагающих помощь от всего сердца, обычно принято благодарить тоже от всего сердца. Так меня еще мамочка учила. Ну что ж, – она вздохнула. – Отлично поговорили. И главное, все теперь стало на свои места. Да, Марина умеет выбирать, мастерица она, – глаза ее сверкнули уже бешенством. – Ничего не скажешь – выбрала себе! Муж – паралитик, любовник – неврастеник и кастрат, секретарь – кретин, а вышибала – цепной пес!

– Марина Ивановна первым из всех нас выбрала вашего отца, Алиса Станиславовна.

Она замахнулась и – он не стал защищаться – ударила ему в грудь кулаком, и сила удара была весьма ощутимой для такого хрупкого создания. Однако не удержала равновесия и, если бы Кравченко не подхватил ее, шлепнулась бы на траву.

– Пить с утра вредно. – Он подтолкнул ее к дивану, но она вырвалась и, спотыкаясь, побежала к дому.