Текст книги "Темный инстинкт"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Господи, как вы меня напугали!

– Это вы… Майя Тихоновна?

Они уставились друг на друга. Аккомпаниаторша Зверевой – в халате и тапочках. На голове – газовая косынка, прикрывающая обильные бигуди. Рука ее потянулась к перилам. И Мещерский увидел, что рука дрожит.

– У меня чуть сердце не лопнуло, юноша. Вы как барс на меня из темноты. Разве ж так можно? – она задыхалась. – Э, да вы и башмаков надеть не успели.

– Я услышал шаги в коридоре, – Мещерский почувствовал, что краснеет. Он казался сам себе ужасно голым и ужасно глупым. – Марина Ивановна говорила, что ее напугали, и я…

– И вы кинулись по первому шороху все выяснять. Похвально. Но это я проходила мимо вашей двери, юноша. Я вас разбудила?

– Да нет. Собственно, я…

– Я путешествовала тихо, как мышка, – в шепоте ее звучали бодрые нотки, но глаза оставались прежними: изучающе-настороженными. – Я очки наверху на террасе забыла. А что-то не спится, дай, думаю, почитаю Беллочку Ахмадулину. А очков-то нет. Пришлось поневоле встать.

«Как быстро ты начинаешь оправдываться, – думал Мещерский. – Я ж не спрашиваю, зачем тебя наверх понесло. Твоя комната рядом с бывшим кабинетом Новлянского».

– Ну, спокойной ночи, Сережа.

– Спокойной ночи, – Мещерский повернулся уходить. Майя Тихоновна чинно поплыла через темную столовую. И вдруг воскликнула приглушенно:

– Там свет, надо же! В музыкальном зале! Там кто-то есть. Сережа, вы… вы еще не ушли?

Мещерский подошел к ней. Сквозь окно столовой он увидел, как на газон перед домом падает слабое пятно света из одной из дальних комнат – либо из гостиной, либо из музыкального зала, либо из спальни Зверевой.

– Может, Марина Ивановна встала? – спросил он шепотом.

– Проводите меня, юноша, – так же шепотом ответила Майя Тихоновна.

Точно два вора, крадучись (тучные телеса аккомпаниаторши так и колыхались, а шелк ее халата, казалось, оглушительно гремел в этой мертвой тишине), они миновали столовую, музыкальный зал, вышли в холл перед гостиной: так и есть. Слабый свет струился именно оттуда.

В гостиной горел один напольный светильник в форме шара. И там вроде бы тоже никого не было. Но… Майя Тихоновна указала глазами на кресло, которое обычно стояло у камина на ковре, а теперь было развернуто так, что перегораживало проход к дверям спальни певицы. В кресле спал Георгий Шипов. Рядом на полу валялась книга.

– Мальчишка совсем тронулся, – прошептала Майя Тихоновна. – Ну, такая потеря – брат! Это он ведь Марину сторожит, бедняжка. Слава богу, я собаку на кухне заперла с вечера. А то вообще было бы светопреставление.

– Зачем он ее сторожит? – поинтересовался Мещерский, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть спящего.

– Еще со вчерашней ночи что-то себе такое вообразил. Эх, рыцарь на пороге Прекрасной Дамы! А спит-то как, без задних ног, – она наклонилась и подняла книгу. – Ш-ш, завтра ему, сторожу, отдам. Не будите его, Сережа, пусть дрыхнет.

Мещерский взглянул на обложку: итальянская старая книга, видимо, от букиниста. Крупными буквами написано имя: БЕНИТО МУССОЛИНИ.

– Просто помешался на своем фашисте, – аккомпаниаторша держала книгу точно ядовитое насекомое. – Избаловали они его. Вот он и возомнил себе…

– Что возомнил?

– Да мало ли в его возрасте глупостей себе навыдумывают? Дело молодое, кровь-то так и кипит. А я говорила Марине, сорок раз говорила. Но разве меня кто послушал? – И она тяжело, однако на удивление бесшумно заковыляла прочь.

Шипов-младший заворочался во сне. И что-то прошептал. Мещерский напряг слух: ему почудилось, что парень назвал женское имя – МАРИНА.

Глава 15
Жесткая беседа

Сидоров не заставил себя ждать. Его потрепанные «Жигули» появились у ворот ровнехонько в восемь часов. Агахан Файруз, еще не успевший даже одеться, ворвался в комнату приятелей:

– Извините за вторжение, но там снова приехал этот офицер из полиции, вернее, милиции, простите. Привез какие-то повестки и требует, чтобы Григорий Иванович и Дима немедленно поехали с ним. Марина Ивановна крайне взволнована. Пожалуйста, пойдите успокойте ее, сделайте что-нибудь.

Приятели спустились вниз и нашли Звереву в ее спальне. Певица сидела у туалетного столика: лицо ее покрывал утренний скраб, она аккуратно убирала его специальным тампоном. Майя Тихоновна тут же расчесывала завитой парик, надетый на специальную пластмассовую болванку.

В спальне стояла спертая духота: смесь ментола, резких духов, пота, женского белья – кровать смята, простыни и одеяло скомканы – и хвои – дверь ванной распахнута настежь, и там гудит вода, наполняя ванну хвойным экстрактом.

– Сереженька, Вадим, ради бога, что… что еще случилось?! Я не понимаю? Почему они должны ехать в милицию? – Зверева резко развернулась на своем околозеркальном пуфе. – Неужели это законно – вот так ни с чего, не объясняя причин, хватать людей и везти их куда-то? Их же уже спрашивали обо всем, что еще может быть там неясного?

– Ну причина-то есть, – Кравченко едва не усмехнулся, но вовремя сдержался.

– Марина Ивановна, не беспокойтесь, сейчас мы выясним, – Мещерский был сама готовность к решительным действиям.

– Этот сыщик сказал Агахану, что они должны проехать с ним для уточнения каких-то фактов. Каких фактов? Сереженька, умоляю, узнайте, что случилось. Может, есть какие-то новости об Андрее, может… они уже нашли кого-нибудь… Пожалуйста, поезжайте с ними, помогите им. Вы знаете, что надо и чего не следует говорить в подобных случаях, чтобы не навредить себе же. Ведь Гриша известный человек в столице, у него репутация, а тут вдруг пойдут слухи, что его арестовали по делу об убийстве, да еще моего мужа и… боже, это же такой скандал!

– Но никто пока никого не арестовывает, – благодушно заметил Кравченко. – Их просто приглашают для беседы. Обычнейшая процедура.

– Обычнейшая?

– Ну конечно, Марина Ивановна. За ними же не прибыл спецназ в бронежилетах и с базукой. А прислали одного завалящего опера на драндулете. – Он аж щурился от удовольствия, наблюдая переполох – дело собственных рук. – Григория и Дмитрия отпустят часика через два. Побеседуют и отпустят.

– А Дима им зачем? – Зверева взяла салфетку и прикрыла ею лицо, промокая питательную маску. А Мещерскому представилось, что она, возможно, не желает, чтобы они увидели ее лицо при упоминании имени бывшего любовника. – Сереженька, прошу вас, поезжайте с ними, поддержите их там. Дима такой… ранимый.

– Хорошо, хорошо, я поеду. Думаю, этот милиционер ничего не имеет против, чтобы я проводил их до отдела, – заверил Мещерский, кинув многозначительный взгляд на Кравченко: мол, иди улаживай со своим «конфидентом».

– Агахан отвезет вас и подождет. Если что, звоните немедленно мне. Я свяжусь со своими адвокатами в Москве.

– Вряд ли понадобятся столь кардинальные меры, Марина Ивановна, – елейно возразил Кравченко.

Уже в гостиной он шепнул приятелю:

– Как забегали, а? Сунули мы спичку в муравейник. Ничего, сейчас Шурик тронет этого ранимого альфонса за вымя, авось тот и замычит-зателится. А ты там не больно возникай, понял? Сидоров знает, что предпринять для того, чтоб его начальство похвалило. У него свои методы, у нас – свои.

– Ты так предупреждаешь, словно Корсакова там будут пытать испанским сапогом. – Мещерский шутил, однако особого восторга от перспективы провести утро в «участке» не испытал.

– Им предстоит жесткая беседа, – Кравченко так и светился от предвкушения ее результатов. – Эх, жаль, нам такие жестокости заказаны. А то бы я ка-ак звезданул кому-нибудь из этих, сразу бы…

Мещерский уже спускался в сад.

– Александр, прошу прощения, Марина Ивановна хочет, чтобы я проводил ее брата и господина Корсакова. Вы позволите?

Опер обменялся с ним и Кравченко рукопожатиями.

– А в качестве кого вы собираетесь сопровождать этих господ? – осведомился он ехидно, но вполне дружелюбно.

– Мы с Вадимом – напарники. Моя обязанность – охрана членов семьи Марины Ивановны, – не моргнув глазом соврал Мещерский.

– Ладно, валяйте. Только столько народу в мою машину не поместится.

– А мы на своей. За вами следом.

Опер только плечами передернул: хрен, дескать, с вами. Следуйте.

Сцена проводов походила чуть ли не на суриковскую картину «Боярыня Морозова». Только вместо саней-розвальней «несчастненьких» усаживали в «Жигули» и «Хонду». Корсаков был бледен, явно нервничал, но до расспросов не снисходил.

Алиса Новлянская при всех вдруг подошла к Звереву, обняла за шею, потянулась к нему. Он чуть отстранился, потом, помедлив, вынул изо рта мятную резинку, которую традиционно жевал. Алиса слабо ткнулась губами ему в губы – точно клюнула. Что-то прошептала – он улыбнулся снисходительно и снял ее руки.

– Ах, Лисенок-Лисенок, – шепнул он Мещерскому, когда они сели в «Хонду» Файруза (Корсакову Сидоров предложил ехать в своей машине). – В сущности, она еще девчонка совсем. Очень непосредственная, ласковая. Вы не находите – она истинный тип женщин Боттичелли?

– Я? Нет… как-то не нахожу, не знаю, – бормотал Мещерский, наблюдая, как Петр Новлянский схватил сестру за руку и с перекошенным злой гримасой лицом выговаривал ей что-то.

– А я понял это сразу же в галерее Уффици. Мы с Лисенком вместе часто туда заходили, когда ездили во Флоренцию. Ну взгляните же хорошенько, разве она не подлинная боттичеллиевская пенорожденная богиня?

«Понятно, чем ты этой девице мозги компостируешь, – подумал Мещерский. – И таким голосом эту ахинею плетешь, будто и вправду… А когда она на шее у тебя прилюдно виснет – брезгуешь. Сволочь ты, Павлин Иваныч. Обязательная сволочь!»

До отдела доехали быстро, а там…

– У нас тут ЧП небольшое приключилось: тараканов в здании морят. – Сидоров вел их не к самому отделу, а к какому-то покосившемуся флигельку на заднем дворе, пристроенному к милицейским гаражам. – Так что здесь нам придется с вами разговаривать.

– Это что ж, КПЗ ваше? Или как там это у вас называется – СИЗО? – с кривой усмешкой осведомился Зверев.

– Что вы, Григорий Иванович. Это наш паспортный стол. И участковые у нас тут находятся, когда сутки дежурят. А вот мой коллега, – Сидоров кивнул на поджидавшего их на крыльце молодца в форме. – Пройдите к нему в кабинет, Григорий Иванович. Да не волнуйтесь вы! Пара-тройка вопросиков всего к вам будет. А вы, уважаемый, – теперь Сидоров ослепительно улыбался Корсакову, – сюда, пожалуйста. В это вот помещеньице. А вы, будьте ласковы, – он отстранил рукой Файруза, – или в коридорчике обождите, а лучше на свежем воздухе. А еще лучше бы…

«Убрались к чертовой бабушке, – мысленно продолжил Мещерский. – Дудки тебе, Шурик».

– Пойдемте, Агахан, не будем настаивать, – Мещерский вежливенько повлек за собой упиравшегося секретаря. – Посидите в машине, а я потом пойду и все узнаю. Словом, Марина Ивановна будет в курсе всего, здесь происшедшего.

И действительно, выждав минут пять, он вернулся к флигелю. Открыл фанерную дверь на тугой пружине и очутился в коридоре, куда выходило шесть измызганных дверей. Оглянулся, ну и нищета! Характерная, впрочем, для большинства провинциальных кутузок.

На двери первого кабинета красовалась приколотая ржавыми кнопками бумажка: «Паспортный стол. Прием с 12 до 16 по понедельникам и четвергам, остальные дни – с 10 до 14».

– Вы не имеете права говорить со мной таким хамским тоном!

«Корсаков визжит. Уже. Что он там с ним делает? Лупит, что ли?» – Мещерский подкрался к двери, за которой теперь глухо бубнили два голоса. Поминутно озираясь, приник к ней ухом: что там происходит? Отчего любовничек так взвился? К сожалению, эта дверь, в отличие от входной, отличалась лучшей звукоизоляцией. Оставалось только переминаться с ноги на ногу и гадать, что творится в кабинете. А там…

– ВОТ, МИЛ ДРУГ, НАМ ВСЕ ИЗВЕСТНО. – Едва только они уселись – Корсаков на старый клеенчатый стул в узком закутке между подоконником и облезлым сейфом, смахивавшим на поставленный торчком гроб, а Сидоров за гладкий и пустой письменный стол с поцарапанной столешницей, – опер двинулся в лобовую атаку без всяких там вступлений и подходов, психологических комбинаций и логических ловушек, а по-простому, напрямик через лес и глухие болота: – Учти, чистосердечное признание и по новому УК – самое веское из смягчающих обстоятельств.

Корсаков потрясенно молчал.

– Ну? Усек? Тогда я слушаю вас внимательно, Дмитрий… – Сидоров достал из среднего ящика пухлый блокнот и полистал его. – Дмитрий Анатольевич, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения, русский, образование высшее, уроженец города Люберцы Московской области, военнообязанный, постоянного места работы не имеет, а имеет профессию музыканта и музыкального критика – чудно, я о таких профессиях что-то не слыхал прежде. Ну да ладно, сейчас много всего нового… Ну? – он блеснул белозубой улыбкой.

– Что?

– Не понимаешь меня?

– Нет.

– Или отказываешься понимать?

– А что именно я должен понять? – Корсаков стиснул в кулаки крупные руки, костяшки его пальцев побелели. – Что вообще тут происходит? Объясните.

– А то происходит, что я возьму вот этот квиточек, – Сидоров снова потянулся к ящику, – видишь, это документик такой? Очень неприятный документик – протокол о задержании подозреваемого называется. Поставлю вот здесь сегодняшнюю дату, время – восемь сорок пять, твою фамилию, имя, отчество…

– Да за что меня задерживать?!

– А ты не знаешь?

– Нет и… и вы не имеете права мне тыкать.

– Не имею права, – Сидоров горько вздохнул. – А ты пожалуйся на меня. Давай-давай. Ну? Если желание сохранится… после суда.

– После какого суда? За что меня судить?!

– ЗА УБИЙСТВО.

– За убийство?! АНДРЕЯ?!

Сидоров кивнул. И тут его оглушил тот самый крик, который был слышен даже в коридоре:

– Вы не имеете права говорить со мной таким хамским тоном! Вы… вы что… совсем уже… совсем… Я не убивал его. Вы… да вы просто издеваетесь! Какие у вас доказательства есть, чтобы бросать мне в лицо такие обвинения? – Лицо Корсакова покрылось бисеринками пота. Крашеная челка упала на глаза, он отбросил ее, запустил руку себе в волосы. – Такие чудовищные нелепые обвинения?!

Сидоров молча наблюдал за ним.

– Значит,вы лично никого не убивали? – осведомился он.

– Простите, но мне дико даже обсуждать это… отвечать на такие вопросы! Я? – Корсаков подался вперед. – Почему вы именно меня подозреваете? Почему? Что я такого сделал?

– Разве в то утро вы не находились рядом с убитым, Дмитрий Анатольевич?

– С Андреем? Нет! Я же вам сказал тогда. Ну, не вам, а этой женщине-следователю, – Корсаков кусал губы. – Мы действительно собирались на озеро лодку ремонтировать. Еще с вечера договорились – за ужином все это слышали. Я утром встал пораньше. Ждал их за завтраком.

– Кого «их»?

– Андрея и Егорку – его брата. Мы втроем хотели идти. Андрей пришел, сказал, чтобы я чуть подождал.

– Снова подождали?

– Ну да, завтракали еще все, а Егора не было и…

– Его брата не было?

– Не перебивайте меня. – Корсаков произнес это тихо-тихо. Было видно, что от волнения и негодования он еле владеет собой. – Я не знаю, где он был, не видел его до самого обеда.

– Брата? Или самого Шипова?

– Нет, Андрея я видел. Вы еще к нам тогда приезжали за этими двумя – за Кравченко и Мещерским. Я видел, как Шипов с вами разговаривал у ворот.

– Это и я видел, – усмехнулся Сидоров. – Ну? Мы уехали, а ты… что ты стал делать потом?

– Ничего. Андрей сказал, что ему надо о чем-то переговорить с женой, что-то насчет отъезда…

– Отъезда? Это что-то новенькое. Он собрался уезжать?

– Не знаю, н-нет вроде бы… Но слово это самое было, я его помню. И он поднялся наверх к Марине. А я ждал его в саду. Потом минут через пятнадцать он спустился и сказал, что с ремонтом лодки, наверное, сегодня не получится: «Не надо начинать что-то хорошее в такой день» – так он сказал. Я еще предложил: «Давай я один там все налажу – это же несложно, новый мотор поставить, а то все лодку ждут кататься и…» А он сказал: «Без меня не трогай». И ушел.

– И куда же?

– Откуда я знаю? Я сидел в саду, а он пошел за дом, кажется. Там у нас тоже есть где позагорать, туда, наверное.

– А ты, парень, пошел следом. Так?

– Да нет же! За ним Петька пошел, а я остался. – Корсаков снова отбросил со лба упавшую челку. – Зачем мне было идти за ним, если мы не собирались на озеро? За ним пошел Пит. Да вы его спросите!

– Спрошу. Гражданина Новлянского Петра Станиславовича допросят в прокуратуре как свидетеля. Пока же мы говорим с вами, Дмитрий Анатольевич. – Сидоров откинулся на спинку стула. – Господин Корсаков. Вольно ж всяких брандахлыстов господами именовать, а? Что глядишь, взглядом меня насквозь прожигаешь? Думал, я эти твои сказки венского леса тут намерен и дальше слушать? Лодочный мотор, завтрак, пришел-ушел… Нет, ты вот что лучше мне скажи, Димочка, пока я этот вот документик не заполнил: Шипов знал, что ты спал с его женой? Знал, ну?!

Корсаков вскочил точно ужаленный. Его массивная фигура нависла над опером. Еще минута, и, казалось, он обрушит на голову своего мучителя ветхий стул.

– Сядь! – Сидоров и бровью не повел. – Кому сказал! Распрыгался, пианист. Руки побереги – еще пригодятся на рояле-то бренчать.

– Вы… вы мне омерзительны. Вот что. – Корсаков сел на стул.

– А ты что ж, и вправду думал, что ваши про твои амурные художества молчать станут? – Сидоров цинично усмехнулся. – Мне еще тогда про тебя все выложили. Усек?

– Кто?

– Кто? А ты догадайся. Ну, я жду – ответа жду. Шипов знал про твои прежние отношения со Зверевой? Про вашесожительство?

– А вы у него спросите!

– Не надо мне дерзить, Димочка. И вообще, не дерзить тебе надо, а глубоко задуматься, крепко.

– Над чем? – Корсаков уже взял себя в руки, даже вроде трясти его стало меньше.

– Ну как же, жил ты с такой шикарной женщиной припеваючи. Потом получил под зад коленом, а она наследство оформила и вышла замуж. Потом ты в ее дом приперся – звано или незвано – установим, а потом мужа ее зарезали. Ну, тебя ни на какие полезные догадки эта последовательность событий не наталкивает?

– Нет.

– А меня очень даже. – Сидоров облокотился о стол. – Больше скажу: показалось мне, что дело это хоть и громкое отчасти, но проще пареной репы. Ну, скажешь, куда нож дел? Выбросил, что ли? Куда? На выходах показать сможешь?

Корсаков стукнул себя по колену.

– Да вы что! В чем вы меня подозреваете? Я что – ненормальный совсем уже? Да с какой стати мне было убивать Андрея?!

– С такой стати, что тебя – вон, а его – в загс.

– Да это я от Марины ушел! Я, я! – Корсаков снова вскочил. – У нас с ней действительно… было. Ну было и прошло. Кончилось все. Давно. Точку мы на этом поставили. Я поставил, сам, потому что…

– Ну да, характерами не сошлись, – фыркнул Сидоров.

– Я собрался изменить свою жизнь. – Корсаков вытолкнул это из себя как бы через силу. – Понимаешь ты это или нет, кретин пустоголовый? Поэтому с Мариной мы и расстались. Хотя все, что нас связывало, кончилось еще раньше. Ушло и… Но мы все равно остались друзьями. – Он сглотнул какой-то ком в горле. – Она же удивительная, редкая. С ней ведь невозможно не быть друзьями. – Это прозвучало горько-насмешливо. – С Андреем ей больше повезло, чем со мной. Вот и все.

– Нет, не все. А ведь заговорил-таки. – Сидоров слушал внимательно. – Итак, повторяю вопрос в третий раз: Шипов знал про вас?

– Вы же говорите: про нас вам все выложили. Что же меня спрашивать?

– Да или нет?

– Ну да, да!

– Ну и как же он реагировал?

– Никак. Верней, нормально. Как можно реагировать на того, кто уже не представляет для твоей жены никакого интереса?

– А ты, значит, уже интереса не представлял?

– Она… она – великая женщина. – Корсаков выпрямился. – И в чувствах своих свободна. Она никогда не возвращается к тому, что для нее уже в прошлом. Она новое ищет. И находит. А отработанный материал ей не нужен! Она… это только пес на свою блевотину возвращается, его судьба такая, а мы…

– Прекрати истерику. – Сидоров поморщился. – Словечки тоже – «пес», «блевотина», а еще культурный. Ты ж все-таки с ней любовь крутил, охи там, вздохи, а теперь… Сколько вы с ней жили?

Корсаков молчал.

– Ну?

– Полтора года.

– За границей?

– Я приезжал к ней, когда она этого хотела.

– А кто платил? Кто твои вояжи в Италию, в Швейцарию оплачивал?

Корсаков опустил глаза, на щеках его заходили желваки.

– Молчишь, – Сидоров придвинулся ближе. – То-то. Обычный рядовой альфонс. А гонору-то!

– Не смейте со мной так… так разговаривать. Я ее любил. И она меня. Деньги тут никакой роли не играли.

– Да? Как же! Будь это тетя Мотя с ткацкой фабрики, не очень бы ты с такой переспелкой роман завел. А с мировой знаменитостью – рады стараться. Любовь! А что же она тебя в загс-то не пригласила?

– Тогда ее муж был еще жив.

– Ну-ну, а когда он почил, так сказать, что же вы тогда не захотели все узаконить? Или ты хотел, а она не очень?

– Я не хотел! Я! Потому что… – Корсаков вдруг запнулся. – В общем, в моей жизни многое уже изменилось.

– И что же изменилось?

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

– Чтой-то вдруг? А если я бланк заполню и конвой вызову?

– Да вызывайте! Вызывайте, ну! Идиот! – Глаза Корсакова сверкнули. – Только учти: это тебе так не пройдет – невинного человека в камеру бросать. Совсем оборзели! Попробуйте арестуйте меня, я… я голодовку объявлю, и пока в камеру не войдет судья или прокурор и не скажет, какие есть доказательства моей вины в том, что я не делал, я…

– Ладно, потише ори. Зачем ты сюда заявился, если у вас со Зверевой все давно закончилось?

– Мы по-прежнему друзья. Она так хотела. А друзья имеют правило приходить на помощь в трудную минуту.

– Неужели? Как сентиментально. И у кого же из вас эта трудная минута настала? Кто кому помочь собрался? – Сидоров достал из кармана пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. – Ей четвертый муженек надоел? И ты решил помочь избавиться?

Корсаков хрустнул пальцами. На лице его отразилась борьба: он решался сказать что-то, видно, очень для себя важное.

– В сентябре, только не сейчас, а… два года назад, – он снова сглотнул, – в сентябре в автокатастрофе…

– Ну что в автокатастрофе?

– На двадцать третьем километре Ленинградского шоссе погибла моя жена Корсакова Наталья Николаевна, – он опустил голову. – И мой двухлетний сын. Они ехали в Шереметьево на такси встречать меня. Ваню не с кем было дома оставить, и Наташа думала… что я буду рад… рад его увидеть. Поэтому и взяла с собой. А в них врезался дачник на «Москвиче» – у него стало с сердцем плохо прямо за рулем и… Там все погибли: и мои, и таксист, и этот старик… Все. В ГАИ мне потом сказали – несчастный случай. Судьба. А я их не дождался в аэропорту – думал, не приехали встречать, поймал частника и по Ленинградке до Москвы… А там авария на шоссе. «Скорая» с мигалкой. Я вышел – там пробка была на дороге, вышел посмотреть и… и увидел, как их забирали. У Наташи все лицо было осколками изрезано, я ее сначала даже не узнал. А сын… – он закрыл лицо рукой.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Сидоров затушил сигарету – раздавил о стол, точно таракана. Бросил окурок на пол. Он прятал глаза.

– Сентябрь для меня такой месяц… тяжелый. Я себе места не нахожу. – Корсаков говорил теперь словно сам с собой. – Все думаю: почему такое со мной случилось? Именно со мной? За что? А Марина – она понимала, как мне больно… Вернее, не понимала, но все равно хотела помочь. Вполне искренне. И она позвала меня, ну чтоб я не был один, сам с собой в этом сентябре. И я был рад, что она меня сама позвала.

Сидоров встал, подошел к окну, налил из графина воды в мутный стакан. На Корсакова он по-прежнему не смотрел.

– На, выпей.

– Не надо мне ничего.

– Выпей, говорю, вон побелел даже весь.

– Пошел ты.

– То, что ты мне сейчас рассказал, парень, конечно, грустная история. – Опер взболтнул воду в стакане и полил засохший кактус на подоконнике. – И поверь, мне очень жаль, что… что тебе довелось такое пережить. Такой ужас. Но дело все в том, что это два года назад было, а Шипова убили – и четырех дней не минуло. И я не вижу причины, почему бы тебе, как теперь оказалось, человеку вдовому, свободному, не вспомнить о том, что…

– Пошел ты! – Корсаков дернул головой так, что едва не стукнулся затылком о сейф. – Я тебе… как человеку… как нормальному человеку рассказал о том, что я… а ты… как подонок последний…

– Я выслушал, и поверь – соболезную тебе, Дима, не дай бог никому ребенка потерять.

– Пошел ты со своими соболезнованиями! Ну сажай меня, арестовывай, я больше все равно ничего не скажу. Я его не убивал! Не убивал! И доказательств у тебя никаких нет, потому что… потому что их вообще против меня быть не может – я его не убивал!

– Ну, не убивал, и чудесно. Зачем так нервничать? – Сидоров вернулся к столу и убрал свои бумажки в ящик. – Видишь, как мы с тобой обстоятельно поговорили? Многое друг о друге узнали. И хорошего и грустного.

– Я одно узнал: какой ты подонок, что так с людьми обращаешься.

– Не надо оскорблять представителя власти при исполнении.

– Пошел ты, представитель власти! – Корсаков был взбешен.

Сидоров покачал головой:

– Ай-яй-яй, а еще интеллигентный человек. Музыкант, пианист, продюсер. Да я, может, живого музыканта первый раз вижу. А ты так… и вы так себя ведете. Шесть раз уж меня послали. А я – заметьте – ни одного черного похабного слова вам за всю нашу беседу.

– Да лучше бы ты орал тут на меня, чем так издеваться!

– Разве недоверие – это издевательство? – Сидоров холодно улыбнулся. – А что ты сам сделал, чтобы это недоверие разрушить, а?! – рявкнул он вдруг так, что в окне звякнула фрамуга. – Что? У вас человек убит, считай что в доме, а вы? А ты? Ты хоть чем-то помог следствию? Хоть пальцем о палец ударил, сообщил следствию что-нибудь путное? Заладил, как попугай, про какой-то лодочный мотор! Где ты был с десяти до двух часов в тот день? Ну?!

– Нигде. То есть… как обычно – в саду, в доме. Хотел в город съездить, кое-что купить надо было, но не поехал.

– Почему?

– Не знаю. Жарко было. Просто загорал, ну и разморило.

– Разморило его! А остальные? Кого ты видел? Кто чем был занят?

– Не помню… нет, погодите-ка… – Корсаков торопился теперь так же, как и Сидоров. Гнев, выплеснутый им после рассказа о пережитой трагедии, которая не произвела на сыщика особого впечатления, теперь сменился какой-то лихорадочной угодливостью. Так любой, слабый духом человек, у которого отсутствует алиби и которого начинают подозревать в таком тяжком преступлении и грозят немедленным арестом, старается словно бы задобрить следователя: рассказать ему о том, что и другие могут без всяких колебаний быть втянуты в этот проклятый круг подозрений, угроз, недоверия и страха. «И другие тоже, почему только я?!»

Сидоров на такой эффект и рассчитывал и поэтому жал теперь на свидетеля, из которого так и не удалось сделать пока «подозреваемого номер один», вовсю:

– Ну? Я жду, кого ты видел? Кроме Новлянского, который ушел за дом вместе с Шиповым? Зверева видел? – он кивнул на стену.

– Нет. Они вроде бы с Алисой на озеро ходили.

– Откуда тебе это известно?

– Майя Тихоновна сказала. Хотя нет, это еще до завтрака было.

– Так, информация гражданки Даро Майи Тихоновны, так и запишем. А она сама что делала?

– Я не знаю. Может, на кухне была или где-то в саду…

– А брат Шипова Георгий так до самого обеда и не появлялся?

– Нет.

– Но потом, когда уже стало известно о смерти, он говорил, как провел тот день?

– Мне – нет.

– А вы с ним что – не дружите?

Корсаков пожал плечами.

– Не так он, значит, свободомыслящ, как его брат-всепрощенец, – усмехнулся Сидоров.

Корсаков упорно молчал.

– Ну а что делал этот ваш секретарь?

– Файруз появился раза два в саду. А потом куда-то уехал на машине.

– Куда?

– Он мне не докладывал. Спросите у него сами.

– Когда он вернулся?

– Незадолго перед тем, как на дачу приехала милиция.

– Если потребуется, подтвердишь на очной ставке, что Файруз уезжал на машине и ехал по шоссе в то самое время, когда там убили Шипова?

– Но он мог по другому шоссе ехать в город! Спросите у него сами.

– Спросим. Но ты подтвердишь?

– Да, – Корсаков опустил голову. – Да, да!

– Не ори.

– Значит, вы нас в убийстве подозреваете? – Корсаков смотрел теперь на сыщика. – Нас? С самого начала? А про сумасшедшего вы нам солгали? Специально?

– Мы привычки такой не имеем – лгать. – Сидоров прищурился. – Это вы вот любители… Сумасшедший сам по себе, вы – сами по себе. Когда его поймаем, и с ним все разъясним, а пока… Можешь своим там передать открытым текстом: я это дело раскрою во что бы то ни стало. И на все эти там ваши звания, известность и славу мне плевать с тридесятой колокольни. Пока у меня Генеральная прокуратура и ГУУР это ваше дело не очень-то и затребовали – своих, видимо, в столице выше крыше, ну, значит, это мой крест. И ежели мне для дела по-свойски с кем-то потрепаться придется, как вот с тобой сегодня, то… А там жалуйтесь на меня хоть в ООН. Граница – вон она, через болота. Так что дальше границы меня не пошлют, а разжаловать-то – у нас тут все равно работать некому. Так что – жалуйтесь. Тут человек убит. Зарезан, как кролик. И все на моем участке. А вы ни на грош следствию помочь не хотите. Что я с вами, цацкаться буду?!

Мещерский едва успел отскочить от двери: Корсаков, видок был у него – краше в гроб кладут, вылетел из кабинета точно пушечное ядро.

– Вам плохо, Дима? – участливо осведомился Мещерский. – Он что, плохо с вами разговаривал? Грозил? Что вы ему сказали?

– Поехали отсюда! – Корсаков стиснул его руку. – Это просто ненормальный. Маньяк. Представляете, он обвинил меня в том, что я убил Андрея! Вот так взял и без всего – словно кнутом по лицу. Сказал: мы все для него – нули, он нас всех подозревает в убийстве и… Господи боже, никогда не думал, что мне захочется въехать кому-то по зубам! Но я… я просто растерялся от неожиданности.

– Если бы вы его ударили, вас бы точно арестовали за хулиганство. – Мещерский быстро потащил его к выходу. – Тише, он же все слышит! Поехали, а то он еще передумает. Неужели и с Григорием Ивановичем так беспардонно посмеют обращаться?

– Они и его подозревают, – сообщил Корсаков. – Всех, он же сказал. Всех, кроме…

– Кроме?

– Да кроме вас и Вадима. Можете считать, вам крупно повезло, что вы оказались тогда в милиции. – Корсаков покачал головой и вымученно улыбнулся. – А я думал, что алиби только в детективах бывает нужно. А получается, кто его не имеет…

– Глупости все это. Заранее подготавливают себе алиби только самые недалекие умы. Даже в детективах. – Мещерский тоже улыбнулся в ответ.

– Да?

– Точно, – Мещерский уже открывал дверь. – Стопроцентное алиби – это самый веский повод к подозрению. Парадокс, скажете? По крайней мере я так считаю. Это искусственное нагромождение причин и следствий, которые вроде бы опровергают возможность конкретного лица совершить что-либо в конкретном месте в установленные временные рамки, но…